вместе.

      За окнами было темно, когда Нечаева собралась уходить домой. Впрочем, это было чем-то обычным. Ксюша уже давно не смотрела на часы — незачем было. Ей некуда торопиться, некуда спешить, разве что в любимую кровать, которая забирала её в свои лапы всего на пару часов и то, если повезёт. На самом деле, никто не знал, над чем работала Нечаева, но все знали, что над чем-то очень важным. Днём всё равно было работать практически невозможно — то Тихомиров со своими псевдо-гениальными идеями, от которых Ксения Борисовна только и делала, что отговаривала его, то ещё что-нибудь случится, и Ксюша обязательно должна быть начеку, иначе всё — пиши пропало. Наверно, днём вообще никто не работал, но вот только стукнет пять часов вечера — и все бегом из министерства — как ничего не делали, так и ушли — тоже ничего не делать.       И Нечаевой, честно, всё это уже до тошноты было — она не знала, что делала в этой дыре, разгребая за всеми очередной бардак, и хоть бардак не в буквальном смысле, но руки всё равно были по локоть в дерьме. Может, она просто просиживала время зря? Чего она вообще сидела в этом гнилом министерстве? Вот и Ксюша в один момент поняла, что не знала. С такими мозгами, как у неё, ей давно надо было метить куда-нибудь повыше, чтоб реально делами важными заниматься, но зная власть русскую, чем выше эта власть, тем она бесполезнее.       Выйдя из офиса, Нечаева почувствовала, как сырость ударила по ноздрям. Этот промозглый дождь… А скоро ведь снова морозы, снега, подумала Ксения Борисовна и поморщилась. В этой России что лето, что зима — всё равно холодно ужасно. Пальто не грело совсем. Сев в машину и заведя мотор, женщина направилась домой. Хотя вряд ли её тёмную, почти пустую квартиру можно было назвать домом. Коробка какая-то бездушная. Когда она была молодой, думала, что всё у неё будет: и дом огромный, и кошка, и ещё что-нибудь, чтоб одной не заскучать. Только прошло вот уже лет двадцать, а у неё ни огромного дома, ни кошки, ни любви. Наверное, где-то просчиталась…       Захлопнув за собой дверь, Ксюша не услышала ничего, кроме звенящей в ушах тишины и работающего холодильника. Может, так даже было лучше. У неё хоть голова не болела от бесконечной галдёжки, как в офисе. Грустно только как-то было. Иногда. В основном, на эмоции у неё времени не очень-то хватало.       Поспав часа два-три на своё счастье, Нечаева распахивала уставшие глаза. Сон тоже не особо спасал её от безнадежности этого мира, поэтому выпив кружку кофе, чтоб проснуться и согреться, она вновь собиралась… На работу. Казалось, работа любила её даже больше, чем она её. Может, стоило жениться на ней.       Оказавшись за рулём собственного автомобиля, Ксюша потирала виски, пытаясь ни о чём не думать. В последнее время её посещали какие-то мрачные мысли: и о смерти, и о безысходности, и о чёртовом смысле жизни — она ненавидела это больше всего. Все эти разглагольствования о том, каково ваше предназначение, зачем вы проживаете каждый день, ведь он вам дан для чего-то — упаси господь, лучше слушать Киркорова или ещё кого-нибудь. Но вместе с этим Нечаева боялась на миг задуматься и понять, что дни её — в общем-то бессмысленные, а цель на сегодняшний день одна — не сдохнуть. Она включила радио.       К счастью, дорога была не такая загруженная, и Ксения Борисовна в который раз убеждалась в правильности своей идеи — выезжать как можно раньше. Она, кажется, единственная не опаздывала на рабочее место, потому что не стояла в пробках, как все.

