Остальное не важно

Не было никакого предчувствия. Ни перебегающих чёрных кошек, ни баб с вёдрами, ни рассыпанной соли. В общем, не было ничего из того, что позволило бы Шастумнику думать, что что-то пойдёт не так. Откровенно говоря, он и не суеверный человек, но кто из нас не суеверен, пока не встретит что-то из ряда вон? Так и Антон прямо сейчас спешно перебирает в своей памяти хоть что-то, хоть один тайный знак, который бы указал ему на то, что его ждёт в будущем. — Вы серьёзно разрешили ему в этом выступать? — нет, Антон совершенно не злится. Абсолютно точно нет, разве что нервно выстукивает ногой ритм да-да-да, ма дарлин. Да, Шастумник эстет, и что вы сделаете. Это классика, её знать надо. — Простите, Антон Андреевич, а что такое? — Станислав непонимающе смотрит, переводя свой взгляд с одного глаза на другой. Вообще, можно скоситься к центру переносицы, и тогда собеседнику будет казаться, что ему смотрят в глаза.  — Что такое? Мы семейный телеканал или где? — отвечает Шастумник, пристально вглядываясь в лицо этого Станислава через очки. Строго говоря, Антон не имеет ничего против этой рубашки, с одной оговоркой. В отведенное ему время: в пятницу в двадцать два ноль-ноль на эс-тэ-эс. — Кто этот костюм вообще утвердил? — Антон, подождите… — ждать Антон точно не собирается.  То, что он сегодня размешивал сахар в чае левой рукой, считается за плохую примету? В самом деле, Антон, откуда эти отголоски магического мышления? Человек рациональный, в конце концов, должен же понимать неразумность этих предположений. Или его эта магичка прокляла за излишнее высокомерие к её так называемой науке? Не надо было ему туда идти, не надо.  — Давайте без фамильярностей, я здесь работаю, а не на тусовку пришёл, — говорит Шастумник со вздохом, придавая голосу твёрдость, надеясь не сорваться на неловкое першение. Он уже устал от такого легкомысленного к себе отношения, сколько можно.  — Хорошо, Антон Андреевич, послушайте…  Зачем, спрашивается, пошёл на это шоу? Ему вполне хорошо жилось без этих ваших натальных карт и раскладов. Неужели астрология так работает, это же не может быть правдой. Может, нужно было этой ведьме подыграть, а не отдавать почти все шары Журавлю? — Послушайте? Кого послушать? — Шастумник подходит ближе к креслу, стараясь, впрочем, не перегибать. Ему и без этого совсем недавно мягко намекнули, что его серьёзность и холодность, конечно, обращают на себя внимание, но они не должны выходить за рамки. За какие рамки, к слову, не уточнили, поэтому он справедливо решил, что может определить их сам. — Вас? Вы даже не видите, как это отражается на имидже нашей — я подчеркну — совместной передачи. — Антон Андреевич, дайте минуту, пожалуйста, — говорит Станислав, жестами призывая притормозить. Его взгляд так и бегает, не в силах остановиться на одной точке, чем раздражает Антона ещё больше. Неужели так сложно заранее продумать все детали, чтобы не выглядеть идиотом? Он же выше по статусу, в конце концов, а ведёт себя, как ассистент на побегушках. Куда, спрашивается, достоинство уронил. — Я всё понимаю, но Арсений — талантливый ведущий, а его танцевальная передача по уровню рейтинга находится наравне с вашей. — Как это соотносится с моими словами о недопустимости такого вида? — у Антона нет претензий к самому Па, пусть делает со своей жизнью, что хочет, тем более с таким стилем. А вот вопросов к рабочей группе и редакторам у него прибавилось в связи с этим в разы. — Это его образ, и зрители полюбили его в том числе за это, и... — Я ещё раз повторяю: это не его личное шоу, а наше общее. Я здесь не ведущий интеллектуальной викторины, а он не должен быть танцором. Да что там танцором — почему он выглядит, вы меня извините, как порнозвезда? — Так. Антон Андреевич, — начинает Станислав. Он поднимается со своего стула, пытаясь грозно посмотреть на Шастумника. В целом, он действительно смотрит серьёзно, но эффект немного смазывается из-за разницы в росте. И отсутствия авторитета. — Нам нужен — нужен! — этот выпуск, и одним из условий Арсения было сохранение его образа. Это уже утверждено и одобрено нашим Великим и Ужасным, начало мотора будет через час, и вы, при всём моём уважении к вам и вашему мнению, не можете диктовать свои правила. Если хотите — подойдите к нему и поговорите сами. Да хоть с ними двумя. Всё, хватит об этом. Станислав уходит, оставляя Антона наедине со своим недовольством посреди этой невнятной каморки.  Не то чтобы Антону Па был противен, нет. Но с ним явно было что-то не в порядке. Весь какой-то на своей волне, оторванный от мира и не заботящийся о жизни. Слишком лёгкий, слишком тягучий. Как сыр. Сначала Шастумник думал, что это тщательно продуманный образ, но чем чаще они пересекались, чем чаще Антон видел обрывки интервью и соревнований, тем больше понимал, что нет никакого образа. Он просто такой сам по себе: любит помечтать о красочных путешествиях, говорит о любви везде и всюду, ест дорогую красивую еду и будто пытается попробовать всё и сразу. И не поймёшь: то ли это жажда жизни, то ли начало шизофрении. Его не влечёт будущее из прекрасного далёка, но манит настоящее. И Антону бы поучиться этому, на самом деле, потому что в его внутреннем мире нет места ни прошлому, ни настоящему: там только тревожное оборванное будущее, в котором он сам не прижился. Арсений говорит, что не страшно ошибиться и не получить даже удовольствия. Он говорит: люди несовершенны, мир тоже, зато у нас есть мы и танец. Это отзывается в Антоне задушенной тоской. Как на сцене только и делает, что танцует, так и в жизни. Шастумник, впрочем, не делает вид, что такой Арсений, ведомый потоком в своём танце, не приковывает взгляд. Собственно, в этом и проблема и ему хочется перестать думать об этом человеке, но это гораздо сложнее, если вы находитесь в одном помещении. Антон идёт по коридорам в сторону комнат отдыха. Что она ему предсказывала вообще? Там точно был Якорь и..? И что?  — Андреич, хорош гундеть, — Пасов устало вздыхает, отбросив телефон на кресло. Это Дима, он приятель и всегда поддержит. — Это на один раз, всего лишь пару часов его потерпи. Этот хотя бы не такой бесючий как Машиненко, я от его опозданий уже поседел, надеюсь, он мне не достанется. — Дим, не могу, — Шастумник устало падает в кресло, прикрыв глаза и потирая двумя пальцами переносицу. — Это невыносимо, для кого мы сегодня вообще снимаем с таким составом? Они бы ещё дядю Тошу поставили вместе с ним. — О-о-о, я бы на них посмотрел, — он довольно хихикает, с искорками в глазах. — Уверен, это можно было бы вывести в отдельный жанр где-то на порнхабе.  — Дим, — Антон смотрит на него исподлобья, передавая всё своё возмущение через сердитый взгляд.  — Ладно-ладно, я понял, — Дима поднимается с кресла, направляясь к выходу. — Никаких упоминаний Арсения и порно в одном предложении, а то нам уже пора на сцену. Последнее предложение Пасов договаривает, забегая за угол. — Всем привет, всем здрав-ствуй-те! — Шастун ждёт, пока приветственные овации стихнут. Держит на лице задорную добрую улыбку, адресуя её всему залу. Шастумник, глядя на это, даже понимает, почему именно он ведёт такое огромное количество передач. — Здравствуйте, дорогие телезрители. В эфире шоу “Четыре в ряд”, где мы пригласили четверых абсолютно разных известных людей, которые должны пройти — что? Что? Как вы думаете? Ага-а, не знаете? Да конечно вы знаете: они должны будут пройти четыре испытания и продемонстрировать свои знания и умения в какой-то необычной ситуации. Участники не знают ни саму ситуацию, ни кто достанется им в пару, зато это знаем мы! Каждый из наших гостей окажется в двух испытаниях, и это значит, что у каждого будут равные шансы набрать баллы, которые пригодятся им в суперигре! Оценивать каждое испытание будет наш специальный гость, не участвующий в нашей игре. Ну-у, получается, с правилами мы закончили, а значит настало время объявить наших дорогих участников. Итак, встречайте: Арсений Па, Дмитрий Пасов, Сергей Машиненко и Антон Ша-а-а-астумник! И-и-и, наш специальный гость — Анто-о-о-н Шампур! Слишком много Антонов на одной сцене. Слепонида бы хоть позвали, в самом деле. С этого места, где стоит сейчас Шастумник, отлично видно, как выходит Арсений и с каким восторгом его встречает публика. Он идёт, словно распахивая объятия для всех двухсот человек в зале. Антона почти оглушает визг на моменте, когда Па выдаёт пируэт с поклоном. Сам он, наверное, никогда не сможет так смело и раскованно появиться перед публикой.   Антон отсчитывает до десяти, но Па не уходит. Арсений застывает в свете прожектора, выполняя танцевальный элемент. В этот момент Антон видит торжество человеческого тела, всю силу искусства, сосредоточенную в одном человеке, которую пытались запечатлеть древние греки. Рубашка Арсения, будто на размер меньше, подчёркивает рельеф мышц, кожа светится мрамором в прямых софитах, а сам он замирает в мгновении. Он похож на скульптуру, олимпийскую статую, которую не смогли создать в своё время, поэтому Арсению пришлось ждать тысячи лет, чтобы появиться на свет. Кажется, за стуком собственного сердца в ушах свой выход он чуть не пропускает.   — Здравствуйте, здравствуйте. Наконец-то вы все здесь: знали бы вы, как много людей просили пригласить вас сюда.  — Вы знаете, Антон — могу вас так называть? — Арсений смотрит на Шастуна, не мигая, и улыбается одним краешком губ. Он усаживается в кресле ближе, протягивая руку к Антону. “МоГу ВаСь ТяК нЯзИвЯтЬ?” передразнивает Шастумник в своей голове, продолжая держать каменное лицо. — Конечно, Арсений, Вы — можете, — Абсолютно непрофессиональный ведущий, по мнению одного Шастумника, широко улыбается будто бы сразу всем лицом. Они флиртуют. Они флиртуют в эфире. Двести человек на это смотрит, а если это не вырежут, то ещё полсотни тысяч это увидит. Катастрофа. Антон уверен, во всём виновата эта астрологиня. Па и Шастун, конечно, сами не промах, но глобально во всём виновата она, да.  Антон старается держать беспристрастное выражение лица, но руки подрагивают, выдавая нервозность. Ему хочется простого человеческого, чтобы все окружающие перестали его раздражать своими выходками. Шастумник смотрит в сторону разговаривающих, подавляя желание трясти ногой. Антон, который Шастун, снова сияет всем лицом, не сводя взгляда с начавшего какой-то монолог Па, Машиненко рядом подхихикивает, а Дима просто сидит. Арсений то и дело поглядывает на Шастумника, периодически прищуриваясь. Или он что-то спросил и теперь ждёт ответ? Да за что ему это. Шум от зала прервал его поток мыслей, и теперь Шастумник смотрит в одну точку поверх чужих голов. Свет слепит, ни одного лица не видно, и если бы не раздражающее жужжание откуда-то сбоку, можно было бы подумать, что он в своей привычной студии готовится к очередному выпуску “Сильного звена”. Но нет: вот Шастун что-то говорит, а Арсений ему что-то отвечает. Шастумник на эти раздражающие звуки только поворачивает голову навстречу.  — Дорогие друзья, участники готовы, и наше первое испытание “Кулинарное дуо”. Участвовать будут Дмитрий и Сергей — давайте им поаплодируем! Они должны приготовить ужин для Арсения и Антона, но! В чём тогда испытание, спросите вы? А дело в том, что и Дима, и Серёжа не будут ничего видеть, а Антон и Арсений будут им подсказывать. Антон подсказывает Диме, Арсений — Серёже. Мы с господином Шампуром будем оценивать блюдо в трех категориях: вид, вкус, скорость. Всем всё понятно? Ну, тогда — поехали-и-и. Если первыми идут Дима и Сергей, значит вторыми — сам Антон и Арсений. Это его, очевидно, не устраивает, но такой расклад вполне в духе сегодняшнего дня. Надо Алисе — Олесе, болван! — цветов, что ли, занести, попросить не заговаривать его на череду неприятностей, избавить от лукавого, в конце концов. Он готов уже начать читать “Отче наш”, иначе дальше будут читать поминальную уже по нему. Да что угодно, лишь бы она перестала насылать на него это проклятье. Ну, кроме признания астрологии наукой, само собой, он не настолько пал, в самом деле. Арсений непринуждённо пересаживается на диван к Антону, и от этого он чувствует себя довольно жалким. Ему не хочется находиться здесь, среди этих людей и в компании Па. На своей передаче Шастумник старается дистанцироваться от участников и не вовлекаться в происходящее, он окружил себя приятным чувством отстраненности и одиночества. А сейчас придётся потерпеть: эфир будет длиться часа три. Как придётся терпеть и чужое разгоряченное бедро в опасной близости от своей ноги. — Добрый день, Антон, — здоровается Арсений чётким, хорошо поставленным глубоким голосом. — Мы не успели сегодня поговорить до начала мотора, это как-то… не хорошо? Арсений слегка смеётся, будто в этом действительно есть что-то забавное. Он улыбается кокетливо, но в этом нет подоплёк и намёков, Па словно заигрывает не с Антоном или публикой, а с жизнью. Лёгкость, с которой Арсений принимает и видит мир, обескураживает и притягивает. — Здравствуйте, Арсений, — Шастумник первым протягивает руку, соблюдая негласный кодекс чести, — рад встрече. Пальцы Па спокойно сжимаются вокруг ладони, отдавая руке Шастумника тепло и покалывание. В этот момент Антона настигает странное облегчение, которое до этого ему не приходилось испытывать: будто он ждал этого прикосновения, искал и в один момент резко нашёл.  Испытание оказывается проверкой на прочность: по итогам Антона можно посадить как минимум за членовредительство, а как максимум за нанесение тяжких телесных с использованием кабачка. С другой стороны, не он виноват, что этот гусь футбольный весь интеллект проиграл в покер. Арсений со своего места подсказывает Серёже, который, несмотря на заверения одного козла, оказывается из всех их четвёрки самым адекватным. После самого Шастумника, разумеется.  