Первый раз

Гена- калитов паша-жердев Я наблюдал за ним около часа, догоняясь для храбрости джин-тоником. Калитов танцевал с очередной девчонкой, изящный, сияющий, нарядный, точно завернутый в яркую праздничную обертку подарок. Дождавшись, когда он выйдет из зала — отлить, я подхватил его на выходе из сортира под руку и затащил в ближайшее помещение, впечатывая в стену. Впиваясь поцелуем в желанные, пахнущие колой и пирожными губы. — Не… надо… Ма… Рука скользнула вниз, расстегивая ширинку и ложась на член парня, тихонько лаская его через тонкую ткань дорогого нижнего белья. Его стон ворвался мне в рот, а в грудь уперлись узкие ладони, пытаясь оттолкнуть. И, в конце концов, ему это удалось. Он отскочил, точно ужаленный, поспешно застегивая молнию джинсов. — Не надо, Жердев. Я не могу… здесь. Я усмехнулся, заметив, что ткань брюк оттопыривается чуть сильнее, чем до моих посягательств. — Поехали домой, — предложил я, чувствуя себя на студенческой вечеринке не в своей тарелке. Но Калитов заартачился: — Ты обещал, — напомнил он, — что мы встретим этот Новый год, как нормальные люди. Обещал, но… — По-твоему, если ты перетанцуешь в новогоднюю ночь со всеми девчонками в зале, в следующем будешь с ними трахаться? – я потупился, ведь Калитке не нравилось это грубое слово. — Ведь не будешь, Калит? Представить, что в один ужасный день любимый оставит меня ради фигуристой бестии, было слишком больно. Калитов приблизился, обнимая за талию и устраивая каштановую голову у меня на груди: — Транспорт, наверное, уже не ходит, — предпринял он последнюю попытку отвертеться. — Если уйдем сейчас, успеем на последний автобус. Он вздохнул, щекоча дыханием кожу через рубашку и потянул в сторону зала, но я его удержал, обвив тонкое запястье, и потянул в другую: — По-английски. На улице давно стемнело. Мела пурга, мороз щипал щеки и забирался под одежду, а мой любимый такой тонкий и хрупкий в своем модном клетчатом приталенном пальто с поднятым воротником. Изящные перчатки из натуральной кожи не спасают, и он дышит на руки, выпуская клубочки пара. Мы стоим рядом, но достаточно далеко, чтобы не вторгаться в личное пространство друг друга. Расстегиваю теплую зимнюю куртку и распахиваю, предлагая Калите нарушить его. Любимый оглядывается, выискивая посторонних, но их нет в этот поздний час, и он доверчиво прижимается, положив ладошки мне на грудь и пряча лицо. Он такой худенький, что я умудряюсь застегнуть курку, создавая вокруг уютный теплый кокон. Мы ждем уже слишком долго. — Наверное, прошел раньше, — делает вывод Калитов, не произнося вслух слов, предлагая вернуться. Я прошу у него пять минут и получаю согласие в виде кивка, щекочущего подбородок кудряшками шелковистых волос. С ним рядом время пролетает незаметно и я, с сожалением, выпускаю пленника на волю. Машина. Отчаянно машу рукой, привлекая внимание. В салоне такси я веду себя очень прилично, зная, как важна для любимого сохранность нашего с ним секрета: мои руки не тянутся к нему, колено не прижимается к бедру, даже взгляд смотрит в окно, пытаясь разглядеть за снежной шалью знакомый ориентир, чтобы определить, далеко ли еще до дома. Моего дома, потому что в квартире, купленной Калитке отцом, я ни разу не был — мало ли что могут донести соседи до его сведения… С трудом дожидаюсь, пока зайдем в парадную и, притянув к себе любимого, срываю с желанных губ быстрый поцелуй — аванс к предстоящей ночи. Однако я обещал, что сегодня все у нас будет, как у людей, поэтому держу свою страсть при себе, помогая Калите собирать на стол — полночь не за горами. Наблюдая, как он порхает из кухни в комнату и обратно, счастливый и сияющий, очень соблазнительный в дамском переднике и с листиком петрушки вместо цветка в волосах. И мне трудно представить сейчас, что, если бы не путевка в Париж, мы бы никогда не встретились. Романтический ужин на двоих был прекрасной идеей. Мы сидели визави, Калитов крутил в тонких пальцах бокал изысканного