***

      Соня торопилась. Хоть и встала в пять утра. Не то чтобы она была медлительной — просто очень суетливой, а от этого всё валилось из рук, ноги её тоже еле держали. Выгладив белую блузку и юбку-карандаш, она судорожно принялась натягивать их на себя, параллельно пытаясь сделать повседневный макияж. Всё-таки первое собеседование — нужно выглядеть презентабельно, прилежно, а она это умела лучше всего. Волосы собраны в аккуратный пучок, приколотый шпильками, взгляд сосредоточенный — в общем, она была готова. Наверное.       Скворцова вообще не любила делать что-то впервые, это сложно, страшно и вообще не для неё. Вот если б ко всему в этой жизни была инструкция, — думала она, — тогда жизнь была бы приятной и лёгкой. Ей спокойно было придерживаться конкретного плана, без этих импровизаций, но если в университете это прокатывало, то во взрослой жизни ну никак нельзя было обойтись без них. Жизнь — она вообще сплошная импровизация. Только Соня, кажется, не жила — просто существовала, так было проще. По правилам, по шаблону, ничего придумывать не нужно, только старайся соответствовать, подстраиваться — делов-то.       Так она ещё раз посмотрела на себя в зеркало, прорепетировала, что будет говорить, чтоб её точно взяли, не факт, конечно, что от нервов не забудет, но попытаться стоило. Выдохнув, Скворцова покинула квартиру. Надо заскочить за кофе, чтоб точно понравиться всем, — подумала она. Её первая импровизация. Несмотря на серое небо, Соня была воодушевлена и даже чуть-чуть улыбалась. До того офиса ей было идти минут пятнадцать, и хоть она вышла аж за сорок минут, всё равно думала, что непременно опоздает. Заторопилась. Дойдя до ларька-кофейни, девушка всё же ещё сильнее занервничала, то и дело пихая руки в карманы пальто, то поправляя шарф, то ещё что-нибудь. Наконец, в её руках оказалась подставка со стаканчиками кофе, и она немного успокоилась. Хорошо, что кофейня находилась рядом, — отметила про себя Скворцова и ускорила шаг.       Через пару сотен метров девушка увидела то самое здание, в котором должно было проходить её собеседование, и тут же ринулась напрямик к нему.

***

      Нечаева ехала в министерство, думая о том, какие приключения ей принесёт новый день в этом цирке шапито с Тихомировым в главной роли. Долго думать не пришлось — приключения нашли её сразу же.       — Тебе жить надоело что ли?! — вылетела Ксюша из машины, начиная осыпать матами проходившую по дороге девушку. Точнее, пробегавшую. Пролетающую.       — П-простите, — запнулась девушка, то и дело пряча взгляд, стоя посреди проезжей части.       — Так хотелось под колеса, что теперь заикается, мозгов-то хоть немного есть у тебя или как?       — Я вам ничего не поцарапала? Я не специально, правда, — протараторила незнакомка, дрожа и волнуясь.       — Ненормальная что ли… — озадачено пробубнила Нечаева, — Зайчонок, у тебя точно дома все?       — Дома? Дома никого…       — Оно и видно… Это выражение такое, если что, — пояснила Ксения Борисовна, рассматривая хрупкую девушку.       — Держите, — та протянула Ксюше стаканчик с кофе, — только полицию не вызывайте, пожалуйста.       Нечаева так и осталась стоять с чёртовым стаканчиком, пытаясь понять, что только что произошло. Неужто теперь нужно выезжать ещё раньше, чтоб не наткнуться на… На вот таких. Женщина перевела взгляд на картонную ёмкость и недоверчиво отхлебнула тёплой жидкости — поморщилась. Латте. Слишком предсказуемо.

