У подножия алтаря

Вся эта история с бедрами Нила тянется, по ощущениям Эндрю, целую вечность. Лежа в холодной постели в квартире, которую они с Нилом выбрали вместе еще летом, когда Эндрю только переезжал в Нью-Йорк, он тысячу раз к ряду прокручивает в голове изображение на фотографии, которую получил перед сном. На ней нет ничего даже приблизительно соблазнительного, ничего намеренно пошлого — Нил в постели с ноутбуком на коленях и выражением побитого щенка на лице, потому что он не успевает закончить эссе по истории к завтрашнему утру, а Кевин до сих пор обижается на него за бог пойми что в этот раз, поэтому добросердечной помощи ему не светит. Эндрю уже помогал ему на этой неделе с презентацией по литературе, и у него тренировка в семь утра, поэтому он просто заставляет Нила благоразумно лечь спать. На это уходит сообщений пятьдесят, но бегунок со строчкой «печатает», наконец, потухает, и Нил больше не отвечает, даже если Эндрю что-то спрашивает. А игнорировать его Нил не умеет, поэтому точно отрубился. И Эндрю вообще-то самому не помешает выкинуть все из головы и поспать, но странное, въедливое наваждение все никак не проходит. В памяти снова всплывает фотография — недовольное, сонное лицо замученного выпускника университета Пальметто, растянутая черная толстовка, которая когда-то принадлежала Эндрю, оборванное изображение длинных, сильных ног, ниже коленок скрытое одеялом, а до кромки коротких домашних шорт выделяющееся на покрывале золотистой, гладкой кожей. Упругой, мягкой, идеально ложащейся под его бледные ладони кожей — Эндрю достаточно раз касался ее, чтобы помнить об этом в мельчайших деталях. Ему и раньше нравились бедра Нила, признаться в этом гораздо проще, чем в том, что он терпит их обладателя не просто по доброте душевной. Это безопасная территория, потому что бедра Нила не понравятся только слепому, а у Эндрю проблем со зрением нет. Просто настойчивость, с которой жалкий кусок обнаженной кожи третирует ему мозг, начинает пугать. Они ведь виделись только две недели назад — ходили вместе в парк, целый час выбирали Нилу новые наколенники в спортивном магазине, вечером Джостен уломал взять его с собой на тренировку, а потом, стоило им оказаться дома, оседлал Эндрю прямо на диване в гостиной, впиваясь трясущимися пальцами в его плечи и смотря мокрым, жадным взглядом, от которого самому хотелось выть. У Аарона как-то раз хватило смелости пошутить про спермотоксикоз, раз им с Нилом придется выдержать целый год на расстоянии, но Эндрю самонадеянно предполагал, что для того, чтобы ему начало всерьез сносить башню, понадобится что-то приличнее трех недель. Не говоря уже о том, что сам факт полнейшего помешательства на ком-то вроде Джостена наносит его богатой биографии непоправимый урон. Дальше становится хуже. Разумеется, не обремененный навыками соблазнений Нил ни о чем не догадывается и без задних мыслей заваливает его селфи с тренировок, кадрами случайных кошек на улице и фотографиями своего ужина. А еще они созваниваются по скайпу несколько раз в неделю, и к ужасу Эндрю, на смену домашних треников, которые Нил обычно надевает в общежитии, приходят эти отвратительно короткие шорты, в которых от шорт одно только название и которые делают ноги Нила просто бесконечными. Не способный и минуты выдержать в одном устойчивом положении, Нил меняет десять поз к ряду, пока рассказывает, как Ваймак пытается вбить новеньким лисам в голову хотя бы немного мозгов, и ноги его при этом добрую часть времени оказываются задраны чуть ли не выше головы. Эндрю слушает вполуха или выпадает из реальности вообще — все потуги сосредоточиться уходят на то, чтобы сдержать рявканье с приказом угомониться уже и перестать доводить его до ручки. Нил разваливается перед экраном, утыкаясь подбородком в коленку правой ноги, а левую отводит в сторону, и Эндрю кажется, что перед ним не живой человек, а гребаный стол из деликатесов, от одного вида которых слюна во рту распространяется, как лесной пожар. В голове услужливо всплывают воспоминания о