вина, в моем плескалась водка. Непосредственный как ребенок, хотя давно уже не являлся таковым, он искренне радовался празднику и без конца улыбался. — Знаешь, я думал сейчас: ведь, не посели нас в один номер, мы бы и имен друг друга не узнали, а? – я протянул через стол руку, погладив любимого по щеке. — Хотя я тебя сразу заметил, только подойти бы… не осмелился. Калитов улыбается, розовея: — А я тебя приметил, когда ты лифт для той девчонки держал. Сильный. Я бы так не смог. Я посмотрел на любовника очень внимательно. Момент портить не хотелось, но еще больше — тянуть в новый год недосказанность и ложь: — Калит. Ты ведь не жалеешь о том, что произошло между нами? Калитов опускает глаза. Я знаю, он очень стесняется своей ориентации и боится гнева отца. Я готов услышать слова, которые разобьют мне сердце, но тут любимый смотрит мне в глаза, и я тону в них. — Матвей. Мы ведь оба понимаем, что у нас нет будущего и, рано или поздно, все закончится, — сердце мое срывается в пропасть. — Но… — калитов слабо улыбается, — пока это длится, я не пожалею. Я люблю тебя. — И я люблю тебя. На башне Кремля в телике бьют куранты, и я поднимаю бокал: — За нас, — произношу тост. — Чтобы это длилось. — Вечно, — добавляет калитов, соприкасаясь бокалом с моим. Допив, мы сливаемся в поцелуе. Мне очень стыдно, но, вкусив губ любимого, я понимаю, что больше не могу терпеть. Обойдя праздничный стол, заключаю Матвейку в объятья, крепко прижимаю его бедра и чувствую пахом, что он тоже возбужден, и не слабо. Он сам тянет меня к кровати, раздевая на ходу. Я не отстаю. У меня есть для любимого подарок. Я сверху. Он лежит подо мной: соблазнительный, манящий, голова запрокинута, глаза прикрыты, потому что моя ладонь умело и настойчиво скользит по его члену, а губы терзают нежную, чувствительную кожу на шее, оставляя свидетельства его принадлежности мне, которые Матвейка завтра спрячет под модным шейным платочком. — Я знаю, чего ты хочешь, — говорит калитов, продолжая надрачивать твердеющий под рукой член. — Я, конечно, не девчонка, но ты — сегодня станешь мужчиной. Догадавшись, Жердев распахивает глаза: — Матвей, не… — хотел он меня остановить, но я, полный решимости довести обещанное до конца, уже опустился на него, медленно наседая, беря его в тугой плен, и окончание утонуло в сладостном всхлипе, перешедшем в глухой стон. И только полностью погрузив его в себя, я позволил спине прогнуться от боли, скользнувшей вверх по позвоночнику, и крепче впившись в тонкие плечи партнера, тихонько застонать, подавив крик, чтобы не пугать того. Хорошо, что я не забыл воспользоваться смазкой. Пережидая, прикрыв глаза, я почувствовал его прохладную ладонь, нежно поглаживающую меня пониже поясницы. Кого я пытаюсь обмануть? Поднимаю ресницы. Он смотрит на меня со счастливой улыбкой сквозь слезы, блестящие в небесно-синих глазах, хранящих наше сумасшедшее лето. — Давай поменяемся, — предложил он, догадываясь как это больно . — Нет, — наклоняюсь к нему, целуя в мягкие, теплые губы. — Лучше помоги. Жердев молча кивает, его руки ложатся мне на бедра, помогая приподниматься. Как же это оказывается трудно, в первый раз заставить себя скользнуть вверх, почти избавляясь от болезненного давления и жара внутри, а потом опуститься, заполняя себя до упора… Но постепенно, боль, опалившая узкий проход, начинает тухнуть, сменяясь наслаждением, и я начинаю двигаться быстрее. Или это синие омуты любимого действуют на меня как обезболивающее? Мы кончаем одновременно, я – пачкая его белоснежный живот и грудь, он – глубоко во мне, и это восхитительное чувство. Обессиленный, я наваливаюсь на партнера, и он нежно обнимает меня, всхлипывая в плечо. Я знаю – от счастья. Чувствую на своей щеке его ласковую ладонь, слышу срывающийся шепот: — Зачем? Калит, ты ведь девственник, был... Мы долго лежим, повторяя изгибы друг друга, близки, как никогда, в эту сказочную новогоднюю ночь, как аванс к предстоящей вечности…