Аллегория в пряже

      Рыболовецкое судно тупым носом вспарывало гладь Южно-Китайских вод. Раковины моллюсков и морская тина намертво крепились солевым клеем к наружным частям борта баржи "Навуходоносор". Проникая сквозь трещины, они словно прорастали в само естество ветхой посудины. А, омываемые мелкими волнами, создаваемыми за счет усердной работы старой лопасти, эти компоненты, перемешиваясь с запахом чешуйчатой кожи и морским бризом, создавали неповторимое гнилостное амбре, характерное лишь для здешних глубин. Судно, успевшее отойти на значительное расстояние от суши, заволокло облаками. Слоистой пенкой они спускались с неба, пряча солнце в густых серых клубнях. Баржа словно варилась в котелке, куда чья-та заботливая рука не забывала подкидывать дополнительные ингредиенты, всплывавшие темными айсбергами из молочного навара. Таинственный гул, вторгавшийся в наигранную безмятежность бульона, поигрывал на невидимых струнах, порождая в голове корабельных обитателей иллюзию чьего-то присутствия.       Руки моряков, изрезанные чешуей, костями и зубами и огрубевшие от вязания морских узлов, усердно трудились во имя охоты на диковинных тварей. В ход шли: снасти, огромные мережи с сырыми кусками плоти, остроконечные гарпуны и кошельковые неводы. В портовом городишке Ихтин, куда часто приставал "Навуходоносор", волшебные создания водных глубин шли как изысканные деликатесы, импортируемые за хорошую сумму. Пока косяки тунца поднимали ил со дна и чеканили гроши, подводные змеи и сирены, нарезанные тонкими ломтями, подавались на фарфоровых тарах в высшие дома этого света.       "Навуходоносор" уже десять дней к ряду, после последней стоянки в Ихтине, кружил и кидал якорь в мутную воду Южно-Китайского моря, довольствуясь скудным уловом сардин. В исходе изнурительного дня веревки вновь невинно пристроились дугой над поверхностью ледяной жидкости, а сети залегли на приличной глубине.       На узкой передней палубе, заканчивавшейся тупым носом корабля прямо позади старых бочонков, по-турецки сидел молодой парень Пикассо. Его цепкие пальцы и основание ладоней, огрубевшие за полгода ходок в открытое море, умело вязали сети. За короткое время юноша успел окрепнуть и возмужать. Соль плотно осела на его рубахе и въелась в обветренную кожу. Волосы отрасли под выцветшей зеленой шапкой. Темными завитками они спускались вниз, пряча острые макушки ушной раковины и россыпь рыжеватых веснушек вокруг глаз. Первые зачатки щетины почему-то не спешили проклевываться на впалых щеках и ниже уровня губ.       Пикассо поступил на рыболовецкое судно во служение капитану Морроу незадолго до шестнадцатого дня рождения. Это не было взвешенным решением или взбалмошной авантюрой судьбы, жаждущей приключений. Рука проведения – пьяная и азартная, просто разыграла неудачные карты. Отец Пикассо задолжал денег командиру рыболовецкой баржи. В глубине грязных карманов, нити которых трещали по швам, не оказалось ничего круглого и способного к приятному воспроизведению звякающего звука. Поэтому, чтобы тупое лезвие ножа с неприятным скрежетом не полоснуло горло, горя-папаша отдал последнюю разменную монету, что была у него за душой. Так юный Пикассо очутился на борту именитой ладьи "Навуходоносор".       Пикассо не желал такой жизни. Но она, напротив, отчаянно нуждалась в его крепких мужских объятиях.       Веревка в руках юноши сплеталась в узлы, порождая в конечном итоге длинную конусовидную ловушку-паутины, теряющуюся где-то за бортом. Местами нити были измазана теплой жидкостью. Волокна с трепетом впитывали ее из подушечек пальцев и предавали морю.       Пока парень работал, он неразборчиво шептал себе под нос стишок, недооцененный бывалыми обитателями судна. Слова слетали с потрескавшихся губ, скатываясь в комочки строк:       Песок течёт сквозь пальцы человека       И оставляет тусклый свет,       Ушедших дней...куда-то в Лето       И океан невинных бед.       Пикассо, складывая узоры в пространстве, даже не заметил, как в тумане мелькнул фиолетово-зеленый треугольник. Медленно поднявшиеся и также грациозно опустившиеся вниз, лучистые хрящи плавника ушли под воду. А слова переплетались воедино, продолжая подковываться знаками пунктуации:       Песок чернеет на ладони,       И грустью полнится душа.       На сердце тёмную вуалью       Ложится грустная струна.       Набрав воздуха в легкие, Пикассо продолжил:       Песок вонзается в порезы       И оставляет только боль,       Что все пространство занимает       И порождает только соль.       На последней фразе невинный бриз взлохматил волосы Пикассо. Пробираясь под одежду, липкую от пота с кратерами засохшей крови, ветер неприятно прошелся по коже, вынуждая ту стать похожей на куриную грудку после ощипывания. Усилившийся гнилостный запах ударил резкой волной в ноздри. Пикассо, привыкший к подобию сернистого газа, витавшего в воздухе и кокетливо поигрывающего с мореплавателями Южно-Китайских вод, поморщился. Едкость “аромата” была на столько сильна, что слезы сами начали скатываться по грязной переносице к кончику носа.       Где-то неподалеку послышалось неразборчивое бормотание, которое заставило молодого человека окончательно оставить кружева паутины и поднять голову в сторону предполагаемого звука. Парень начал вглядываться в поверхность водной глади с мелкокалиберной рябью и туман, прятавший горизонт в паре метров от рыболовецкого судна. Чем больше Пикассо смотрел, тем больше сосало под ложечкой. Туман щурился, выдерживая почтительную дистанцию. Он все же боялся пожирать "Навуходоносор".       По правому борту раздалось хихиканье. Тихий, замогильный смешок. Отчетливо послышался булькающий звук.       Пикассо резко встал, кинув вязание под ноги. Тентакли первородного ужаса начали расползаться, приклеиваясь присосками к внутренностям. Сжимая их, щупальца заставляли чувству внутренней дрожи превалировать над всеми другими ощущениями. Сердце замерло.       Парень не успел сделать и пары шагов к борту, как послышался тихий шепоток. И ветер донес:       – …решайся…еще не поздно…       Тишина. Гул вторил:       – Чего желаеш-ш-шь?       