***

      Соня ненавидела себя. Так торопилась, что приложилась к чужой машине, дорогой, между прочим. И женщина эта, видимо, не из простых была. Вся такая важная, загадочная и бледная, как смерть. Но красивая. Так только богатые могут выглядеть. Перебирая ножками, она наконец зашла в здание, поднялась на лифте на нужный этаж, ещё раз поправила причёску и шарф, посматривая на себя в зеркало, и вышла. Никто её не встретил, кроме гробовой тишины. Может, она дни перепутала? Время? А может, адрес не тот дали, наверное, цифрой ошиблись или буквой, как это обычно бывает. Скворцова постояла на месте и решила пройти два-три метра вперёд. Наверное, правда что-то перепутали. Тогда она повернулась и хотела было покинуть помещение, но тут же врезалась в кого-то.       — Блять, да что ж за утро сегодня такое!       — Извините, — промямлила Соня, снова пряча взгляд.       — Опять ты? — кажется, она уже где-то слышала этот голос.       — Вы, что, преследуете меня? Я же извинилась… — невнятно произнесла Скворцова, узнавая женщину, которая пару минут назад её точно так же отчитывала.       — Я работаю тут, а ты, кажется, кабинеты попутала.       — А вы… Вы не поможете мне? Мне нужно на собеседование в… — Соня покопалась в смартфоне, пытаясь что-то найти, — в министерство перспективного планирования, — прочитала она чуть ли не по слогам, что женщина не смогла подавить смешок.       — Только таких нам не хватало… Принята.       — А? Но вы даже… Резюме моё не посмотрели, у меня вот диплом, посмотрите?       — Как трогательно… МГИМО?       — Высшая школа экономики…       — Теперь понятно, почему под колёса лезла… Так, — вздохнула Нечаева, — сиди, в общем, пока, жди Ингеборгу. Она тебе всё расскажет. — пренебрежительно кинула она и ушла к себе в кабинет.       Соня провожала её взглядом, думая, не розыгрыш ли это был и туда ли она вообще попала. Как выглядела Инга долго думать не пришлось.       — Кто это тут у нас, — оценивающе произнесла беременная женщина, выходя из лифта.       — Вы… Вы же Инга? Мне сказали, что вы всё мне покажете всё. Я вам по поводу собеседования звонила, но мне уже сказали, что я принята.       — Кто сказал? — нахмурилась Инга. Скворцова кивнула на кабинет со стеклянными стенами. — Нечаева что ли? Ты с ней поаккуратнее… А то Ксения Борисовна любит развлекаться с молоденькими…       Скворцова почему-то покрылась румянцем. «Ксения Борисовна» — ещё раз пролетело в её мыслях. Звучало хорошо. Показала ей Инга, как всё было устроено в этом министерстве, усадила её за стол в коридоре, рассказала, какие кнопки жать и всё прочее, прочее. Всё оказалось легче, чем представляла Соня. Теперь не знала, что чувствовать. Вроде и радоваться надо, что так просто взяли её на работу, даже ничего делать не пришлось, а вроде и досадно было, она ведь готовилась, репетировала, думала, как лучше проявить себя, а у неё даже диплом не взяли, а ведь она волосы на голове выдирала, лишь бы окончить эту несчастную вышку. Но вышло так, как вышло.