том, как выглядят следы-полумесяцы от его зубов и губ на нежной коже с внутренней стороны чужих бедер. — Эй, ты слушаешь? — Нил хмурится, приближаясь к камере. Под этим углом лицо у него становится почти мультяшное — гигантские глаза, веснушчатые щеки, губы растерянно приоткрыты, а потом слегка надуты, как будто он всерьез беспокоится. Каждый раз, когда Эндрю смотрит на него, ходячее воплощение восьмого чуда света, без возможности прикоснуться, приходится сдерживать в себе ненасытное чудовище – смесь из ревности, жадности и страха, – которое убеждено, что, если его не будет рядом, кто-то непременно отберет это наивное, безмозглое создание, понятие не имеющее, какой эффект оно оказывает на людей вокруг. — Нет, — признается Эндрю, и глаза его, неотрывно следящие за движением мышц на чужих ногах, наверняка напоминают пьяную поволоку, — ты говорил про Моро и его ручного лабрадора. — Вспоминает Эндрю последнее, за что было способно уцепиться сознание до тех пор, пока окончательно не уплыло в сторону подсвеченной ночником кожи на крепких, беспрерывно ерзающих конечностях. Ради бога, можно хотя бы сейчас не вспоминать о том, насколько гибким тело Нила умеет быть при яром желании. — Это было пятнадцать минут назад, — с подозрением уличает его Джостен, но обвинительного тона в его голосе не слышится: в глазах у него, наконец, загорается что-то похожее на интерес и понимание. — Через неделю у меня практика, пар не будет. Новенькие Лисы поедут с Ваймаком и Эбби к озеру. — Я смогу забрать тебя только после шести, — тут же сообщает Эндрю. На секунду в голове мелькает идея просто прогулять тренировку, но если Нил узнает, то ни за что ему не спустит это с рук и проест всю плешь. Нет, не отчитает и даже слова в укор не скажет, но смотреть будет так, что Эндрю сам на стену полезет. — Могу сам доехать и подождать тебя, — предлагает Нил, смотря при этом так честно, как будто не ищет малейшего повода попасть к нему на тренировку. Эндрю вздыхает и соглашается без лишнего сопротивления — рано или поздно ему все равно придется перестать ненавидеть себя за то, что он готов стереть половину населения планеты Земля, лишь бы Джостен улыбался так, как сейчас. В понедельник Нил и правда появляется на тренировке, но не один — из такси за ним вываливается сначала светящаяся лоском Элисон, а затем улыбчивая Рене, которой хватает совести выглядеть слегка виноватой. Нил тут же жадно хватает его за ладони, сжимая сильно и отчаянно, и явно старается не дать затапливающему изнутри восторгу излиться на его лицо при всей команде — Эндрю по сверкающим, блестящим глазам видит, как неуемная, бешеная энергия в его любовнике растекается по проворному, быстрому телу легкими зарядами тока, концентрируясь в местах, где их кожа соприкасается, горячим теплом. Эндрю не выдерживает, притягивает к себе в резком и смазанном подобии объятия, потому что просто смотреть, когда жаркое, просящее тело на расстоянии вытянутой руки, невозможно. Необходимость ощутить чужое сердцебиение пересиливает все его принципы, все нормы и приличия, все, что когда-либо имело смысл, сдается без боя под напором лазурных глаз, которые затоплены таким желанием и отчаянием, что его на секунду пробирает лихорадочной дрожью. — Может, нам разогнать народ, чтобы вы могли уединиться? — В голосе Рейнольдс отчетливо сквозит насмешка и нескрываемое любопытство — Эндрю убежден, что она до сих пор устраивает споры со старыми лисами, используя их с Нилом в качестве источника наживы. Он бы не удивился, узнав, что она уже успела заснять их и выложить фото в общий чат. С нее станется проситься ночевать к ним в квартиру. Нил легко, почти эфемерно мажет теплыми, сухими губами по его щеке — обещание большего, но не сейчас и не при свидетелях. — Прости, мы встретились в аэропорту, — тихо выдыхает Нил вместо приветствия. В глазах у него до сих пор плескается мутное, влажное желание, и поэтому кажется, словно он не до конца себя контролирует и если Эндрю уберет руки с его пояса, Нил непременно рухнет вниз, на жесткий, холодный