К началу второго испытания Антону хочется прогуляться куда-нибудь отсюда. Им достаётся “модный подиум” вместе с горой мусора, газет, пакетов и ворохом никому не нужных невнятных предметов, назначение которых ему даже неясно. Вот уж где вещь в себе, а он не в себе. И из этого нужно собрать костюм? Извините, конечно, но Антон себя не на помойке нашёл. Но, судя по испытанию, именно здесь себя и потеряет, прямо в мусорном мешке. На заднем плане Шастун объясняет зрителям правила испытания. Они должны создать модный образ из всей этой кучи, которую редакторы назвали материалом.  С газетной страницы на него смотрят два чьих-то глаза и начало заголовка “ЗАПОИ: МЕ..”. — Антон, даже в груде мусора можно найти что-то.  Конкретно в их случае можно найти запои и напоминание, что у этого дня нет пределов по пробиванию дна. Если до этого он думал, что чужой флирт в эфире это катастрофа, то сейчас, стоя посреди тесной комнаты в мусорном пакете, он понимает, что нет предела совершенству. С другой стороны, здесь нет остатков еды и объедков, и это не может не радовать. — Что там можно найти кроме плесени и заразы? — подслеповато прищуривается Антон или, как пишет лента в телеге, брезгливо смотрит на человечество. Нужно ли действительно отрубать лапки кроликам, чтобы его перестали настигать неудачи? Про счастливые случаи он уже не говорит, тут с этим бы разобраться. И если они помогают: сколько лапок нужно, чтобы отвадить от себя одну беду в расстёгнутой рубашке? — Да хоть что. Подойди сюда, — Шастумник делает шаг вперед. Они незаметно для него самого перешли на ты. Не то чтобы Антона это не устраивает. — Ага-а. Любая вещь может стать искусством, если правильно её показать. — Красота в глазах смотрящего, я понял. — Я бы не сказал, что смотрящего, — озадаченно говорит Арсений, явно задумавшись о другом. — Стой. Подними руку. Ещё. Всё, стой вот так, — он крепит на мусорный пакет кусок стикера. — Я бы сказал, что исполнителя. Другой человек может и не видеть ничего, главное, что я хотел показать. — Звучит эгоистично, не находишь? — спрашивает Антон вполголоса.  — Нет, на самом деле нет, — отвечает он. — Это мой способ общения с миром и Вселенной. Знаешь, как Станиславский говорил? — Не верю? Арсений смеётся. Красиво смеётся, гусь. Мужик с новостной страницы подозрительно на Антона щурится.  — Нет, я не про это. Он говорил, любите искусство в себе, а не себя в искусстве. Если бы я танцевал для всех смотрящих и оценивающих, то я бы и ориентировался на них. Это как заниматься спортом, например, постоянно глядя на себя в зеркало, — последнее Арсений произносит с недовольством. — Это как раз “любить себя в искусстве”, в этом нет ни чувств, ни прекрасного, ничего вообще. Только чужая оценка, чужое мнение и чужой смысл. Во всём этом нет меня, нет любви. — Какой любви? — Просто любви, Антон, — он придирчиво оглядывает сделанный костюм, поправляя газетный галстук. — Покрутись, — Антон поворачивается вокруг своей оси. Арсений выглядит удовлетворённым своей работой и транслирует это всем своим видом. — Неважно какой, неважно чьей, зачем или почему. Когда она есть — ты уже над этим не думаешь, а просто чувствуешь.  Просто чувствуешь.  В третьем испытании Антон не запоминает ничего и никого. Точнее, кое-кого он-то и запоминает, и видит. Арсений приступает к заданию вместе с Машиненко, и они оказываются до умиления гармоничной парочкой, на которую хочется смотреть только с растроганным взглядом и глупой улыбкой. Но вот уходит Серёжа, Арсений остается в одиночестве, и на смену лёгкой трогательности приходят только исступлённые вздохи, напряжение в бёдрах и этот оглушительный стук в груди. Шастумнику ещё никогда не хотелось срочно снять привычный костюм, его душит спазм в груди, но он не смеет оторвать взгляд. Что делает Арсений? Куда ушёл Серёжа? Что вообще происходит? С каких пор у Антона развился обсессивный синдром? Может, скорую? Полицию? Ёб вашу мать.  — Сергуличи, — говорит Арсений очень устало, и Шастумник его слышит не благодаря, а вопреки. Он не помнит начало этого диалога, не понимает, на каком этапе он находится, ведётся сейчас запись или это перерыв. Антон растерян, потерян и недоумения в нём больше, чем чего бы то ни было. Всё, что у него сейчас есть — это нескончаемый грохот сердца в собственных ушах. Ему жарко, лицо горит, и он почти допивает вторую бутылку с водой чуть ли не залпом. Ну, пока пульс есть — значит, еще жив, подумаешь, тахикардия. Но провериться стоит, — ты ничего не понимаешь в жизни. — Да что ты говоришь? — судя по всему, Антон пропустил какую-то важную часть разговора за этим непонятным приступом. — Пиздишь, Сергеич, я про жизнь знаю побольше вашего. Это точно в эфир не пойдёт. Боже, храни Машиненко и его маты: никто не увидит этого глупого выражения лица, с которым сейчас сидит Шастумник. А эта астрологиня могла бы и предупредить, что он рискует словить сердечный приступ. — Ты её не любишь, — Арсений сидит за столом, и кожа в вырезе его рубашки резко контрастирует с самой чёрной тканью, мышцы груди красиво напрягаются, и Шастумник на месте почти сгорает. Можно ли считать это профессиональным выгоранием? — Не любишь, а что-то ждёшь от неё взамен. — Это я-то не люблю? — Машиненко корчит гримасу недоверия и долго смотрит на Па. — Ты сам-то понял, что сказал? Да я стараюсь её прожить так, чтобы ни о чём не жалеть, где тут по-твоему отсутствие любви? — Вот именно здесь и отсутствие, — говорит Арсений. — Любые отношения, даже с миром, требуют оказания знаков внимания, причём абсолютно добровольных: нужно поухаживать, порадовать, а у тебя этого нет. — Ну ты меня ещё поучи как ухаживать, мистер Потанцулькин, — Машиненко смеётся и как-то подозрительно щурится на Арсения, который запускает в его лицо что-то скомканное и бумажное. Может, это что-то типо оригами? — Пшёл нахер, Арс, хочу жить по полной. — Так и я о чём, Сержан, — Арсений пускает самолётик по студии, долго провожая его взглядом. Их с Антоном взгляды пересекаются, и в этот момент Арсений продолжает мысль, не переставая смотреть ему в глаза. — Ты хочешь поиметь жизнь, а её надо полюбить. На этом моменте у Антона сжимается грудь с такой силой, будто он упал с тарзанки и весь воздух из лёгких просто выбило. Антону хочется добраться до сердца через грудную клетку и приласкать его на руках, как разволновавшуюся пташку. Она почти трепыхается в его больших ладонях, хочет улететь вслед за этим самолётиком, но Шастумник удерживает её на месте. Когда приходит очередь Димы и Антона приступать к четвёртому испытанию, к Шастумнику начинает постепенно приходить осознание, — или даже чувство,  — надвигающейся неминуемой угрозы. Это похоже на наблюдение за цунами или за извержением вулкана: красота непередаваемого вида, завораживающая своей смертоносностью и неотвратимостью, но