***

      Скворцова работала в министерстве только неделю, но уже успела насмотреться на многое. В этом месте всё было как-то вверх дном, и она с трудом пыталась выполнять только свои обязанности, не влезая в то, что её не касается. Но вот, на её первой планёрке, когда Тихомиров, он же, как выразилась Ксения Борисовна, идиот, причём клинический, высказал своё первое предложение, Соня поняла, почему Нечаева так звала его. До такого дибилизма ещё надо было суметь додуматься       — А зачем что-то придумывать, — случайно вслух тогда произнесла она, только потом осознав, что натворила, — нам и старых законов хватает…       — Ты ж мой зайчонок, — похвалила её Ксения Борисовна, и тогда что-то в Соне повернулось. Почему-то добрые слова от этой женщины влияли на неё так сильно, что после того дня она стала работать ещё лучше и усерднее. Может, материнской любви и одобрения не хватило в детстве, но каждую новую похвалу Нечаевой Скворцова прокручивала по сто тысяч раз на дню, и засыпала, кстати, тоже прокручивая её. И, возможно, просыпалась. Для неё это были не просто слова, было что-то в этой Ксении Борисовне, то, чего не было ни у кого: ни у Инги, ни у этого Дударя или ещё кого-то. Нечаева была такая одна, и ласковые слова её — тоже звучали по-особенному. Её голос так приятно ложился на слух, так разнеживал девушку, что Скворцова потом весь день ходила какая-то мечтательная и рассеянная. Домой она тоже возвращалась в каком-то таком состоянии, перематывая в памяти каждый взгляд Нечаевой. Соня смотрела на неё и чувствовала, как в груди разливалось что-то тёплое. И несмотря на то, что Ксюша была полной противоположностью этого — колкой, резкой, почему-то в воображении Скворцовой все углы сглаживались.       Она была красива. Веяло от неё чем-то таким, к чему Соня сама стремилась всегда, но никогда не достигала. И не достигнет, наверное, никогда, но это неважно было. Важно, что Скворцова хоть и была пока простой секретаршей или кем-то не очень значимым, она так и не поняла, какую функцию вообще в министерстве выполняла, но раз Нечаева взяла её — самолично, — значит заметила она что-то в ней, и не таким уж пустым местом она была.

***

      Ксюша возвратилась в квартиру не так поздно, как обычно, а значит поспать можно было чуть-чуть подольше. Только как-то спать не хотелось — мысли заняты были другим. Странно даже было — думать о чем-то, а не сваливаться, не помня ничего. Эта новенькая почему-то так засела в её голове, хотя Нечаева смотрела на неё как на чудачку, но она её даже веселила. Поэтому слабо улыбнувшись, Ксения Борисовна выпила таблетки и легла спать.       Всю ночь снилась ей всякая херь и дичь, но проснулась она не в таком дрянном состоянии. В квартире была темно и холодно, видимо, опять отопление включат только когда снег пойдёт. А Нечаева мёрзла. Сильно. Никогда в голову за последние лет десять ей не приходила мысль о том, что кто-то может согреть её, что она когда-нибудь в своей жизни проснётся и будет окутана чьим-то теплом. А ведь в последнее время это стало необходимостью. Наверное, нужно было грелку купить.       Повторяя свой утренний ритуал, Ксюша плелась отогреваться под горячим душем, потом наливала себе кружку кофе и глядела на утреннюю Москву. Утреннюю, убогую, серую, осеннюю Москву. Всегда она ей навевала чувство безнадежности, безысходности, поэтому прикрыв шторы, Нечаева начинала собираться на треклятую работу. Неужели так будет всегда? И смотря на свою жизнь, Ксюша приходила к выводу, что, наверное, да. И многие бы на её месте сказали, что хотели бы вернуться в молодость, чтобы всё изменить, чтобы натворить такого, чтоб потом было что вспоминать, чтоб жить было не так уныло. Но Ксения Борисовна даже если б вернулась в молодость, вряд ли бы согласилась на сомнительные авантюры, нужно было работать на будущее. А что в этом её будущем? Она — одна, глотала пачками таблетки, ходила к психотерапевту, и сидела в этом дурацком министерстве, только и делая, что спасала всю эту страну несчастную от полоумного Тихомирова. Не было у неё время, чтобы вспоминать эту свою молодость. А на что вообще у неё тогда было время? Чего она вообще хотела от этой жизни? Наверное, уже ничего. И хоть бабла чёрного у неё было по горло, счастья почему-то всё равно не было.