ламинат и расплывется по нему вязкой, текучей субстанцией. Раньше Эндрю думал, что со временем это пройдет, что Нил приноровится к собственному телу, открывшему в себе способность к возбуждению, не смешанному с тревогой и виной, но всякий раз, когда пальцы Эндрю давили чуть настойчивее, а губы напирали чуть глубже, Нила уносило, будто от особенно мощного прихода. — И Рене сказала, что… — Я знаю, — обрывает Эндрю невнятные попытки объяснить ситуацию. Рене еще вчера утром предупредила его, что они летят в Нью-Йорк, потому что у Элисон презентация новой коллекции, и черт его дернул согласиться встретиться. Он наивно полагал, что присутствие рядом хорошо знакомых и довольно искушенных в попытках вывести его из себя людей поможет сдержать эту гигантскую, пугающую лавину эмоций, которая после долгого перерыва накрывала с головой так, словно Эндрю оказался в эпицентре стихийного бедствия, которое за собой непременно волочил Нил, где бы и с кем он ни оказывался. Однако загадывать, делать предположения, даже надеяться на что-то, касающееся этого олицетворения катастрофы в его руках, дело гиблое, и Эндрю пора бы уже смириться с этим. Поэтому когда Элисон сообщает, что они с Рене прошвырнутся по магазинам в торговом центре неподалеку, а затем потребуют с Эндрю экскурсию по местным клубам, он едва вслушивается в их слова. Замечание тренера «заканчивать уже и отыграть свой сет, черт возьми, Миньярд» тоже пролетает мимо. Даже приглушенное «Господи, он реально превратил монстра в ручного котенка» от стервы Рейнольдс не вызывает такой же ярости, как раньше — наверное, это потому, что поглаживающие руки Нила на его плечах пробивают статическим электричеством до самых костей, а родной запах селит в голове сладкую дымку. На секунду Эндрю задумывается, каким гребаным образом возможно, чтобы присутствие одного человека одновременно усмиряло внутри все страхи, сомнения и злобу, и вырывало на их место чувства, которые он с таким усердием пытался в себе похоронить последние лет десять. — Я подожду на трибуне, — обещает Нил, в последний раз сжимая ладонь на его предплечье. Затем хватает рюкзак, в который наверняка уместил то, что первое вывалилось из шкафа, и оставляет Эндрю с маленьким сердечным приступом, когда вновь заставляет привыкать к дыханию, которое не смешивается с его собственным. И Эндрю понимает, что все очень-очень плохо, гораздо хуже, чем раньше, потому что он зависает на созерцании чужой задницы в потрепанных, растянутых джинсах настолько сильно, что Майку — сменяющему вратарю — приходится несколько раз махать ладонью перед его застывшими, голодными глазами. После тренировки, остаток которой проносится, словно в мутном сне, он наскоро принимает душ и заталкивает Нила на заднее сидение «мазерати», стискивая податливое, гибкое тело везде, куда только может дотянуться. Через пять минут шея Нила разукрашена так, словно он угодил в логово москитов, через десять — с него содраны и свитер, и футболка, а под приглушенным светом уличного фонаря кожа его золотится от влажных следов языка, которыми Эндрю пытается очертить редкие веснушки, шрамы и родинки. Он долго и сосредоточенно — мучительно, судя по задушенным всхлипам сверху, — водит сильными ладонями по чужим ногам, пытаясь понять, выудить, выпытать, за что они терзали и истязали его последний месяц. За какие грехи ему достается, за что так жестоко карать его? Почему ему приходилось, как подростку в пубертате, кончить хотя бы раз перед тем, как предпринять попытку выкинуть их из головы буквально на пятнадцать минут; почему он ежедневно не мог отделаться от изображения того, как они выглядят, когда оказываются закинуты на его плечи; почему голос Нила поднимается на октаву, а то и выше, превращаясь в оружие массового поражения, всякий раз, когда Эндрю проводит языком по нежной, чувствительной коже на внутренней их стороне. Сто тысяч почему, и один единственный ответ, который растекается под его руками горячей, сладкой патокой, выстанывая его имя так, будто это единственное существующее