Слова были произнесены так, словно говоривший в первый раз пробовал пользоваться речью. Нечеловеческие звуки формулировались в привычную для уха предложения. Синтаксически правильную, но фонетически – чужеродную массу.       Помедлив, но все же подойдя к правому борту, парень встал на безопасное расстояние. Взяв на всякий случай в руку веревку, привязанную к широкой матчте, Пикассо, наклонившись, взглянул вниз. Дрожь пружинила по поверхности мутной гряды, на которой кверху брюхом плавал тунец. Выпуклые глаза подделись молочным занавесом. Пасть приоткрыта. Чрево зияло у основания хвоста. Вышедшие из него, петли кишки рисовали на воде багряный узоры гипнотического ужаса. А рядом плавал конец конусовидной ловушки-паутины.       Испуг прошел, уступив место чувству брезгливости. Пикассо отвел взгляд, подобрав незаконченную сеть, парень обреченно хотел было вернутся к прежнему занятию. Но вдруг корабельный колокол исторг из своих недр тошнотворный звук. Какофония, неприятно вгрызаясь в нежную перепонку ушной раковины, распространилась между прослоек атмосферы.       Где-то с задней палубы послышался властный мужской голос:       – Поднять сети!       Налетая по дороге на расставленные ящики, запыхавшийся Пикассо, обогнув длинную корабельную рубку, вбежал на корму. Там уже собрался весь “достопочтенный” экипаж судна. Обитатели баржи соединились в единую точку, застрявшую на оконечности задней палубы. Лица матросов расплылись в красном мареве, на котором четко виднелись следы испарин и налившиеся кровью глаза. Одежда умылась жарким потом.       Пикассо замер в нерешительности, пытаясь разглядеть в чем дело.       Кран, занимавший почетное место на широкой корме, опасливо накренился в сторону хвостовой части рыболовецкой баржи. Веревки одним концом крепились к основанию катушки и, проходя параллельно балке на вышке, извивались под острым углом, ныряя в глубину водяной бездны. Двое матросов, стоявшие по обе сторон от барабана с тросами, налегая на рычаги, пытались поднять неизвестный груз. Но увы! При всей своей могучей комплекции морякам не хватало сил. Веревки были натянуты до предела, а что-то под водой никак не хотело покидать родную стихию. В любую секунду тросы могли переломить конструкцию и разойтись протяженностью трещин по поверхности палубы. К слову, прочности крану во всех смыслах было не отнимать. Чтобы не допустить повреждений судна остальная часть экипажа без лишних церемоний взяла в шершавые ладони веревки и начала тянуть их прямо от заднего борта.       – Пикассо, – мужчина, стоявший рядом с дверью, ведущий внутрь корабельного нутра, посмотрел суровым взглядом на парня и скомандовал – помогай тащить!       Пикассо, подскочив к товарищам, взял в руки один из тросов. Веревка неприятно ужалила кожу, а пальцы быстро одеревенели. Лицо испробовало несколько багровых оттенок палитры, через которые проступили фиолетовые завитки вен. Парня прошибло в пот. Мышцы начали ныть от напряжения.       Корабельные обитатели действовали как отлаженный механизм, маятниковыми движениями старавшийся любой ценой достигнуть поставленной перед ними цели. Экипажем руководил никто иной как капитан Морроу. Длинная серая куртка и пряди белоснежных волос развивались в такт жестикулирования правой руки. Мужчина, чье лицо поглотила суровость лет и холод морской жизни, дирижировал командой, используя деревянную трубку за место палочки. Его голос превалировал над гомоном мужского баса.       – Тащим! – слышалось через точно выверенные временные промежутки – Тащим, матросы!       Сеть с неизвестным содержим ударилась по ту сторону борта. Моряк в сальной красной рубахе, стоявший ближе к оконечности кормы, прокричал:       – Это громадная рыбина, Капитан… – слова потонули в попытки хлебнуть свежего воздуха в легкие, прожигавшего альвеолы на сквозь – …она вот-вот порвет сеть.       Большая часть таинственной добычи показалась над поверхность воды. Из-за того, что веревки были перепутаны между собой, содержимое сети походила на огромного тунца, бившегося тушей о скользкую поверхность наружного борта. Вода издала характерный плеск, как только улов покинул привычные объятия морской глубины. Чувство нарастающей тяжести отзывалось в каждом мускуле моряков. Ноша стала намного тяжелее и весомее. Преодолевать действующую силу притяжении на воздухе сложнее, чем под водой.       – Тащим! – крикнул в последний раз капитан.       И вот на холодный дощатый пол, от которого шел ненавязчивый запах гнили, упала сеть.       Пронзительное “бух!”. Скрип мокрых деревяшек. Невнятный шипящий звук.       Нечто продолжало барахтаться, выписывая пируэты по палубе в кругу моряков. Оно боролось за жизнь. А мужчины лишь жадно ловили воздух ртом, разминая затекшие мышцы и сухожилия.       Оказавшись около сети, капитан Морроу достал из ножен на бедре кривой нож. Лезвие неприятно сверкнуло и поддело запутавшиеся веревки, при этом ласково надрезав плоть существа. Тварь неприятно зашипела, непроизвольно отзываясь гусиной кожей на теле корабельных обитателей. Убрав холодное орудие, мужчина кивнул рядом стоящим морякам и отошел на почтенное расстояние, вернув курительную трубку промеж зубов. Не без опаски переглянувшись между собой, но с демонстративно грубым хватом, двое из верзил-матросов выпотрошили содержимое сети.       В начале по палубе скользнул огромный, неестественно длинный хвост. Его чешуя заманчиво переливалась от изумрудного до неоново-фиолетового оттенка. Приковывая на себя восхищенные взгляды, она заставляла человеческий глаз не фиксировать опасные для жизни маневры хвоста. На концах его торчали костные выступы, а по позвонкам тянулся сплошной ряд заостренных шипов, при неудачном движении которых можно было с лёгкостью вспороть самое толстое брюхо. Лучистые хрящи плавников заканчивались, уступая место чертам совсем не характерным для обитателей морских глубин. И вот из сетей показался торс…женский торс?! Длинные рыжие пряди разметались по палубе, обрамленные острыми кораллами и искусно переплетенными подводными растениями на манер диадемы. Кожа на животе, голых грудях и лице была абсолютно бледной, кроме смуглых кружков. Стоящие колышками соски были обрамлены пучками таких же огненно-рыжих волосков. Перпендикулярно реберным дугам слева кратером врезалась в плоть свежая рана, оставленная лезвием ножа. На тонкой шее жаберные щели также зияли красной прорехой. Неистово сокращаясь, они старались больше вобрать в себя смертельный кислород. Сделав последний вздох и изойдясь в приступе назойливого кашля, жабры схлопнулись. И девушка сделала первый в жизни вдох через нос.       – Русалка? – риторически воскликнул один из матросов.       – Русалка. – более осознано повторил другой.       – Она само совершенство! – не сдержавшись, пропел третий.       – Какие прелестные груди! – прокомментировал четвертый, вытирая грязной рукой пот со лба.       Грудь незнакомки вздымалась с бешенной скоростью толи от страха, толи от новизны ощущений. Мокрые прядки кокетливо закручивались на теле, создавая обворожительные вихри и расставляя грамотные акценты. На воздухе дорожки вен сильнее прорезались на поверхности кожи, придавая той аристократичный лоск. Серые глаза метались по шумной толпе, не задерживаясь на ком-то конкретно, но все же следя лишь за одним из людей.       – Эти воды полны разных тварей: змей, кракенов, сирен…но русалки?! Капитан, их же много лет не видывали в этих местах. — сказал помощник, подошедший к капитану.       Квартирмейстер, отличавшийся от других обитателей судна меньшей неряшливостью в одежде, к сожалению, не был наделен и щепоткой ума. Морроу задумчиво смотрел на улов, пока курительная трубка рождала едкие кружки дыма. Фигура русалки перед ним подернулась молочным маревом. В голове невидимые шестеренки крутились, пробую на ощупь разные гипотезы и факты.       – В Ихтине поговаривают всякое. – не затыкался квартирмейстер – Мол, если отведать мясо русалки, пока та еще жива, то эта тварь перед смертью исполнит любое желание. Наверняка кучка толстосумов, веря в байку про чудеса, хорошо заплатят…       – Их логова рядом! – ледяным тоном сказал Морроу, от чего у матроса по коже пробежал холодок, а кровь в жилах начала подмерзать.       – Капитан?       – Русалки не живут одни. – его голос был спокойным и холодным на столько, что замерзнуть мог даже Тихий океан – Их логово рядом. Оно сокрыто туманом. Может быть это часть затонувшего корабля, сеть подводных пещер или кладбище морских обитателей, где огромные скелетные каркасы кита могли создать целую экосистему ульев как у пчел.       – Но, капитан, нам и за одну такую тварь отвалят мешок золотых. Нельзя оставаться…       Квартирмейстер не успел закончить мысль, как капитан, который все это время смотрел на русалку, повернулся к нему. Их глаза встретились. Матрос сглотнул слюну. В горле резко запершило. Он раньше видел темные глаза Морроу, но они еще никогда не были все цело устремлены на него. Мужчина еще раз сглотнул и потупил взгляд, не в силах выдержать той неведомой силы, что была перед ним. Морроу хищно улыбнулся, от чего его белоснежная борода пришла в движение, приоткрывая алую кайму губ и заостренные клыки.       – Томас, ты хочешь напомнить своему капитану, что "Навуходоносор" должен быть в Ихтине к утру?       – Капитан? – голос квартирмейстера надломился.       – Трюм полон сардин?       – Да.       – И новый штурман предупреждал, что нам опасно находится в этой части моря, потому что те, кто остается ночью в тумане исчезает?       Матросу показалось, что сам туман зловеще сощурился, а серая пелена сгустилась. Квартирмейстер еле слышно промычал:       – Ммм…       – Здесь начало неестественному. – Морроу сделал паузу, затягиваясь курительной трубкой и выдыхая в лицо матросу дым – Тебе известно, Томас, что бывает, когда моих приказов ослушиваются?       Квартирмейстер поморщился, когда вспомнил крюк для мяса, валяющийся на полу, и завораживающую багряную жидкость, растекшуюся по стыкам между дощечек и узоры спирали. Рядом штурман корчится от боли, не имея возможности закричать. Уголки рта, распороты от уха до уха как распущенные стежки на канве, а содержимое рта зияет и стремится еще больше вывернуться наружу.       Улыбка капитана стала шире. Он продолжил:       – Сегодня, чтобы на передней и задней палубе матросы дежурили всю ночь. Свечи должны гореть. За час до рассвета потушите все, кроме фонарей на передней палубе у рулевого стекла. Притворитесь спящими. На рассвете ее собратья приплывут.       – Что мешает им напасть, как стемнеет? – прорезался голос помощника.       – На рассвете люди находятся между сном и явью. Мы слабы именно в эти часы, когда дух покидает тело и путешествует по царству Морфея. А сейчас, когда сумерки сменит ночь, они побоятся на нас нападать. Мы страшнее для них, чем вы думаете, дорогой Томас. Сам туман – это чувствует.       На фразе “дорогой Томас” матроса обдало неприятным жаром. Но, взяв себя в руки, он спросил:       – Она угадила в нашу сеть по ошибке?       – Нет, это была неслучайность. – отрезал Морроу и резко развернулся на каблуках, направившись ко входу в корабельное нутро, бросив напоследок – Она не принесет судну ни копейке, но муссон с последним стуком ее сердца изменит направление к утру. Команда может воспользоваться ей, а потом заприте русалку в клетке.       Как только дверьлязгнула несмазанными петлями, квартирмейстер выдохнул. Хоть он и привык быть правой рукой Морроу, он боялся капитана до чертиков. Сделав пару шагов в сторону команды, мужчина остановился рядом с Пикассо. Парень казался потерянным. Он то и дело поглядывал на русалку, а та в свою очередь отвечала юноше таким же пронизывающим душу взглядом…полным сочувствия.       – Ленивые псы! – выкрикнул помощник капитана, осмелевший, как только фигура Морроу растворилась в кишках корабельного брюха.       