это зрелище будет последним, что ты увидишь в своей жизни. Возможно, именно в этот момент окружающие услышат от него “какого ху-” без логического завершения этой фразы. Ещё более вероятно, что они услышат полную версию. “В чём же дело?” — закономерно может спросить сторонний наблюдатель его мыслей. А в том, ответит Антон, что им с Пасовым досталось танцевальное испытание. Недостаточно зловеще звучит? Танцевальное испытание. Им с Пасовым. Которое будет оценивать Шампур. А Арсений будет на это смотреть. Да ладно бы Арсений. Весь зрительный зал, съёмочная команда и тысячи телезрителей. Что ж, странно, что Олеся не увидела крах его карьеры в своих картах. По личному мнению Антона Шастумника этот день войдёт в топ-10 самых отвратительных в его жизни. А это, на секунду, заявочка: он и ротавирусом болел, и пытался приглашать в школе людей на свидания, и даже в мусорном пакете продефилировал по подиуму. Ах, да, подождите. Последнее тоже было сегодня. Этот Шастун и его группа обладают сомнительным чувством юмора, раз их с Димой попытки не умереть со стыда им кажутся такими весёлыми, что они решили аж запустить это в эфир. И вот он, в свои 30+ (да, он забыл), почти начал верить в эзотерику, а всё из-за одной конкретной дамочки, которая его точно прокляла. У Шастумника действительно нет другого объяснения происходящему, ни одного логичного.  — Антон, ты в порядке? — вот о нём он старается не думать второй час, но Арсений, видимо, оформил временную регистрацию в его голове. Интересно, он госуслугами воспользовался или для этого есть отдельный сервис? — Да, — нет.  Где он, а где танец? И ладно бы танец: у Антона ни пластики, ни гибкости, ни чувства ритма — ничего. Антон готов стерпеть эту конфигурацию участников, чужой внешний вид, да даже мусорный показ мод, но это намеренное выставление его в откровенно плохом свете находится где-то за гранью. Хуже будет только закатывать сцену на эту тему. У Шастумника пересыхает во рту, он снова начинает выстукивать ногой ритмы песен и прикрывает глаза. Ещё немного, и он начнёт подозревать креативную группу этого шоу в предвзятости, если не уже. У него тошнота подкатывает к горлу, мерещится даже кислый привкус, и он почти чувствует рвотные позывы. Только этого ещё не хватало. Антон не удивится, если это всё из-за разговора перед началом эфира и месть оскорблённых креативных продюсеров. Столько лет потратить на тщательное выстраивание репутации, чтобы за какие-то пятнадцать минут это рухнуло? К этому точно стоит подготовиться морально. Он старается удлинять выдох в попытке отрегулировать своё состояние, даже почти успокаивается, но осознание, что именно в этот момент рушится его жизнь, сжимает его горло в астматическом спазме. — Если не хочется разговаривать, то не стоит себя заставлять. Я понимаю, — Антон открывает глаза и видит, как Па снова садится рядом с ним на диван, смотря на него этим_самым_взглядом, от которого у Антона желудок сжимается раза в два. — Мне показалось, что ты слишком напряжён, поэтому и хочу уточнить, нужна ли тебе помощь. А ещё ты очень жутко смотрел в одну точку. — А, да, — говорить Антону или не говорить? С одной стороны, с Арсением, кажется, безопасно и вряд ли он осудит, а с другой Антон настолько не привык делиться своими чувствами лично, что даже никогда этого не делал. Ну, возможно пару раз за жизнь. — Всё в порядке. Арсений ему не отвечает. Сейчас он встанет, уйдёт и Антон останется со своими переживаниями наедине. И пока непонятно, как он к этому относится: то ли рад, что этого никто не увидит, то ли ему страшно потерять контроль над своим состоянием, если он останется один. Но Па не уходит. Даже не смотрит осуждающе, что Антон ему очевидно солгал, он просто откидывается спиной на спинку дивана и прикрывает глаза. Они сидят молча какое-то неопределённое для Антона время, потому что все мысли заняты тем, что о нём подумает Арсений. Да уж, замечательно вы себя показали, господин Шастумник, не способны даже беседу завести. Так и разрушаются созданные образы, сейчас Арсений подумает, что не такой уж Антон и умный, каким хочет выглядеть.  — Хочешь секрет? — говорит в тишине этот самый Арсений, приоткрывая один хитрющий глаз.  — Секрет? — Секрет.  — Давай. — Моё танцевальное шоу выпустили благодаря тебе, — говорит он и смущённо смеётся, отводя взгляд и слегка краснея щеками. — И я этому очень благодарен. Спасибо. Чего? — Чего? — просто повторяет Антон свою мысль. — Это как? — Ты, может, этого и не помнишь уже, но ты тогда был соведущим одной передачи, ещё до Сильного звена, — Арсений разворачивается к Антону всем корпусом, упирается локтём на верхушку спинки дивана и кладёт свою голову на согнутый кулак. Смотрит на него совсем по-птичьи. —  Нашу команду пригласили на интервью, и ты нас к этому готовил. Я помню, ты совсем юный был, я тогда ещё подумал, что тебя ждёт большое будущее. И не ошибся. Но позволишь мне одну мысль касательно этого всего? — Какую мысль? — Мне кажется, что Сильное звено тебя очень стиснуло в своих рамках, тебе не хватает воздуха, — он обеспокоенно смотрит на недоумённое лицо Антона, который пока не понимает решительно ничего. Как он повлиял на выпуск бинго? Какого воздуха не хватает? Что? — Ты потрясающий в этом амплуа, Антон, но ты как будто со своим образом сливаешься. Я верю, что ты такой же умный, как и в передаче, но тебе не плохо под этим внутреннем чрезмерном контролем? Плохо? Ему разве плохо? — У меня разве есть выбор? — спрашивает Антон охрипшим голосом спустя минуту тяжёлого молчания.   — Есть. Конечно есть, — говорит Арсений, сжимая его плечо. Это прикосновение возвращает Антона назад к реальности, в его тело, и на него снова обрушивается чувство облегчения, расставляющее всё по своим местам. У Арсения горячие руки, уверенная хватка и удивительная способность успокаивать одним касанием. — Ты просто забыл об этом. Это ты мне тогда сказал, что не страшно попробовать и прослыть глупцом, страшно им остаться. И что учиться чему-то нужно не для того, чтобы прослыть лучшим, а чтобы суметь выразить то, что есть у тебя внутри. В тот момент я и решился. Подумал еще тогда: сколько в этом парне мудрости заключено, хочу смотреть на мир, как он. Примерно с тех пор некоторые фразы в моей голове звучат твоим голосом.  А что говорить? Хуй? Антон и правда не заметил, как стал считать всех окружающих его людей как очень критично к нему настроенных. Ему стало казаться, что ни в ком из них, — неважно коллеги это, группа, участники или собственная аудитория, — он не найдёт поддержки, и что если они узнают другого Антона, не этого строгого и умного, то его отвергнут. Хотя тот же футбольный гусь стал ему близким другом, но Шастумник до того чувствовал себя изолированно, что не понимал, что обращение за помощью к другу для него доступно. Похоже, это чувство наблюдения и оценивания оказалось для него чуть более травмирующим, чем он мог предположить. Впрочем, это осознание не исцелило разом всю душу: он всё ещё думает, что люди в нём разочаруются, когда узнают поближе. И если непринятие своей социальной маски он ещё может пережить, то отвержение его самого будет для него достаточно болезненным.  