слово на земле. Едва слышную музыку в салоне и их смешанное, рваное дыхание прерывает резкая телефонная трель. Эндрю лишь чудом не выбрасывает мобильник в окно, на пустую, темную парковку. — Это Элисон, — хрипит Нил, щурясь от яркого света на экране смартфона. Ему хватает выдержки, хватает наглости сжимать в руках телефон и думать о чем-то помимо узкого пространства машины, в котором они заперты наедине с буйным, острым помешательством. Нил Джостен, этот гребаный без пяти минут девственник, берет себя под контроль быстрее Эндрю, который выгрызал себе право на умении сдерживаться большую часть жизни, а теперь не может вернуть себе здравый рассудок, потому что одержим новой формой смертельного, разрушительного заболевания, которое в порыве издевки решило принять форму самого красивого человека, которого ему только удосуживалось встречать. Нил хлопает глазами, как обычно доверчиво и открыто — хватает совести делать вид, словно он и правда не понимает, что Эндрю в шаге от того, чтобы диагностировать себе острую форму шизофрении по его вине. — Уверена, ты притащил с собой только безразмерные худи Миньярда и столетние треники, — Элисон впихивает в руки Нилу пакет из модного бутика, стоит только подъехать по адресу. Эндрю бы в жизни не стал подрабатывать личным шофером для, черт возьми, Рейнольдс, но Нил попросил захватить их по дороге в клуб. Кевин обещал встретить их через час, и Эндрю ничего не хочется сильнее, чем сбагрить гостей на его попечение и увезти Нила домой, разделав его на сладкие, лакомые кусочки. Стоит им переступить порог клуба, Элисон затаскивает Нила в кабинки туалета, а Эндрю и Рене лениво обмениваются новостями, которые не получили освещения за последнюю неделю, пока заказывают выпивку и ждут Кевина. От нетерпения у Эндрю едва не валится из рук поднос с напитками — все его озлобленное, ненасытное существо, которое дорвалось до желаемого, теперь вопит и крушит всё на своем пути, если этого самого желаемого не наблюдается поблизости. Через несколько мгновений Эндрю полярно меняет мнение и уже не знает, что хуже — сгорать от ожидания или захлебываться в собственной похоти от одного вида высоких прорезей на чужих джинсах в обтяг. На Ниле шелковая черная рубашка, затянутая на поясе, и его, кажется причесали, но Эндрю не смог бы точно сказать, потому что настойчиво прожигает взглядом узкие дыры в ткани, из-под которых выглядывает раскрашенная ультрафиолетовым светом софитов кожа. Ему кажется, что они повсюду — прорезь на бедре, на колене, на щиколотке, а когда Нил оборачивается, чтобы помахать Кевину, то они резко удваиваются, и самая мерзкая, самая похабная и безобразная — сзади, прямо под правой ягодицей, в складке. Если пропустить сквозь нее пальцы, они тут же уткнутся в мягкую, лоснящуюся и отравляющую сознание плоть. Эндрю уверен, что не выдержит, если прикоснется — остервенело дернет жесткую ткань, чтобы она разошлась, расползлась дальше, чтобы оголила аппетитную задницу и оставшуюся часть бедра, и уже тогда можно будет вцепиться в беззащитную кожу зубами, пометить языком каждый сошедший засос, восстановить их с внимательной дотошностью — Эндрю в мельчайших деталях помнит, куда и когда ставил их. Ему нельзя пить, ему уже достаточно, это он хорошо понимает, когда Нил утягивает его от общего разговора в компании на танцпол, выглядя при этом одновременно обеспокоенно и взбудоражено. — Все хорошо? — Жаркий шепот на ухо почти спускает тормоза. Эндрю хватается за него не столько потому, что хочет, сколько потому, что с трудом стоит на ногах. Он бы списал все на алкоголь, на то, что давно не пил и не был в таком людном месте, но он не любитель себя обманывать — вина за интоксикацию организма всей своей тяжестью красуется на плечах человека, уткнувшегося холодным носом в его шею. — Я так сильно ненавижу тебя, я готов убить тебя прямо здесь и сейчас, — рычит Эндрю из последних сил, в надежде, что вывернутая наизнанку правда сможет отрезвить. Нил в его руках на секунду застывает каменным изваянием, а затем Эндрю кожей