Мужчина отрапортовал команде приказ капитана и рамки дозволенного. Первая часть была воспринята с нескрываемым неудовольствием, а последняя с радостным улюлюканьем, выраженная в голой похоти и напрягшихся тканевых пиках. Помощник капитана, не желавший участвовать в том, что назревало на палубе, вместе с частью старых членов экипажа удалились в рулевой отсек. Остальная же стайка молодых пираний находилась в коварном предвкушении. Пикассо был в числе оставшихся, но не потому, что жаждал женского внимания и ласки, а лишь из-за того, что его что-то неустанно влекло к русалке, как корабль, идущий на зов маяка в ночной тьме.       – Они нас понимают? – спросил тот матрос, что тащил клетку от борта.       Девушке-рыбе с того момента, как она начала дышать через нос, стало сложнее шипеть на тех, кто приближался к ней. Поэтому русалка неустанно подключала в ход острый хвост, бивший по полу с оглушительным треском и оставляющий шрамы на спине "Навуходоносора".       – Нет. Эти твари на “нашем” не говорят, – скептически ответил самый неотесанный из матросов, выделявшийся из команды нарочитым северным говором и ледяным оттенком кожи – насколько мне известно, они только и делают, что шипят и издают стрекочущий звук своими жабрами под водой.       – Заткнитесь! – сказал мужчина с голым торсом по кличке “Гиена”.       На его теле расцвели подсолнухами пятна, а волосы на теле порядились отголосками древней болезни. Лицо было сосредоточено, а мощная челюсть сжата от нетерпения.       – Мы уже вторую неделю без баб. Ты, громила, вяжи хвост. А вы оба, – указал он на двух ротозеев рядом с собой – держите руки. Наверняка, у этой твари, есть штука, как и у всех баб. Они вечно только и ждут, чтобы мужчина ее наполнил до краев.       Круг начал пульсировать, приближаясь к беззащитной бестии. У кого-то в руках мелькнули веревки, где-то звякнули чугунные кандалы.       – Это неправильно… – произнес Пикассо, преграждая путь к русалке.       – Что ты сказал, выродок? – огрызнулся мужчина по кличке “Гиена”.       – Вы разве не видите. Ей страшно. Она не в своей стихии.       – Тебя разве папочка не учил, как надо обращаться с бабами? – сказал мужчина издевательским тоном – Ах да, он же тебя продал! Как последнюю девку! С той лишь разницей, что ты не обслуживаешь нас как полагает шлюхе.       Несколько человек прыснуло. По пищеводу Пикассо стал подниматься неприятный спазм, а в кончиках пальцев начало покалывать.       – Прочь с дороги, щенок!       – Нет. – его голос предательски надломился, но Пикассо стоял твердо.       Быстрым движением правой руки полуголый матрос ударил парня в челюсть. Удар растекся от периферии к центру, отзываясь звоном в ушах и пульсирующей болью от подбородка до основания черепной коробки. Пикассо упал на спину, ударившись затылком об пол. Сознания он еще не потерял.       – Я же сказал, прочь…       Мужчина не успел докончить унизительную тираду, как русалка издала пронзительный вопль. В ушах зазвенело, а потом появился истошный гул. И в тот же момент, словно по волшебству, чешуи хвоста начали слущиваться. Змеиная кожа опадала на трухлявые деревяшки, покрывая их слизью, хрящевыми остатками плавников, каплями свежей крови. Девушка сжалась в попытке подавить спазм, шедший откуда-то изнутри. Хвост трансформировался, превращаясь во что-то иное. Чужеродное. Неестественное. На лице девушки-рыбы проступила испарина. Она кричала. Это был сильный грудной голос, шедший из недр подсознания. Каждую кость и сустав в организме ниже уровня талии ломало и преобразовывало. Мышцы и сухожилия рвались. Открепляясь от костной поверхности, они удлинялись или сжимались, переплетаясь в волокнах. Как только ужасный процесс закончился, первый, кто очухался от происходящего, сказал:       – Так даже лучше.       На палубе рыболовецкой баржи был уже не улов, а молодая красивая девушка с парой прекрасных худощавых ножек. Совершенно нагая, она предстала пред обитателями судна и лишь огненно-рыжие волосы местами пытались скрыть пикантность положения.       Самый похотливый из матросов оказался около русалки в считанные секунда, уложив ту на пол. Еще двое прижали ей руки.       – Я первый! – исторгла “Гиена” из пасти толи приказ, толи едкое восклицание.       Рывком он раздвинул ноги девушки и лег поверх нее, пытаясь стянуть штаны. Одной рукой он пытался схватить незнакомку за горло, а второй войти в нее твердой оконечностью тела. Но, как только пальцы левой кисти оказались в опасной близости от рта русалки, она вгрызлась в шершавую плоть ладони. Острые зубы, располагающиеся в три ряда как у акулы, с неприятным хрустом вырвали два пальца.       Мужчина покатился по палубе, запутавшись в штанах, болтавшихся ниже колен вместе со скудным хозяйством. Матрос тянул поврежденную руку ближе к сердцу. Кисть трепетала в конвульсивной хватке. Из пятого и четвертого пальцев хлыстала кровь, а сухожилия раскачивались по ветру. Мужчина измазал грудь и поверхность вокруг себя. Слезы скатывались вниз, теряясь в проплешине бороды, а скулящий звук рождался между натянутыми связками.       Девушка-рыба, пожевав сухожилия, выплюнула остатки пальцев на палубу. Обрубки, проскользив по дощечкам, остановились прямо перед своим обладателем в неэстетично кровавом реверансе. Пройдясь языком по губам, русалка слизала остатки мяса и зашипела.       Было решено кинуть подводную тварь в клетку без дальнейшей прелюдии, а несчастного отвести в каюту судового врача. Двое из команды, что держали девушку, подняли тряпичную куклу и швырнули ее в железный куб размером меньше метра. Решетка захлопнулась под приглушенные стоны и причмокивающий звук. Потом, подойдя к павшему войну, молодчики живо подняли того на ноги, умывшись в теплой жиже.       Мужчина по кличке “Гиена”, пошатываясь и поскуливая, побрел в сторону трюма. Проходя мимо лежавшего Пикассо, он собрал последние силы и сконцентрировал их в ноге. Отталкиваясь от матросов, придерживавших “Гиену” под локти с обеих сторон, мужчина гаркнул напоследок:       – Выродок!       Удар сапогом пришелся ровно по левой височной области. Пикассо провалился в сон без сновидений.