***

      Скворцова плюхнулась на кровать довольная собой. Еле улыбаясь и вспоминая строгий взгляд Нечаевой, она наконец-то чувствовала себя полезной, нужной. Она столько лет подряд пыталась сделать всё для того, чтоб её заметили, чтоб оценили по достоинству, и когда усилия Сони окупились, она думала, как удвоить или утроить тот результат, которого она добилась.       Она накрылась одеялом, обняла игрушку, с которой спала, наверное, с самых пелёнок, и представляла, как Ксения Борисовна вновь кормит её сладкими словами и гладит по голове, прижимая к себе. Многие наверняка бы осудили её, сказали бы, что она жалкая и никчёмная, но у всех свои способы как быстро заснуть. И Скворцова точно не одна такая была. Как никак о Нечаевой думать приятнее, чем о бессмысленности собственной жизни.       Проснувшись как обычно в шесть утра, Соня привела себя в порядок: умылась, причёску сделала опрятную, тональником намазюкалась и ещё какой-то легкой косметикой и уверенно отправилась на работу в приподнятом настроении. Правда еле заметная улыбка недолго держалась на её лице. Может, минут пятнадцать-двадцать, пока она шла в министерство.       Ксения Борисовна уже сидела на своём рабочем месте, потягивая джул и болтая с кем-то по телефону. Хотя… Наверно, лучше сказать — пыталась не наорать на телефонную трубку.       — Вы все с ума там что ли посходили?! — хлопнула она по столу, что Скворцова аж вздрогнула от неожиданности, стоя в коридоре. — Потом перезвоню. И чтоб без лишних движений, а то вы любите херни всякой натворить!       Соня столкнулась взглядом с начальницей и вовсе застыла в проходе. Увидев, что та положила трубку, она поспешила удалиться в свой кабинет, только Ксюша её тут же поманила к себе, призывая зайти.       — Скворцова, а чего это мы не здороваемся?       — Здравствуйте, Ксения Борисовна, — пробормотала девушка.       — Я тебе там отправила материалы, по ним надо составить приличный текст, поняла?       — Поняла…       За весь диалог Нечаева ни разу не посмотрела на неё, и Соне стало не по себе. Да, она привыкла быть незаметной, серой мышкой, но перед Ксюшей хотелось выглядеть иначе, хотелось проявить себя, но пока она только маялась с отчетами, текстами, таблицами и ещё всякой нудятиной, которую мог делать любой дурак. Правда, почему-то из всех дураков в министерстве этой работой занималась только Скворцова. И теперь как-то досадно было от того, что Ксения Борисовна не могла быть всегда доброй и спокойной. Снова её ожидания разбились в пух и прах.