чувствует его спрятанную улыбку и легкое, смешливое подрагивание в груди. В горле у него разверзается пустыня, и кажется, что если он прямо сейчас не сворует каплю влаги с чужих губ, то просто не выживет, не переживет следующий удар сердца, перекрывающий шум музыки, не сможет вдохнуть отравленный лазурной дымкой воздух. Нил с готовностью открывает послушный рот ему навстречу, но отвечает вяло и несерьезно, отстраняясь, мягко кусаясь и доводя зверя внутри до полного сумасшествия. Единственный идиот здесь Эндрю, если до сих пор думал, что Нил не знает, как окончательно превратить его в жалкое подобие мужчины, умоляющее быть ближе, прижаться сильнее, пролезть языком до самого нутра. — Ну так убей. — Легкомысленное, уступчивое предложение ясно дает понять, что над ним вот-вот смилостивятся. Позволят сделать с собой все, что захочется, распластаются под ним, словно райский плод, готовый быть стертым с лица земли в угоду его желаниям. Нил спускает его руку со своей талии, ведет ниже, заворачивает на бедро, и Эндрю ощущает, как пальцы проскальзывают в отверстие, как вся его ладонь оказывается слишком огромной для узкой прорези в ткани, как нити опасно натягиваются и скрипят. Нил на секунду вздрагивает, наверняка не ожидая, не осознавая полностью до этого мгновения, что именно он делает — ему вечно не хватает мозгов, чтобы понять, что он играет с огнем, что последствием блаженного прилива адреналина будет его секундное уничтожение. Эндрю сминает пластичную, мягкую кожу в руке, впивается пальцами до темных отметин точно, если не до синюшных отпечатков, и вдруг столбенеет, понимает, в чем дело. Понимает, что плоть в его ладони ощущается больше, объемнее, что она выскальзывает сквозь отверстия в пальцах, что ему куда сложнее обхватить ягодицу одной только ладонью. В голове мутным, оборванным потоком всплывают фотографии, которыми Нил заваливал его последние несколько недель, и изображения еды: изображения ужинов у Эбби, салатов на обед, сэндвичей на завтрак, выпечки, которой его подкармливает Бетси. Изображения бедер, которые кажутся больше, чем раньше. Изображения Нила, который выглядит здоровее, чем раньше. Эндрю с трудом удается не задыхаться, когда он вынимает руку из прорези в джинсах и бесстыдно ощупывает чужие бедра, почти бьется в экстазе от ощущения наполненности ладоней, от того, что за упругими мышцами и тонким слоем жира он почти не чувствует очертания костей. — Сколько? — Он прижимает Нила к стене в кабинке туалета, раскрашивает шею алым и сиреневым, а руки его, словно расплавленная сталь, прикованы к своему новому открытию, дразнят, щупают, не могут насытиться жарким, приятным весом, который заставляет кровь в жилах гнать квинтэссенцию чистого удовольствия. — Четыре с половиной, — выдыхает Нил ему в лоб, запрокидывая голову и кусая распухшие, покрасневшие губы. Четыре с половиной килограмма, это кажется нелепостью, глупостью — это смешные цифры, — и все же настолько ощутимо лежат в ладонях Эндрю, что он не находит в себе сил даже мысленно высмеять их. — Вообще-то я сам узнал только три дня назад, когда Эбби нас взвешивала, — продолжает бормотать Нил, потому что, разумеется, он никогда не умеет вовремя затыкать рот. — И потом как-то все совпало с тем, как ты выключаешься, когда смотришь на них… — Бесконечный, просто незатыкающийся поток трепа, без которого Эндрю не может представить и дня своей жизни. — Но джинсы не я выбирал, клянусь. — У меня ничего нет с собой, — предупреждает Эндрю, потому что убежден, что еще секунда пустой болтовни, и он взорвется. Здесь не пойдет быстрая дрочка или даже минет, как бы его ни уносило со слезливого вида послушного и молчаливого Нила на коленях, ему необходимо быть внутри, быть между, да хоть где-нибудь, блять, лишь бы ощущать, как стройные, упругие, литые бедра, сотканные из чистого золота и адского пекла, дрожат, пульсируют и бьются в экстазе. — Я кое-что… — Нил на секунду запинается, хмурится, словно сам мыслительный процесс для него мучителен, — я хочу кое-что попробовать. — Эндрю