Мужчина харкнул рядом с парнем розоватого оттенка мокроту и побрел в корабельное нутро, где вырубился на сальной кушетке. Под токсичной дозой рома “доктор” рыболовецкой баржи приступил к уродованию раненной кисти.       Пикассо проснулся к полуночи от сильной головной боли. Где-то в подшерстке волос разбухла шишка, пульсирующими движениями выталкивающая из глубины черепной коробки раскаты грома и удары молнии. Парень встал, потирая ушиб. Глаза щурились, пытаясь сфокусироваться и привыкнуть к полутьме.       На"Навуходоносор"опустился занавес ночи, подкрасивший туман в более прагматичный тон. Моряки небольшими кучками сидели вокруг деревянных бочек, в которых при ударе по днищу побулькивало неизвестное содержимое. Тусклые огоньки вырисовывали искаженные черты матросов, а воск извитой дорожкой спускался к толстому основанию колбы. Карты перемешивались в руках, раздаваясь игрокам. Черные пики сменяли красные черви, а стертые бубны ложились на беззащитные крести. Мятые самокрутки приятно щекотали ноздри корабельных обитателей и пощипывали глаза.       – Проснулся паренек, – проскандировал матрос с северным говором – иди к нам       Пикассо поднялся, разминая затекшие мышцы. Подойдя к ближайшему бочонку, он уселся за импровизированный стол, где уже собралось двое мужчин.       – Долго я был в отключке? – спросил юноша.       – Часов шесть к ряду. – сказал матрос в красной рубахе, кладя поверх остальных карт семерку червей – Он тебя здорово приложил.       – Еще бы… – подтвердил северянин, тыкая указательным пальцем похожим на баварскую сардельку прямо в эпицентр шторма на голове Пикассо.       Парень поморщился. Импульс боли пустил искры в глаза и вновь ушел куда-то в глубь, неприятно ворча. Один из матросов протянул Пикассо холодный бутылек с ромом и сказал:       – Приложи к ушибу.       Пикассо, повиновавшись, взял протянутый сосуд с обжигающей жидкостью и прислонил его к виску. Приятная прохлада передалась от бутылки к коже, успокаивая приливы. Но неприязнь к сидящим перед ним игрокам она не убавилась.       Северянин и красный человек предложили парню сыграть партейку, но, получив резкий отказ, продолжили обмениваться замызганными картами с измятыми уголками. Периодически восклицая, когда кому-то из них везло. Монеты также лукаво позвякивали в круговороте азарта. В целом на палубе царила нейтральная атмосфера, смежная между эйфорическим хихиканьем и замогильной тишиной.       Пикассо старался не думать о пульсации в черепе. Ища глазами русалку, он не мог найти призрачный силуэт двушки в клетке. Загадочная особа манила юношу, прорываясь сквозь тернии разума.       – Видишь тот короб рядом с крюком на хвосте в россыпи бочек. – сказал красный плут, словно прочитав мысли юноши – Ее накрыли темной тканью, чтобы не шипела и не подзывала своих. А мы тут сидим до рассвета и караулим. – мужчина скинул очередную карту на стол и продолжил – Тебе повезло, Пикассо, что он был в таком состоянии. Одной бы шишкой ты не отделался.       – То, что вы собирались сделать с девушкой – неправильно. –сквозь зубы сказал Пикассо.       – Ты еще юн и много не понимаешь. – подключился к разговору северянин.       – Что например?       – Когда, есть кто-то заведомо сильнее глупо лезть с кулаками, мальчик.       – А что нужно? Просто смотреть? – съязвил парень, с усилием прижимая бутылку к ушибу.       – И помалкивать. – размеренно заключил северянин, потягивая из горла ром.       Карты завораживающе кружились в воздухе, ложась разменной монетой поверх основной колоды. Моряки полушёпотом травили байки словно боясь кого-то потревожить. Языки пламени от свечей перемигивались между собой, общаясь этакой азбукой Морзе. Самокрутки чихали в воздух дым, пока туман все также находился от баржи на почтенном расстоянии, издавая невнятный хлюпающий звук.       – Пока не известно, что там с “Гиеной”. – продолжил второй матрос – “Доктор” сказал, что пришлось отнять всю кисть. Может ампутация пойдет выше по руке. Если лихорадка не подберется к изголовью кровати к утру…он выживет. И тогда, “Гиена” убьет тебя при первой возможности. Не нужно было вставать у него на пути.       – То есть нужно было действовать как все?       – Да, если хочешь выжить. – утвердительно брякнул красный человек, поймав взгляд Пикассо все цело устремленный на заветную клетку – Иногда творя, как ты выразился “неправильные вещи”, ты выживаешь и коротаешь неплохие вечера. Смирись, Пикассо! Голоса нет! Скажи, спасибо, что тебя в свое время в длительном плавании не поставили на колени.       Красный грязно ухмыльнулся, придерживая папиросу в зубах, от чего Пикассо неприятно поморщился.Острые макушки ушной раковины вздернулись вверх, а россыпь рыжеватых веснушек вокруг глаз опасно сощурилась.       – К тому же, не стоит жалеть этих тварей…       – И отчего же? – перебил Пикассо, сурово зыркнув на собеседника.       – Поговаривают… – продолжил человек севера – …из мест, откуда я родом, русалки подобны козлорогим божествам в лесных угодьях…только в воде.       Пикассо перевел взгляд на другого матроса и спросил:       – О чем вы?       – Это легенды…байки, если угодно. – мужчина растягивал слова, пробуя каждое словосочетание на вкус – Божествам нужны жертвы, чтобы благословение имело силу. Те, кто почитает духов суши и воды…природа вознаграждает щедрыми дарами. А иной человек в нынешнее время терпит крах в рыбной ловле и добыче жемчуга. Вера в вас поугасла. – сухо улыбнулся матрос – Поэтому русалки в этих краях больше палачи, чем защитники.       – Скажешь же! – прыснул красный черт, посмотрев на соперника в игральной дуэли. – Ходи! Опять же новые правила придумаешь, чтобы выиграть.       Пикассо не захотел продолжать разговор с двумя заядлыми игроками. Сущность неприязни была понятна. Поэтому, пробурчав, что пойдет до рассвета вязать сеть на переднюю палубу, он встал из-за бочки и побрел в сторону бокового прохода. Парень чувствовал, как его в спину провожают холодные взгляды обитателей баржи. Ему было не приятно, но отчасти юноша уже привык к такому обращению. Когда прямоугольник с нарисованным на нем тузом бубен лег на ближайший импровизированный стол, фигура Пикассо растворилась за поворотом.       – Я выиграл! – степенно отрапортовал северянин, положив последнюю карту на стол.       – Уверен? – спокойно спросил красный человек, указав взглядом на символ. – Мне видится картина иначе.       – Черт!       Мужчины ударились бутыльками с ромом. И выпили их залпом, растворяя на дне стеклянной емкости сладость поражения и терпкость победы.       Пикассо жепрекрасно понимал, чтобы добраться до клетки с русалкой – нужно отвести подозрения. Поэтому с часик другой пальцам пришлось ловко складывать узоры в воздухе, продолжая ловушку-паутины под нарастающий гул в голове.       Он слышал зов. Она ждала его.       На узкой передней палубе было прохладней. Огней горело меньше, а запах сернистых испражнений чувствовался четче. Матросы, собравшиеся за единственной бочкой, по большей части были того преклонного возраста, когда манящее лоно грез могло овладеть телом буквально на ходу, как и приступ ревматизма. Кто-то из мужчин уже клевал носом, предаваясь лени и похабности разговоров, а кто-то по глотку заполнился спиртом, перекочевавшим из стеклянного сосуда в мясную тару. Поэтому появление и исчезновение призрачной фигуры Пикассо не коем образом не повлияло на их мирное существование в промежутке между явью и сном.       Выждав время, Пикассо аккуратно поднялся со своего места, положив законченную сеть под ноги. Сунув в карман флягу с водой, взятую у одного из уснувших матросов, он подумал:       “Пригодится. Наверняка ее мучает жажда. Все же русалки водные создания.” Нырнув через параллельный коридор, под сенью тьмы, устроенной нагромождениями коробок и кадушек, парень в считанные минуты добрался до заветной клетки с русалкой. Короб с накинутой на него темной тряпкой располагался прямо у заднего борта баржи в россыпи таких же квадратных тел. Присев на корточки, Пикассо затерялся от назойливых глаз среди несуразности корабельного хлама.       Юноша медлил, не решаясь поднять кончик полотна. В голове мелькали разные мысли:       “Что я делаю? Почему я здесь?”       Пальцы руки тянулись к ткани и резко опускались в томной нерешительности, как будто их что-то обжигало. Хоровод вопросов кружил разум Пикассо в своеобразном вихре.       “Она– добро?       “Она– зло?”       “Что ей от меня нужно? Или…”       “Если из-за меня поднимется переполох, капитан вздернет меня?”       По ту сторону темной материи послышалась неразборчивая фраза.Слова были произнесены словно нечеловеческим голосом. Звуки не смогли сформироваться в привычную для уха морфологическую субстанцию. Пикассо даже не определил, было ли сказанное реально или это его возбужденное воображение рисовало то, чего нет. Но, набрав в грудь воздуха, он аккуратно поднял ткань. Кисть предательски дрожала. В образовавшимся зазоре не было видно ничего. Тьма встретила Пикассо как старого друга.       Сфокусировав взгляд, парень смог различить фигуру русалки не сразу. Девушка сидела в противоположной части клетки, прижавшись голой спиной к прохладным прутьям. Рана, оставленная клинком Морроу, воспалилась и успела набухнуть. Кровь коркой осела на неровных краях и ошметками застыла ниже уровня губ. Немигающим взглядом серые радужки глаз буравили Пикассо на сквозь. Русалка изучала его, непроизвольно поигрывая уголками рта. Юношу пугал этот взгляд. Нагота девушки смущала не меньше, заставляя розовым оттенком припорошить впавшие щеки.       Быстро переведя взгляд от обнаженной особы на потрепанные карманы штанов, Пикассо выудил флягу и, откупорив пробку, просунул бутыль через щель между прутов. Реальную угрозу остаться без конечностей его мозг отринул быстро. Без колебаний. Беспрекословно. Девушка подвинулась ближе, протянув руку на встречу спасительной влаге. Фляга несколько поддергивалась в такт тремору тела Пикассо.       На короткий миг юноша и девушка соприкоснулись. Вода перешла русалке, точнее с дикой силой она выбила добычу из рук парня. Пикассо почувствовал небольшой импульс в подушечках пальцев, а затем в глубине собственного разума кто-то по-свойски хлопнул дверью. Дверью в его нутро.       Девушка жадно прильнула к горлышку бутыли. Вода стала порционно поступать в глотку, утоляя засуху чрева и разлепляя спавшиеся кишки. Для русалки нахождение вне привычной стихии было не смертельно. Но прибывать треть суток без жидкости – затруднительно!       Девушка-рыба, не смотря на эскападу с флягой, продолжала наблюдать за каждым движением Пикассо, не мигая как пресмыкающееся. Огненные волосы несколько скрыли лицо, но не вездесущие серые круги глаз. От чего парень чувствовал себя не в своей тарелке. Не выдержав, он спросил:       – Что тебе нужно?       Ответа не последовало. До Пикассо лишь доносился чвакающий звук прохождения жидкости по пищеводу и приглушенные восклицания пьяной братии.       – Знаю, ты понимаешь меня! – утвердительно заявил юноша, несколько надломившимся голосом – Не знаю как, но чувствую, как ты копошишься внутри моей головы, переставляя мысли местами. Путая и соединяя их.       Опять тишина. Русалка лишь отвела взгляд и опустила осушенную бутылку на пол. Жестяной сосуд звякнул и прилег отдохнуть на дно клетки. Прекрасные алые губы не шелохнулись, но Пикассо услышал в голове отдаленный гул. Шум в ушах нарастал, пикируя вверх и вниз, превалируя над окружающей обстановкой.       “Решайся!” –родились где-то на задворках сознания шипящие нотки.       – Что тебе нужно? – повторил Пикассо.       “Это ты мне скажи.”– бархатные змеиные звуки в его голове отзывались покалыванием по поверхности кожи и трепетом в груди – “Ты, призвал меня.”       Они смотрели друг на друга. Русалка не произнесла ни слово, но он отчетливо слышал ее нечеловеческую речь внутри черепной коробки. Парень словно прибывал в бреду сумасшедшего, ведя вопросительный монолог сам с собой.       – Я?       “…кровь…”       Остатки влаги стекали по шее русалки. Смазанная кровь с губ вновь проложила дорожку по телу вниз. Пересохшие жабры смочились приятным наваждением близости моря. Рубец, оставленный клинком, пульсировал на бледной коже.       – Кровь на сети, что я плел? – в замешательстве произнес Пикассо.       “…молитва…жертва…”       Ему стало не по себе от осознания. Собственная кровь и стишок, который он бурчал себе под нос, пока плел сеть, стали своего рода маяком для русалки. И жертва?! Но он не приносил никакой жертвы…ведь так?       “Молитва…” –непроизвольно мелькнуло у него в голове– “…тунец…багряные узоры гипнотического ужаса на воде…исполнение желаний…Они говорили об этом.”       Пикассо действительно призвал из глубины морской бездны чудовище?!       Отголоски мыслей затонули в усиливающемся вопле мигрени. Утихшая головная боль из шишки, что оставил мужчина по кличке “Гиена”, вновь начала нарастать. Парень зажмурил глаза, прижав ладони к вискам.       Девушка, молча, взирала на него, обратно прислонившись голой спиной к прутьям клетки. А потом на задворках сознания Пикассо, стали всплывать сюрреалистические картинки грозовых облаков. ***       Первое, что русалка показала ему, была небольшая комната. Помещение было небогато обставлено, но для жизни располагающее всем необходимым. Каменные стены замыкались по бокам и над головой, рисуя призматическую фигуру с затупленной верхушкой. Сальные квадратики единственного окна были занавешены остатками прозрачной материи, местами испещрённой пустотами, оголодавшей моли. Кровать с выцветшем бельем была аккуратно заправлена. Несчастно жавшись ближе к арочному своду камина, она пыталась в холодные ночи вобрать в себя отголоски тепла. Очаг воспроизводил оранжевое пламя, периодически чихавшее темные сгустки копоти в домочадцев. Котелок с супом, мирно дымящийся на перекинутой балке, пропитывал комнату ароматом сготовленной пищи, разбавленной древесными нотками розмарина. Круглый стол расположился у окна в надежде получить больше света, но, по сути, в близости скудного убранства кухни ему даровались жаркие капли жира и борозды, оставленные ножом на дубовой поверхности. В довесок комнату украшали деревянные ящики, подпиравшие стену, словно та могла обвалится в любую секунду. Квадратные тела создавали дополнительно спальное место, если на них кинуть матрац.       В данный момент, пока ноздри ласкала домашняя стряпня, за столом сидел мужчина. Он был чем-то похож на Пикассо, но на лет десять старше. Руки грубее. Волосы выпрямились под тяжестью лет, а веснушки на географической карте лица испарились и во все. Вместо них появились жесткие волосы бороды с небольшими вкраплениями арктической свежести. На макушке ушной раковины горбинку сгладила сама госпожа судьба.       Расположившись к тусклой прорехе света, мужчина старался вытачивать из дерева всевозможные фигуры. Перед ним уже расположились: рыбы с искусно вырезанной чешуей и хрящами плавников; акулы с хищной улыбкой заостренных зубов; морские коньки с квадратиками узоров на теле и закручивающимися хвостиками; кракены с длинными опасными щупальцами.       На коленях у мужчины пристроился маленький мальчик лет пяти. Конопатое лицо жадно всматривалось в ловкие движения рук, а заостренные уши ловили все отзвуки наставлений отца. С каждым изгибом оставленным ножом на деревянной заготовке мальчуган все больше приходил в восторг от совместной работы. Ему нравилось мастерить игрушки с отцом, даже если по большей части они шли на продажу.       Многообразие представителей морских глубин уже собрались за столом и были готовы к тому, что их в скором времени уложат в корзину и по утру отнесут на рынок. Кроме одной единственной фигурки, которую отец и сын кропотливо мастерили ни один вечер. Это была загадочная миниатюра смежная между девушкой и рыбой.       В камине заманчиво потрескивали поленца, пока прекрасная женщина с огненной копной волос помешивала деревянной ложкой суп в котелке. Отойдя от камина, очаровательная особа с закруглившимся животиком встала позади мужчины и приобняла того за плечи.       – Пора ужинать. – пропел бархатный голос женщины. ***       Смена видений произошла плавно. Пикассо не заметил, что оказался в этой же комнате, но совсем в другой временной промежуток.       Солнечных лучей прибавилось по ту сторону стеклянных призм так же, как и по эту тепла. Чистый котелок мирно покоился у неразведенного камина. Кровать стояла в новом обмундировании, на котором клубком свернулся серый кот, потягивавший задние лапы в сторону золотистых линий света.       За деревянной столешницей кухонного гиганта прибавилось народу. Взрослый мужчина успел отпустить бороду в свободное плавание, а в огненно-рыжих волосах женщины закрались оттенки седины. У обоих морщины проступили в естественных складках, движения тел замедлили ход. Но, несмотря на это, годы не убавили любви и тепла друг к другу. Нежности. Страсти.       По правую руку от мужчины сидел мальчуган лет десяти вместе с братом по младше. Ребята самостоятельно пытались стругать игрушки из деревянных заготовок. Местами стамески неуклюже скользили в детских ручонках, меняя траекторию и оставляя лишние зазубрины. Но это, ни коем образом, не помешало вездесущей братии морских обитателей устремится в сюрреалистичный марш по неизведанной территории стола, вокруг единственного плавающего суденышка. Некоторые фигуры были искусны в своих формах и плоскостях. Некоторые же нуждались в штриховой или значительной корректировке, вносимой в конце отцом семейства.       Женщина несколько по одаль сидела от своих мужчин. Мурлыча что-то неразборчивое под нос, она перебирала спицы в руках. Ряды складывались в пространстве, а моток зеленых ниток становился меньше.       Что-то резко защемило внутри Пикассо. Комок густой слюны лег на шершавую поверхность языка. Слова застряли в глотке в томной нерешительности быть произнесенными. Юноша чувствовал, как за окном сгущаются тучи, а соль начинает разъедать слизистые. ***       Предчувствия не изменили своему правообладателю.       