***

      — Ксения Борисовна, я тут… Оладушки напекла утром, будете? — заботливо спросила Соня. «Забота» — наверное, это самое подходящее определение к тому, чего на самом деле хотела девушка. Заботиться о Ксюше. И не волновало её, что та была лет на двадцать старше её, просто она так хотела.       — Скворцова, какие нахрен оладушки, когда у нас сроки горят?! — вот что услышала Соня вместо заветного «Спасибо, зайчонок», чуть не уронив контейнер с едой.       — Ну… На простокваше… Вкусные… — ответила она, надеясь, что Нечаева всё-таки задобрится и попробует её стряпню, над которой она пыхтела с пяти утра.       — Давай сюда свои оладушки, — холодно отозвалась начальница, и Скворцова, отдав контейнер, осталась стоять посреди кабинета, наблюдая за Ксенией Борисовной. — Так и будешь над душой стоять? — Соня очнулась и замешкалась, топчась на месте. — Да съем я твои эти блины, не переживай. Работать иди, Скворцова.       — Хорошо, Ксения Борисовна…       Оладьи Ксюша не съела, потому что сначала вообще про них забыла, а потом чисто ввиду собственной безопасности выкинула их. Мало ли что там Скворцова могла подсыпать ей. Хотя такой зайчонок будто не способен был на всякие пакости, да и нельзя было сказать, чтоб у них были такие плохие отношения. Да, иногда она орала на неё, но это так, для мотивации. И всё же Ксюша не до конца верила в то, что это была обычная любезность. Она к такому не привыкла вообще.       Соня видела, как женщина прошла по коридору с контейнером и хотела уже улыбнуться, похвалив себя, но уже через минуту-другую Нечаева возвратилась с пустой ёмкостью. Не могла же она так быстро затолкать в себя столько… Значит, всё-таки не понравилось… Девушка разочаровано уставилась с монитор, сверля белый вордовский лист.       — Скворцова, чтоб через минуту была у меня в кабинете с речью своей вместе, — процедила с недовольством Ксения Борисовна в динамик телефона, и Соня ещё больше погрустнела, готовясь к новой порции порицаний.       — Ксения Борисовна, только я там не…       — Давай сюда, — оборвала её начальница, и открыв папку, пробежавшись зорким глазом по листам, вздохнула, — ладно, пойдёт. Свободна.       Но Скворцова только потопталась на месте, думая, сказать или не сказать… С одной стороны, глупо это всё было: какая разница, съела Нечаева их или выкинула, она ведь могла делать с ними, что хотела. С другой: Соня вообще-то старалась, хотела ей настроение поднять, а то та всё время хмурая и уставшая ходила, да и питалась наверно едой из доставки, если вообще питалась…       — Ксения Борисовна… — тихо начала она.       — Чего тебе ещё?       — А почему вы… Почему вы оладушки мои выбросили? — спросила Скворцова, чувствуя, как голос от стыда дрожал.       Нечаева подняла взгляд столкнувшись с грустными глазами Сони. Ей-богу, точно кролик из Зверополиса.       — Прости, малыш…       — Невкусно было? Вы только скажите, я в следующий раз переделаю.       — Скворцова, я вроде кухарок себе не нанимала. Сама бы лучше поела, а то поди и так ничего не жрёшь, — пробормотала Ксюша, пялясь в экран, но девушка уже испарилась из её кабинета.       Странно было Нечаевой, особенно, когда та сказала про «следующий раз». Прилипла же она к ней… Заботилась почему-то, пекла эти свои оладушки, хотя никто её не просил. Ксюша вообще не привыкла ни к чему такому, давно уже не нуждалась она в заботе и уж тем более в чьей-то там домашней еде, как пишут в рекламах «с любовью». Из-за этого зайчонка по имени Соня Скворцова она становилась какой-то слишком сентиментальной — старость, видимо, нервы уже не к чёрту.