даже не успевает сказать, что идеи Нила – это почти всегда плохие идеи, прежде чем его ладони сдирают эти проклятые, абсолютно блядские джинсы. Нил даже без них выглядит приличнее, чем с этой похабной дырой на заднице, по крайней мере, несколько секунд точно — потом он опирается грудью на стену, вскидывает обнаженные бедра, и у Эндрю тут же опасно темнеет в глазах. Край рубашки прикрывает ямочки на пояснице Нила, и Эндрю задирает атласную ткань до самых лопаток, покрывая мокрыми, беспорядочными поцелуями выгнутую под ненормальным, абсолютно безумным углом спину. С Нила течет и капает, из горла не вырывается ничего более вменяемого, чем бессмысленные взывания к богу — нашел время. Это Эндрю между его ног создает собственную религию, воздвигает чертов алтарь и вот-вот собирается принести себя в жертву, сложив к его основанию само своё существо, вывернув наизнанку реальность. Позабыв и о стыде, и о морали, и о совести. Эндрю давно выстроил вокруг себя фасад, поместил его на вес, который он тягает в спортзале, чтобы его плечи раздались вширь, чтобы руки с неконтролируемой силой оставляли вмятый отпечаток на всем, чего он касается, чтобы за сильными мышцами и злобным оскалом в нем стало невозможно разглядеть ничего настоящего, живого, способного испытывать боль, сострадание, способного просить о помощи. Нил смотрит сквозь него, смотрит в него, Нил стирает призрачные силуэты каменной глыбы, в которую Эндрю пытается себя превратить, Нил распаковывает его, будто коробку конфет, и забирается под кожу, проникает в суставы и бежит по венам. Он ставит Эндрю на колени, в прямом и переносном смысле, он заставляет чужую вселенную крутиться вокруг себя одного, он верит Эндрю и верит в Эндрю. И его доверие, заработанное, вырванное у судьбы кровью и потом, не имеет ничего общего с той верой, которую обычно превозносят  религиозные фанатики на жертвенных алтарях, но Эндрю все равно готов положить к его ногам, к его бедрам, к затуманенному, доверчивому взгляду свою маленькую никчемную жизнь.  Нил заводит дрожащую руку за спину и дергает язычок молнии на брюках Эндрю, но движения его такие медлительные и хаотичные, что Миньярду, перехватывая его ладонь, приходится самому избавляться и от джинсов, и от боксеров, потому что каждая секунда ожидания приближает к потере сознания. Нил стискивает его пальцы, пока Эндрю мажет зубами по его пояснице, а затем хрипит что-то неразборчивое. — Между. — Удается выцепить из потока перевозбужденного бреда. Его член, мокрый, тяжелый и горячий, тут же толкается в узкое, с миниатюрным просветом отверстие меж изящных бедер, и Нил почти воет, когда трение совпадает с движением его рук на собственном возбуждении. Точно Эндрю сказать бы не смог — из груди рвется хриплый, задушенный стон, а перед глазами сверкают мириады фейерверков, которые становятся только ярче со вторым, третьим, сотым толчком: он моментально теряет счет, полностью потонув в ощущении мягкой, лоснящейся кожи вокруг его члена. От столкновения их бедер раскатом разносится скользкий, хлюпающий звук, который даже умоляющие стоны Нила заглушить не в состоянии. Ощущения настолько схожи с моментами, когда он по-настоящему берет Нила сзади, и в то же время так разнятся, что от запутанного диссонанса Эндрю кажется, будто он вот-вот отключится. Окончательно потеряет пресловутый контроль и последним, что он почувствует, будет всеобъемлющее ощущения эйфории, которое подарит движущееся навстречу тело, гибко и покорно позволяющее собой пользоваться. Он накрывает спину Нила грудью, дышит загнанно и шумно в шею, из которой рвется унизительный скулеж, ловит трясущуюся руку, обхватившую изнывающий член, задает темп, который со стопроцентной вероятностью выбьет из Нила весь воздух, и едва не глохнет, когда тот вопит от удовольствия, повисая в его руках безвольной эссенцией, горячей, мягкой, вздрагивающей и слегка зареванной. Ему самому хватает пары толчков между крепко сжатых, стиснутых его же ладонями ног, чтобы запачкать безупречную кожу влажным, теплым свидетельством