Арсений, тем временем, продолжает мять его плечо, периодически поглаживая спину. Он опасливо озирается по сторонам, готовый сразу прекратить движение, как только на горизонте окажется человек. Но пока они здесь вдвоём, Антон сам будет не готов останавливать его. Шастумник оказывается изголодавшимся до ненавязчивых прикосновений, словно побитая бездомная собака, которую добродушный прохожий решил приласкать. Он ластится к руке Арсения, разомлев от нахлынувшей нежности, и даже это тлеющее чувство печали, что это всё скоро прекратится, кажется ему невыносимо сладким.  Антон делает длинный выдох, закрывает глаза и сползает вниз по дивану, подставляя голову под чужие руки. Арсений ничего не говорит, не просит дать ответ на своё неожиданное признание, ничего не спрашивает. Только слегка смущённо скользит взглядом по Антону. Да, он подглядывает, и что вы ему за это сделаете?  Они сидят так ещё минут пять, пока готовят декорации, и за это время Антон ещё несколько раз исподтишка наблюдает, как Арсений слегка расфокусированно смотрит на его лицо, мягко и задумчиво взъерошивая короткие волосы. Он нежно перемещает ладонь на лицо, касаясь большим пальцем скулы и расплывчато улыбается ему. Если бы Антон мог, он бы выделил отдельную комнатку в своём сердце под это мгновение. — Тебе лучше? — Арсений бережно выводит Антона из этого хмельного настроения, к огромному неудовольствию убирая руку со щеки.  — Лучше, — совсем осипшим голосом отвечает Антон, прокашливаясь. И добавляет уже чётче, — спасибо. По итогу испытание проходит очень даже хорошо. Антона и его попытки изобразить под совершенно неподходящую музыку движения, вдохновлённые картинами и скульптурами, встречают с бурными овациями, которых он не ожидал. И вместо раунда, где люди хихикают с двух неумеющих танцевать людей, получается танцевальная викторина, где Арсений, Сергей и оба Антона пытаются угадать произведение искусства, в случае Шастумника, и вид спорта, в случае Пасова. В суперигру все вчетвером вступают с равными баллами. Ведущий привычно объясняет правила, которые Антон благополучно не замечает за своими попытками включить новые знания о себе в свой мозг. По ощущениям, он пытается всунуть вещи на двухнедельный отпуск в габариты ручной клади.  — Итак, нашим участникам будут зачитаны фразы,  —Шастумник решает, что лучше всё-таки послушать условия финального испытания, — с помощью которых они должны угадать, какой фильм, сериал или мультик в ней зашифрован. Так как у всех равные баллы, то и преимуществ ни у кого не будет, а это значит, что испытание будет максимально честным и у каждого будет шанс победить.  — Да ага, честное, как же, — бубнит себе под нос Машиненко, — без обид, Антох, но по сравнению с тобой у меня нет шансов, у тебя в голове несколько томов энциклопедий. Не удивлюсь, если ты за кинематограф так же шаришь, как и во всём остальном.  — Согласен, Серёг, — тихо поддерживает Пасов, — знаешь, как он на кино задрачивается? Это невыносимо, умахал меня уже со своими рецензиями. Братан, любя, ты же знаешь. — Конечно знаю, и я любя планирую вас всех в этом раунде натянуть, — лукаво отвечает Шастумник под тихие смешки Арсения. Планировать-то он запланировал, а про исполнять никто не говорил. Как-то само собой выходит, что побеждает Арсений. Абсолютно, совершенно случайно, и Шастумник не имеет к этому никакого отношения. Подумаешь, вслух рассуждает, остальных же это ни на какие мысли не наталкивает. А вот Арсений умный, догадливый. Сам Па всё это время хитро поглядывает на Антона, словно его в чём-то раскусил, но Антон ни при чём, он сам молодец. Антон награждает его аплодисментами вместе с остальными под радостный трёп Шастуна. Слушать, впрочем, его надо недолго: он просто берёт и передаёт слово Арсению. Мы все тебя понимаем Шастун, мы все. — Друзья, спасибо, спасибо. Хотите чтобы я что-то сказал? — Арсений улыбается, смеётся, люди его любят и жадно хватают его слова. На него смотреть одно удовольствие: такие как он, думает Антон, созданы для сцены, они отдают себя зрителю без остатка, а люди отвечают ему любовью в ответ. — Я просто хочу вам напомнить, что в искусстве важно не то, как мы что-то называем и не то, что оно изображает, а то, как оно на нас воздействует. Сосредоточьтесь на эмоциях внутри и на том, почему нам что-то кажется странным или неприятным, это может оказаться глубже и сложнее, чем кажется на первый взгляд. Это очень увлекательно — находить отражение своей личной истории там, где это не предполагалось. Спасибо! Они уходят за сцену, зрителей провожают из зала, техника медленно выключается. Шастумник любит такие моменты: в них заключена магия съёмочного процесса, которую Антон и полюбил. Он готов сидеть до последнего, пока не придёт уборщица и не начнёт выгонять его шваброй. Но сегодня он даже мусором уже побыл, поэтому никакие половые тряпки ему не страшны. — Ты чего тут? Порядок? — Арсений к нему подходит и снова смотрит недоверчиво-встревоженным взглядом. — Ага, — в этот раз он даже не врёт, — люблю смотреть на завершение процесса, для меня это как медитация. Расставляет всё по полочкам. — О, я понял, — тихо говорит Арсений с явным облегчением в голосе и какой-то задушенной грустью, — тогда я пошёл, не буду отвлекать.  — Стой, — говорит Антон прежде, чем успевает об этом подумать, что для него, в общем-то, нехарактерно, — ты не мешаешь, даже наоборот, я не против компании. — Хорошо, — просто отвечает он и садится рядом.  В этот раз тишина, в которую они погружаются, оказывается менее дружелюбной. Напряжение и недомолвки, которые висят над их головами, рискуют обрушиться то ли ливнем, то ли градом, то ли всем разом, и кому-то из них нужно оказаться достаточно смелым, чтобы хотя бы открыть зонт. Или открыть рот. — Я… — Анто-..  — Говори, извини, — что ж, приятно знать, что не для него одного это волнительно. — Нет-нет, ты первый. — Я опять хотел сказать спасибо, — Шастумник не знает, с чего начать, что вообще он хочет сказать и к чему это всё. — Мне стало легче, гораздо легче после нашего… разговора. Мне казалось, что после этого испытания вся моя карьера рухнет.  — Ого, — Арсений изумлённо на него смотрит и несколько раз моргает, — почему?  — Ты как будто снял этот накал, хотя мне казалось, я под этим напряжением буду похоронен, — говорит Антон, уставившись в глаза. Он нечасто смотрит людям в глаза без очков, особенно в моменты откровений, но сейчас ему важно найти в чужих понимание. — Честно, я так понял, ты уж очень загруженным сидел, и я подумал, что тебя надо спасать, — Арсений снова робко заламывает брови, смотря в ответ. — Хорошо, что ты поделился, но я вообще не об этом: почему карьера должна была рухнуть? — А, — Шастумнику нужна ещё пару секунд, прежде чем признаться в этом. Он отводит взгляд, смотря на то, как продолжают разбирать декорации. Где-то вдалеке Дима прощается с Серёжей, похлопывая того по спине в полуобъятии. Как быстро он перешёл от “бесючего Машиненко” к этому. Антон и сам хорош, если быть честным. — Я совсем плох в танце, и если бы люди увидели, насколько я гротескно нелепо танцую, то перестали бы меня воспринимать как прежде.  Арсений смотрит на него со смятением в глазах, и, круто развернувшись к нему всем корпусом, вскакивает с кресла.  — Нет-нет-нет, не говори таких слов при мне. Это кощунство! — угрожая Антону указательным пальцем, шипит Арсений. — Никто не может говорить про себя такое, пока я рядом. Давай. Вставай. Я тебя научу. — А-э-э-эм, — Антон не то чтобы такого не ожидал, но не ожидал. — Подожди, стой.  — Если ты не хочешь, можешь не соглашаться, — Арсений резко перестаёт суетиться вокруг него и немного поникает в плечах. — Прости, меня иногда может заносить, но ты говори.  — Да я не… Я хочу, просто не здесь. Не хочу, чтобы люди вокруг наблюдали за этим, как в зоопарке.  — Я уже и забыл про них. — Я тоже, но слышу маты Серёжи. Мы можем пойти в переговорку, там сейчас никого не должно быть, ещё и вид красивый. Арсений молча кивает с растерянным видом. Антон машинально кивает в ответ и не знает, что делать дальше. Они оба продолжают оставаться на своих местах, переглядываясь. В конце концов, Антон с хрустом поднимается с кресла (дядьке уже 33, в самом деле) и жестом показывает Па, чтобы он шёл за ним. Они идут по лестнице в тишине, но она снова другая: в этот раз какая-то шкодливая, детская, как будто они в лагере попали сразу в королевскую ночь.  Антон останавливается около входа в каморку и прислоняется спиной к двери, прислушиваясь к звукам. Он слышит дыхание Арсения, который тоже приникает к двери ухом и задорно ему подмигивает.  — Пошли, — пусть то, каким образом у Антона оказался ключ от переговорной, останется на откуп фантазии. Просто он у него есть. Антон пропускает Арсения вперёд, закрывая за собой дверь. Па бегло осматривает помещение, возвращая искрящийся взгляд Антону. Они стоят в полутьме переговорной, освещаемой только светом фонарей с улицы. Окна широкие, просторные, почти панорамные, но этого недостаточно, и Арсений в этом свете контрастно высечен на фоне комнаты. Тусклый фонарь вырисовывает одну половину лица, оставляя вторую в тени. — Я тебя увидел, Антон, и пропал, — говорит ему этот невозможный человек, сошедший с полотен древних мастеров. — Ты не можешь плохо танцевать, это невозможно. Ты ведь такой… Это ты невозможно, думает Антон, это ты такой. Он даже уже не удивляется, что они повторяют друг за другом одни и те же слова из мыслей. Шастумник шагает вперёд, готовый вовлечь его в свои плохие танцы. — Антон, подожди, — Арсений мягко придерживает его за рукав, останавливая, — не торопись. У нас даже музыки ещё нет. Он отстраняется, тянется за телефоном и долго в нём копошится. Арсений слегка нахмуривает брови, иногда поднимая взгляд в потолок, видимо, подбирая музыку в своей голове.  — Вот, нашёл, — Па кладёт телефон на стол, откуда начинает звучать мелодия, которую Антон узнаёт с первых аккордов. Быть не может. По логике, он должен был включить что-то на латино-американский манер, а не Nothing Else Matters. Арсений легко улыбается и, глядя прямо в глаза, протягивает к нему руки. — Не надо пытаться сразу исполнить весь танец, Антонио, сейчас просто слушай и попробуй понять, что тебе говорит эта музыка. Ответить можно и потом. Арсений своими руками обхватывает его запястья и начинает просто двигать ими назад и вперёд, включая Антона в ритм.  — Вес на меня, Антон, — поправляет его Арсений, перехватывая его руки. Он держит его пальцы в своих руках и мягко поглаживает костяшки. — Мы должны притягиваться. Я удержу, давай. Я уже притянулся, думает Шастумник, пытаясь одновременно и вытянуться, и следить за ногами, и навалиться на Па. — Знаешь, говорят, что человек общается со Вселенной с помощью танцев и песен, — начинает Арсений, подключая бёдра к движениям. — Мы можем общаться друг с другом с помощью слов, но с Ней так нельзя: Она слов не понимает.  — А танец, ты думаешь, понимает? — говорит Шастумник с лёгкой снисходительностью.  — Конечно, — разомлевшее тело и сознание следуют за музыкой, не оставляя Антону ни единого шанса удержаться на расстоянии. Он чувствует стук сердца, чужие горячие ладони на своих плечах, дыхание у шеи и дрожь где-то в позвоночнике. — Она видит движения от сердца, а что ещё способно передать чувство так же точно, как искусство? Антон не отвечает. Он покачивается всем корпусом, переминаясь с ноги на ногу. Они танцуют несмело, немного неловко и топорно, будто восьмиклассники на новогодней дискотеке. Это так странно и удивительно, что Арсений, тот самый Арсений Па, выигравший несколько мировых турниров, обладающий множеством чемпионских титулов, подыгрывает Антону в этом отдалённом подобии танца. Тот точно так же раскачивается телом, не выделывая никаких специфических шагов, просто растворяясь в звуках, исходящих из динамиков. В этот момент Антону кажется, что если у Вселенной и существует любимая песня, то именно под неё они сейчас танцуют.  Если это и правда Её голос, то он понимает, что Она ему говорит. Уже лёжа в постели Антон долго прокручивает в голове этот день. После этого вечера Антон сначала долго не может уснуть, а потом посреди ночи просыпается от эротического кошмара. Без шуток, настоящего эротического кошмара. Узловатые пальцы осторожно касаются обнажённой спины Антона. Он спокойно сидит, давая исследовать своё тело, изредка позволяя себе резкие несдержанные выдохи. Сам он не видит кто это, но знает: это Арсений. Вот он оглаживает его плечи, мягко массируя, убирая всякое напряжение. Они сидят в каком-то зале с мольбертами, который пропускает солнечный свет и это было до ужаса кинематографично, настолько, что Антон мог разглядеть пылинки, светящиеся на солнце. Луч проходит через весь зал, делая пространство вокруг похожим на конечную точку в игре, куда протагонист должен дойти в своём путешествии. Антон бы хотел остаться здесь, в этом моменте, нежась под солнцем и под чужими ласками. Вот Арсений касается губами его шеи, легко прикусывая, скорее даже обозначая, намекая. Антон откидывает голову назад, прикрыв глаза. Волосы Арсения щекочут его лицо, сам он со смешком выцеловывает дорожку к ямке между плечом и шеей, после, вдыхая носом воздух, поднимаясь к нежному местечку над ухом. Антон прижимается телом назад, потираясь сразу всем собой, а сильные руки обвивают его торс, еще сильнее вжимая в себя. Шастумник не сдерживает тихого стона, даже скорее звучного выдоха. Руки ласкают его грудь, поглаживают мягкий живот, а сам он цепляется ладонями за чужие бёдра, восхищаясь, какие же они мускулистые и крепкие. Изнеженный этими ласками Антон открывает глаза, чтобы поцеловать своего мучителя и… — Тебя ждёт Сердце и Якорь, Антон, — говорит ему Арсений голосом Олеси. — Это, как бы, хорошо, но я бы на твоём месте не пыталась бороться с воздушными вентиляторами. — Чего? — А ты шо? Не читал? — удивлённо моргает Арсений-Олеся, продолжая водить руками по телу, зажимая соски между пальцами. — Ну, с ними ещё этот боролся, как его… Донкий хот. — Дон Кихот? — Ну да, а я как сказала? Просыпается Антон под аккомпанемент смеха журавля. И нет, не Димы, а настоящей птицы.  