***

      Рабочий день закончился, и Соня с облегчением вздохнула, собираясь уйти — в кои-то веки решила не торчать в министерстве допоздна. Тем более, мама просила заехать, то ли забрать ведро яблок, то ли ещё что-то. И Соня ведь примерная дочка, не будет заставлять мать долго ждать. Поэтому, выключив компьютер и сложив аккуратно все папочки на столе, Скворцова в последний раз окинула взглядом кабинет Нечаевой, хмыкнула и направилась на остановку. Осень всё холодала, надо было менять легкое пальто на что-то потеплее, но девушка не учла этого, замученно стоя на остановке и пытаясь согреть замёрзшие ладони. Автобус не ехал. Не день — а какое-то сплошное проклятье, подумала Соня, мысленно прикидывая, сколько ещё ей придётся ждать, а потом ещё и ехать в заполненном транспорте, пытаясь своей заледеневшей ручкой удержаться за высокий поручень. Более того — на скамейке лежал бродяга или пьяница, начинавший просыпаться. Если ещё произойдёт какая-нибудь херь — Скворцова знала, что больше не выдержит. И пора было уже вызвать такси, но жаба душила Соню, видя, как цена подлетела раза в три, а у неё ну вообще лишних денег сейчас не было. Хотелось взвыть от безнадёги.       Знакомая машина проехала мимо и вдруг остановилась чуть дальше остановки. Скворцова всё так же стояла, ища глазами нужный автобус и молилась, чтоб вот сейчас он появился, и всё сложилось так, как надо. Но, увы, никаких автобусов на горизонте не наблюдалось.       — Скворцова?! — послышался позади грозный голос, и Соня сначала не поверила, но, когда повернулась, всё стало ясно. Хотя… Нет, ничего вообще было не ясно.       — К-Ксения Борисовна, вы чего это тут?       — К тебе такой же вопрос, Сонь. Я когда увидела, сначала не поверила, что это ты. Как кататься до министерства на комфорт плюс, так это мы можем, а как заказать себе такси, чтоб не морозить жопу, так это мы жлобы. Да, Скворцова?       -Извините…       — В машину садись.       — Что?       — Садись говорю, пока я добрая.       Соня не нашла, что ответить, но в машину села, дрожа от холода и еле как пристегиваясь.       — Адрес. Сонь, не тупи.       — А? — В этот момент, Нечаева, кажется, пожалела о том, что вызвалась подвести эту бедолагу. Она сегодня была какая-то слишком рассеянная и размякшая, холода что ли так действовали, думала Ксюша. Еле как адрес всё-таки сказала, и тогда Нечаева пожалела вдвойне. Больше так делать не будет. Как будто ей больше нечем было заняться, кроме как мотаться на другой конец города просто так.       Ехали они на удивление молча, Скворцова ни одного слова не проронила, правда смотрела на Ксюшу как-то странно, так пристально, будто что-то выискивала в острых и тонких чертах Нечавой.       — Правильно приехали?       — Да, да, вот здесь… Спасибо вам, Ксения Борисовна, огромное. Что мне для вас сделать?       — Теплее одеваться, Скворцова. Чтоб я больше не видела тебя в таком виде, поняла меня? — Соня кивнула, смущённо улыбаясь, вылезла из машины и нелепо помахала рукой в знак прощания. Нелепица какая.       Уехав, Ксюша смутилась. Что-то иррациональное, неразрешённое её грызло. Как будто что-то такое мягкое и воздушное проникло в ее душу, что начинало тошнить. Она и без того нервная была, а сейчас вообще становилось не по себе. Может, Скворцова так прокляла ее за выкинутые оладушки? Хрен его знает…