своей одержимости. С этого момента наступает полная, благовейная тишина, которая протаскивает его через тысячу измерений удовольствия одновременно, поселяя в голове звенящую пустоту, а в теле — блаженную усталость. Уходит целая вечность на то, чтобы прийти в себя. Прорезь у Нила в джинсах все-таки рваная и, когда он медленно натягивает их обратно, хмурясь от натертости между бедер, она выглядит абсолютно развратно. Естественно, никакой речи не идет о том, чтобы оставаться в клубе дальше — при виде белых разводов, пусть и быстро стертых, на внутренней стороне чужих ног, Эндрю понимает, что ему хватит минут пятнадцати, чтобы все началось по второму кругу. Слегка дезориентированный Нил прощается с друзьями, не замечая пораженных, насмешливых улыбок, пока Эндрю ограничивается хмурым, уставшим кивком головы. Они же и завтра достанут его, придурки, захотят, чтобы он провел им экскурсию или прочий бред с предлогом вытащить их из дома. Когда они садятся в машину, Нил уже добирается до стадии осторожного прощупывания почвы, и на лице его отражается странная большеглазая нервозность — такое часто бывает, когда они оказываются в одной постели после долгой разлуки, и он будто забывает, что его не отправят вон после быстрого, страстного перепиха. — Эти джинсы останутся здесь и больше никогда не увидят свет, — заключает Эндрю, когда они выезжают на оживленное шоссе. Ему нехорошо просто от случайного предположения о том, что Нил может появиться в них где-то в Пальметто, полностью открытый для чужих жадных взглядов. — Ого, я им завидую. — Легкая, короткая усмешка отражается в окне, где Нил настойчиво прячется от его взгляда. Эндрю пока не решается взять его за руку или притянуть для поцелуя, знает, что его тело тут же сочтет это перенапряжением, гиперстимуляцией. Но говорить ему никто не запрещает. — Еще семь месяцев, — напоминает он со всей мягкостью, на которую способен, пусть даже она едва заметна ему самому. Нил заметит, он всегда замечает, даже когда Эндрю этого не хочет. — Это очень долго. — В голове у него на секунду происходит короткое замыкание: Нил редко вот так в открытую, упавшим, отчаянным голосом признается, что скучает или расстраивается, для него это порой даже сложнее, чем для Эндрю. И Эндрю знает, о чем он говорит. Отпускать его каждый раз сложнее, чем в предыдущий, а новые встречи все чаще начинают ощущаться последними, и от того им едва удается добраться до квартиры или машины, чтобы безысходное отчаяние не вылилось в достояние общественности. — Время быстро пройдет, если ты перестанешь из-за этого киснуть, — подсказывает Эндрю, пытаясь хотя бы себя самого убедить, что занятые тренировками и подработкой в приюте дни кажутся менее болезненными, чем выходные, когда тоска по Нилу становится осязаемым, невыносимо тяжелым грузом. — Когда год только начался, было сложнее, — признается Эндрю, когда они останавливаются на перекрестке. Он хорошо помнит, как одинокие дни в новом городе сливались в один серый, неразборчивый ком. Аарон звонил ему почти каждый вечер, просто чтобы убедиться, что он в порядке. Эндрю с этого бесился до трясучки, но трубку всегда брал. Оказалось, что они не готовы были так быстро отказаться друг от друга. — Сейчас разлука — обычное дело. Да, это тяжело, но не труднее того, что мы уже пережили. И ты, и я знаем, чем все это кончится. — «Квартирой, в которой не только твои вещи для первой необходимости», додумывает Эндрю. — У тебя есть Лисы, у меня Ягуары, и твое любимое экси все еще при тебе, поэтому не смей строить такую заунывную физиономию, слышишь? Я никуда не денусь. — Голос его слегка проседает, путается в обещании, которое раньше показалось бы смертным приговором, а теперь карябает горло невысказанной просьбой, надеждой на невозможное. — И я. — Шелестит Нил, наконец встречаясь с ним глазами, теперь полными надежды и уверенности. И Эндрю знает, что Нил понял все, о чем он не сказал вслух. Все его молитвы, просьбы и надежды были услышаны. Для этого понадобилась лишь крохотная доля боготворения.