Красочные оттенки палитры резко потускнели. Солнечные лучи, жадно стучавшие в оконную раму, сменились грядой пасмурных дней. Дождь занялся барабанить по хлипким квадратам стекла, грозя размножить последние и разорвать отрепье занавески, потревожив вековую моль. Морские существа боле не плавали по волнистым просторам столешницы. Словно погрузившись на дно, они ушли в древесное не бытье. Камин пристыжено стоял без дела. Его пасть зияла, полная неубранной золы и останков тлеющих углей. Ароматы пищи, некогда витавшие в воздухе и возбуждавшие аппетит, трусливо ретировались пред гильдией тьмы.       Сначала показалась серость. Затем порог переступил холод. Последним, не снимая шляпу, явился Морок.       Тело женщины в черном распласталось на кроватном ложе. Ткань одежды была чиста, но сильно поношена в годах. Волосы потускнели, а бледная кожа лишилась последних предсмертных оттенков. Морщины сгладились на прекрасном лице, уступая немой гримасе – человека, унесенного чахоткой.       Над телом покойной жены стоял мужчина. Его скелетоподобная фигура тряслась в приступе мелкокалиберной дрожи. Слезы, выделяясь из уголков глаз, путались в зарослях бороды, смоченной незадолго до этого живительной силой спирта. Целуя губы усопшей, мужчина вдыхал в них ацетон, пока всхлипы застревали на уровне гортани. В приступе горя, мужчина отказывался признавать, что кто-то, по мимо него, мог понести утрату.       Она была его первой и единственной любовью. Она была для него всем.       В этой же комнате за столом сидел юноша. Сердце в груди надтреснуто, но голова согрета вязанной шапкой. Не мигающим взглядом, парень смотрел куда-то сквозь картину скорби, разворачивавшейся перед ним. Вдыхая кисловатый запах трехдневного мяса, начинавшего привлекать клопов внутри матрацной бездны, он потирал разбитую скулу и багряный отпечаток взрослой ладони на своей щеке. Глаза покрылись влажной пленкой, но ни одна слеза не скатилась вниз по телу.       Витиеватые дорожки влаги предназначались для впалых черт лица Пикассо. ***       Последнее ведение встретило юношу как старого друга.       Помещение прибывало в анахроническом беспорядке. Спертый запах, усиливал печальность атмосферы, подчеркивая ноты обреченности, не забывая выставить восклицательный знак в конце! Тьма, окутавшая теплыми щупальцами пространство, заставляла глаза щурится и привыкать к своей необъятности.       С потолка свисали ошметки паутины вместе с членистоногими рабочими. По полу без стеснения шмыгали оголодавшие грызуны, мерзко попискивавшие друг на друга и нырявшие при первой возможности в прогнившее подполье. Фекалии и урина крыс были размазаны по всем поверхностям, а неровные полосы когтей залегали на разной глубине. Со временем оконные квадраты еще больше загрязнились, а деревянная рама местами надтреснула. Остатки занавески позволили моли изувечить прозрачную оконечность тела–пустотами. Кровать с грязным матрасом была перевернута чей-то сумбурной рукой. В камине все также лежала пирамида золы, поверх которой громоздились осколки котелка. Его обруч и ручки валялись в разных углах комнаты, проржавевшие. Обездоленные. Стеклянные бутылки и игральные карты разношерстными символами и цифрами легли на столешницу. Они согнали миниатюры морских существ в преисподнею под ногами, а корабль потерпел крушение, угодив задним бортом в расщелину между дощечек половиц. Где полчище зубастых тварей за отсутствием еды погладывали дерево холодными вечерами.       В груди у Пикассо щемило. Ему хотелось закрыть глаза и не смотреть. Просто зажмурить веки настолько сильно, насколько это возможно. Но юноша не мог. Парень находился в оцепенении, наблюдая за чередой грозовых облаков, бередящих рану. Пикассо казалось, что сейчас он вернется в реальность. Вихрь подхватит и выплюнет его туда, откуда забрал. Но ничего не происходило. Ему пришлось и дальше стоять одному, слушая отголоски возни крыс и трепет собственного сердца в груди.       Тьма. Пустота. Одиночество. Они уже стали верными соратниками Пикассо по жизни. Да…и куда он без них?       Вдруг до барабанных перепонок парня донеслось.       Шаги?!       Гомон голосов?!       Мрак прорезал пучок света, появившийся в небольшом зазоре между дверью и полом. За деревянным прямоугольником кто-то находился, оживлено ведя диалог. Мелодия двух голосов была столь не различима, что походила на плотно переплетенные между собой нити в пряже.       Смех? Кому он принадлежал? Юноше? Девушке? Обоим? Не разобрать…       Дверь пошатнулась. Свет погас.       И тут видение вытолкнуло Пикассо назад в реальность. Обратно на заднюю палубу"Навуходоносора". ***       Припав на колени перед клеткой, парень тяжело дышал, хватая ртом воздух, как рыба. Мир перед ним вращался. Как только Пикассо закрыл глаза, калейдоскоп жутких картинок закончил игры разума, разворачивающиеся на задворках сознания. С зажмуренными веками, юноша вслушивался в окружающие звуки. Храп, упитых насмерть людей. Пьяные возгласы, игравших в карты. Пугающее позвякивание полупустых бутылок рома. Лязганье металла. Ненавязчивый шум воды. Но таинственный гул, исторгавшийся из недр ушибленной части головы, вместе с болью исчезли.       Биение сердца, трепыхавшегося в грудной клетке, потихоньку успокаивалось, уменьшая амплитуду пикирующих импульсов. А бархатный голос девушки, напитанный шипящими отголосками, произнес:       “Что тебе нужно?       Все также опираясь обнаженным торсом о прутья клетки, она смотрела на Пикассо, не мигающим взглядом. Подавляя жгучее желание, явить миру, что парень ел за последние сутки, Пикассо прошептал:       – …свободу… – в углу глаза набухла слеза, готовая устремится вниз.       “Есть несколько путей.”– улыбнувшись, девушка, произнесла – “Решайся!”       Открыв глаза, Пикассо устремил взор на русалку. Их взгляды встретились. Улыбка девушки стала шире, а голые груди отчётливее проступили из-под огненно-рыжих волос.       Пикассо сделал выбор.       Неважно каким образом, но по утру обитатели рыболовецкой баржи, кроме капитана Морроу, обнаружили пустую клетку. Дверца была закрыта. Русалка растворилась также, как и рассеялся туман вокруг судна. На водной гладе пружинила потрепанная зеленная шапка.