На передачу он едет невыспавшийся и злой.  Арсений ему не пишет. Антон ему тоже. Хотя в инсте (запрещённая в РФ соцсеть, на секунду) они друг на друга подписались, и Шастумник на все последние фотки поставил лайки. В диалоге висит волнующее ничего, и Антон, сколько ни пытается совладать с собой — так и не может придумать хоть что-то, что можно написать Арсению. Вы — слабое звено, Антон, прощайте, думает он, и нажимает кнопку блокировки экрана.  Антон думает обо всём сразу, но только не о своей передаче. Мысли сбиваются в стайки, борясь друг с другом: может, последнюю фотку прокомментировать? Это будет глупо, он же её ещё вчера лайкнул, тогда уж надо было сразу это делать. Скинуть фотки студии? Кому вообще будут интересны пустые декорации?  — Алексей, Вы — самое. Сильное. Звено, — отчеканивает Антон на автомате. — Прощайте. Отправить рилс с каким-то танцем? Да куда, он в этом не понимает ничего, скинет ещё чепуху полную, Арсений его точно заблочит.  — Чей интеллект оказался настолько велик, что выходит за пределы черепной коробки? Оказавшись прямо сейчас перед Арсением — он бы смог его выгнать? Второй съёмочный день подряд Шастумник несёт чушь на своей передаче. Настолько, что в перерыве между моторами к нему подходит редактор и просит не пытаться импровизировать. Голова раскалывается, и, по ощущениям, в мозг Антона пробирается какое-то стадо, оставляя незатоптанной только одну мысль: Арсений-Арсений-Арсений-Арсений.  Арсений. — Какое двулетнее овощное растение семейства зонтичных является ещё и фамилией известного русского писателя? — Пастернак. — Неверно, — Антон думает ещё, — простите, верно. У Антона нет никакой предвзятости к Борису Леонидовичу, он уважает его творчество, но долгие, размыленные описания чужой жизни никогда не насыщали: повзрослевший в эпоху СДВГ, он так и не научился наслаждаться моментом и не питать себя ментальным фастфудом. Как некстати снова вспоминается Арсений, проживающий жизнь здесь и сейчас.  Жизнь же Антона, по ощущениям, большую часть времени проходит на эмоциональном нуле с резкими перепадами. Он просто есть, ни грустный, ни радостный, ни влюблённый, ни ненавидящий. Иногда тоскует по прошлому себе, иногда мечтает о будущем, но всегда его сопровождает тревожность и изоляция, а редкие моменты осознания настоящего не приносят удовольствия. Шастумник снова сидит в своём тёмном углу, следит, как операторы убирают камеры. Антон с абсолютно детским восторгом наблюдает за волшебством: вот он провёл восемь часов в павильоне, рассказывая свой текст, а потом он появится в тысячах маленьких и больших экранов. Возможно, один из этих экранчиков будет принадлежать Арсению. Их диалог всё ещё пустует.  В начале третьего дня к нему в очередной раз подходит редактор и суёт ему в руки текст.  — Это что? — спрашивает Шастумник, отмечая, как под его взглядом человек уменьшается почти в два раза. Он ещё в самом начале своей карьеры усвоил, что если смотреть на человека не мигая и при этом молчать, то они будут выдавать очень любопытные вещи. К примеру, как сейчас. — В-вы не подумайте, Антон Андреевич, — начинает мямлить человек перед ним, озираясь по сторонам в поисках поддержки, — нам Он сказал добавить больше нативных интеграций. О чём говорить с растерянным редактором, он не понимает, поэтому продолжает всё ту же тактику — смотреть.  — С вами всё хорошо, вы бы тоже с этим справились самостоятельно, это просто подсказки, чтобы вам было проще, — он продолжает размусоливать, а Антона уже злит невозможность уйти от этого разговора.  Ещё больше его злит невозможность написать Арсению без лишних заморочек.  Шастумник провожает взглядом убегающего редактора и подходит к своей стойке. Мозг в горячке подкидывает варианты того, что он может написать Па, начиная от дикой банальщины в виде приветствия и заканчивая предложением немедленно встретиться.  Сколько времени уже прошло, а руки Антона продолжают хранить тепло чужих ладоней, бёдра всё ещё продолжают незамысловатый танец, а на внутренней стороне век на веки (ха) высечен вид улыбающегося Арсения, погружённого в сумрак вечера и смотрящего только на него.  И самое ужасное во всей ситуации то, что Антон понимает: даже если Арсений тогда ждал сообщения, то сейчас уже нет. Теперь уже в его фантазии Олеся говорит ему: не жди подходящего момента, Антон, создай его. Шастумник в очередной раз ждёт вселенского знака, давая обещание своей внутренней Олесе, что если оно будет очевидным, то Антон обязательно его поймёт и сделает, как надо. — Дарья, Вы — самое сильное звено.  — Андрей, ваш интеллект способен затмить солнечный свет. — Карина, примите мои поздравления! Вы — победитель. — Арсений, — Арсений?  Стоп.  Подождите-ка.  И действительно, стоит, улыбается. Какое он там обещание давал? Не было же никакой конкретики, может, простого привет достаточно? — Привет, — Арсений берёт всё в свои руки, глядя, как Антон заторможено хлопает глазами.  — Привет, — отвечает Антон. — Привет.  Внутренняя Олеся показательно закатывает глаза и говорит, что Вселенную так просто ему наебать не удастся, но Антон продолжает стоять на своём и гнуть свою линию дурачка. — А ты чего здесь? Тебя вроде не было в списках участников.  — О, а я и не участвую, — пожимает он плечами. — В соседнем павильоне Серёжа снимается, я к нему в гости пришёл.  — Ага, хорошо, — бурчит Антон, делая шаг ближе к Арсению. Крохотный шаг для человечества, но такой большой для Шастумника. — Хочешь последний мотор посмотреть? — Шутишь? Хочу.  О чём говорить с Арсением Антон не знает. Это чувство для него не в новинку, но сейчас обладает каким-то запредельным значением. Арсению хочется понравиться. Настолько по-детски наивно и просто, что Антон и забыл, что он так умеет.  — Тогда пойдём, он минут через пятнадцать уже начнётся, — Антон обходит Арсения и ненавязчиво подталкивает его рукой в спину, приобнимая. Слишком смелый и наглый шаг, думает Антон. Красава, отвечает ему Олеся, хихик.  