***

      — Где она? — разъярённо процедила Нечаева, расталкивая всех на своём пути. — Я этой Скворцовой сейчас не то что голову — я ей и ноги, и руки сейчас оторву. Скворцова, ты совсем берега попутала? — ворвалась она в кабинет к девушке, что та аж подлетела с места.       — Ксения Борисовна, в-вы это чего так?       — Со мной пошла быстро.       — З-зачем.       — Скворцова! За мной, я сказала! — Ксюша резко схватила Соню за локоть, дёрнув за собой. — Это что за херня, объясни мне?       — Это… Это торт… Был…             — Скажи мне, ты зачем его на пол поставила? Чтоб я специально вляпалась в него?       — Ксения Борисовна, извините… Я хотела вам… Сюрприз сделать… А хотите… Хотите я вам новые туфли куплю?       — Соня, мне папики не нужны. В честь чего торт?       — Так у вас же сегодня… День рождения…       — Да? Ненавижу его.       Иногда Соня вообще не понимала свою начальницу. Казалось, та была не человеком, а какой-то вампиршей или дьяволицей, которая любила всё противоположное тому, что любят обычные люди. И тогда Скворцова приходила к выводу, что, наверное, никогда не поймет Ксюшу. Никогда не станет ближе к ней. Хотя о последнем она всё-таки мечтала слишком часто, но себе не признавалась. Насколько глупой и никчемной надо быть, чтобы влюбиться в такую холодную, почти безжизненную женщину, которая только душила своей властью и строгим взглядом? Но влюблённостью это вообще вряд ли можно было назвать — это было что-то более отчаянное, более глубокое, нечто такое, что не поддавалось определениям или чётким рамкам. Скворцова только знала, что это было очень глупо. И если б она только покопалась в себе, может, тогда бы поняла, что эти чувства из себя представляют.       А пока Соня была способна только заворожено смотреть на Нечаеву и заламывать пальцы, чтобы вдруг случайно не коснуться её, и уж не дай бог не кинуться на неё от безнадёги. Соня, если честно, вообще не знала, что такое — любить по-настоящему, но она точно знала, что хотела приносить Ксюше кофе с утра, оставаться допоздна только чтобы прийти в её кабинет затемно и отчеканить уверенное: «Я всё сделала, вы не посмотрите?». И услышать заветное: «Молодец, Скворцова. Постаралась». А потом стоять вместе с ней в лифте и соглашаться на её за несколько месяцев ставшее таким привычным «Подвезти?», только чтобы посидеть минуту в тишине. Вместе.       Ксюша понимала, что в последнее время поступала с подчинённой слишком грубо и по-ханжески. И это даже как-то коробило её, но, в общем и целом, она оставалась такой же. Пыталась. И если первые недели её бесили все эти слащавости, подарки и всё, чем там пыталась её задобрить Скворцова, то сейчас это было чем-то настолько навязчивым, что Нечаева чувствовала себя связанной. Беспомощной. Она, конечно, умела читать людей, и с Соней это было проще простого, но так не хотелось лезть в эту её вязкую и сахарную привязанность. Может, боялась, что увязнет в этом сама. Больно надо ей было возиться с этой маленькой букашкой. Но, в конце концов, с этой Скворцовой стало даже как-то приятно. Даже стала бесить меньше после всех тех выходок. А в последнее время она всё время крутилась вокруг Нечаевой, будто так всегда и было. Привыкла. Даже подвозить до дома её стала, хоть ей идти два шага — непонятно отчего. Хотелось так, так вроде принято было у коллег. В общем, Ксюша старалась быть если не хорошей, то хотя бы вежливой. Впервые в жизни. По собственной воле.       Соня прорыдала в туалете минут двадцать, чувствуя себя настолько потерянно и непонятно, что даже не знала, из-за чего на самом деле её прорвало на слёзы. Может, из-за того, что вместо хотя бы обыкновенного «Спасибо», от Нечаевой снова получила только крики и выговоры. Ну почему всё было именно так? Скворцова наконец-то поняла, что нормально — у них с Ксюшей вообще ничего никогда не получится. Как у всех — не прокатит с Нечаевой, потому что она словно с другой планеты была. И ожидать от неё общепринятой реакции не нужно было никогда. Вот в чём главная ошибка Сони была. Она постоянно ждала от этой нескладной женщины чего-то обычного, хотела, чтоб всё было как в фильмах про любовь.       И вот, в очередной раз, когда Ксюша по доброте душевной, которая у неё ещё осталась, предложила подвести Скворцову, та не выдержала. И сидя в автомобиле начальницы, она вдруг начала:       — Ксения Борисовна, я вас чем-то обидела?       — С чего это?       — Скажите, если я делаю что-то не так.       — Скворцова, ты, наверное, что-то попутала.       — Нет, я вполне серьёзно. Все ваши действия говорят за себя. Вы же… Вы же почти ненавидите меня. — Нечаева обернулась и выгнула брови в недоумении.       — Выйди подыши свежим воздухом. — строго ответила Ксюша, стискивая челюсти от злости. — Выходи давай.       Соня вышла, а Ксения Борисовна уехала, как только хлопнула дверь автомобиля. Кажется, ещё ни одни слова её так сильно не ранили. «Почти ненавидите меня», — так плотно засело в голове Ксюши, и тогда она не понимала, что сделала не так. Вот так стараешься для человека, пытаешься и перешагиваешь через себя, а потом тебе выпаливают такое. И не то чтобы какая-то там Скворцова могла её так задеть, но в итоге именно это она и сделала. И сидя в машине, Ксюша понимала, что, наверное, с такой, как она, никто не сможет быть вместе. И не то что бы ей этого хотелось, но Соня… Соня будто вынуждала её на все эти вежливости, от которых она тоже, кстати говоря, отвыкла давно. Соня как будто толкала её на это желание — быть доброй и пушистой только для того, чтобы вместе со Скворцовой быть — ведь та ждала именно такого. И вплоть с первой встречи смотрела на неё так. Но Нечаева не готова была соответствовать. Не готова была ломать себя ради того, чтобы что-то менять.