Арсений садится в первых рядах гостей, и со своего места Антон может его видеть только краем глаза. Существенный недостаток анатомии, по мнению одного Шастумника, что под Арсения нет отдельного органа зрения. Хотя Антон так часто скашивает на него глаза, что операторам приходится перемещать пятую камеру. Арсений открыто Антону улыбается, и он несмело отвечает ему тем же, глядя через очки. Как бы он ни старался — не смотреть на Арсения у него не получается. В синем свете он выглядит миражом, голограммой, вирусом, поразившим всю операционную систему Шастумника. Он говорит “вы сильное звено” и смотрит на Арсения. Выворачивает фразы про чужой мозг, и снова смотрит. Выгоняет людей со сцены — смотрит. Смотрит, смотрит, смотрит. К огромному сожалению для Антона, но до оглушительных визгов внутренней романтичной девочки, Арсений также смотрит на него в ответ, забывая моргать, сам того не замечая. Это связь, которую видно невооружённым взглядом, шепчет ему Олеся. Антону кажется, что она смотрит точно из прошлого месяца. Тогда ему казался её взгляд расфокусированным, не видящим, а сейчас он видит её так ясно и чётко, будто она и правда смотрит оттуда на него сегодняшнего. Ведьма, думает Антон. Никакая не ведьма, отвечает она ему прямиком из воспоминаний, я просто акцентирую твоё внимание на чём-то важном, чтобы ты не пропустил. Это важное смотрит на него теми же удивительными голубыми глазами. Где-то в настоящем съёмочная группа уже собирается по домам.  — Мы снова медитировать на процесс? — расплывается Арсений в лёгкой улыбке, подсаживаясь к нему в облюбованный угол. — Ага, — просто отвечает Антон. — Как у тебя дела со всем этим… — Арсений неопределённо обводит рукой пространство, — кризисом? Осознанием? — Да нормально, — бурчит он, хотя рассказать хочется гораздо больше. Но нужных слов не находится, а сознание истерично мечется между “не знаю” и “норм”. Он не осудит, напоминает себе Антон. Но может разочаруется, отвечает он сам себе. Или нет. — Хотя, ты знаешь, вообще-то сложно, но я где-то на пути к преодолению. Арсений лучезарно улыбается, и Антону хочется развалиться под этим светом, как кот на солнышке в августовский вечер.  Когда Арсений вскользь произносит, что у него дома есть танцевальная колода с пируэтами, Антон не удивляется. Внутренняя Олеся издаёт демонический стон и смотрит на него хитрющим взглядом исподлобья. Да ты шо, охуел, спрашивает она его, тебе какой ещё знак нужен? Бери быка за шо надо и иди. Поэтому, когда Антон предлагает его подвезти, то уже даже с ней не спорит. Арсений соглашается, кстати.  В машине неприятно холодно, когда они в неё садятся. Спасибо, что съёмки — очень времязатратное действие, и ехать придётся не по пробкам, а по красивой вечерней Москве. Не спасибо, что ехать приходится из Подмосковья.  Антон собирает в кулак всю свою выдержку, чтобы не отвлекаться от дороги на растрепанного Арсения, сидящего на соседнем кресле. Он рассказывает: про танцы, как начал туда ходить, будучи подростком, как в юношеском бунте перестал ими заниматься, и как снова к ним вернулся на пороге взросления. Это было увлекательное путешествие, рассказывает он, рад, что так получилось. Арсений говорит ему всё это, но Антон видит другую историю: как эти колебания ему тяжело дались, как в порыве чувств оказалось легко всё бросить и как тяжело признавать, что об этом поступке ты будешь жалеть всю жизнь. Антон не уверен, что в нём есть столько же смелости, чтобы суметь вернуться, признав ошибку.  — Чай? Кофе на ночь не предлагаю, а отправлять тебя с простым спасибо мне не хочется. Еды нет, я обычно ворую её у Сержана, он на три этажа выше живёт. Кто такой Антон Шастумник, чтобы от этого отказываться? Заходя в квартиру, Арсений на ходу рассказывает планировку. Там, Антон, ванная, здесь туалет, дальше кухня и комнаты. К Арсению на кухню он заходит с чистыми руками, чистым лицом, но слегка заляпанным сомнениями сердцем. Их симпатия кажется ему реальной, но что, если она такая только у него в голове?  Тем временем Арсений уже готовит посуду. Маленькие чайнички и пиалочки намекают ему, что пить чай они будут с китайской эстетикой.  — Знаешь, в Китае пить чай означает провести целый обряд, — говорит Арсений, наливая в двухлитровый термос кипяток. Внезапно выражение его лица становится встревоженным и даже виноватым, и он спешно добавляет: — Прости, я тебя не спросил: ты торопишься? Хочешь поучаствовать? — Не тороплюсь, — отвечает Антон. — У меня все выходные дальше свободны, поэтому не переживай.  — Хорошо, — облегченно выдыхает Арсений, расставляя чашки. — Тогда перемещайся на пол, я сейчас принесу подушки, чтобы удобнее было. Его, если что, вчера мыли. — Хорошо, — вторит ему Антон. — Я недавно был на такой церемонии, — уже вернувшись, начинает свой рассказ Па, подбирая чай из шкафа. — У тебя как сейчас самочувствие? Чего бы тебе хотелось? Тебя. Здесь нет вульгарщины, к удивлению понимает Антон, он действительно хочет просто быть в этом мгновении, рядом с Па, на этой тесной кухне, где двое почти двухметровых мужчин размещаются с трудом. Ещё и столик между ними умудряются поставить.  — Да не знаю, выбирай на свой вкус, — говорит Антон, не желая отвлекаться от созерцания Арсения в домашних условиях. Дома он будто становится ещё легче, тоньше.  — Нет-нет, так не пойдёт, — поворачивается он к нему с возмущённым видом. — Здесь важно попадать в настроение. Одна встреча — один шанс, как говорят на таких церемониях. Каждый момент — это шанс ощутить мир по новому, любое настроение важно. Одна встреча — один шанс, повторяет ему эти слова его внутренняя Олеся.  — Тогда пусть будет… — Антон задумывается на секунду и выпаливает первое, что приходит в голову, — чистое? Это сложно объяснить, но ничего другого у меня в голове нет. И какое-то объёмное. Мягкое. Как большая подушка, которая пахнет хлопком. Странно, да? — Нет, Антон, это отлично, — Арсений берёт в руки два маленьких фольгированных пакета и подходит с ними к Антону. — Послушай сначала этот, как тебе? — Мне нравится, — Аромат у него какой-то тёплый, медовый, даже бисквитный. — Вот второй, — протягивает ему уже другой чай Арсений. Второй ему нравится чуть меньше, будто он более древесный и менее фруктовый. Тоже неплохо, но сейчас настроение и правда другое. Именно так он Арсению и говорит. — Класс, — отвечает ему этот невозможный человек, обрадованный его выбором. — Отлично для перезагрузки и, м-м-м, созерцания.  Созерцания прекрасного тебя, добавляет мысленно Антон, удивляясь, как он хорошо считал его настроение.  — Так вот, о чём я, — продолжает Арсений, усаживаясь напротив. — А. Про церемонию.  Что там делают в Китае с чаем Антон благополучно пропускает мимо ушей. Он бы и рад, вообще-то, узнать что-то новое, но извините его, здесь Арсений, с закатанными рукавами, обнажившими его венистые предплечья, соблюдая все традиции обрядов, разливает в паре сантиметров от него чай по чашечкам. Полутьма подчёркивает его точёное лицо, тёмной краской мазнув по скулам. Какая церемония? Какой чай? Что? Такие мужчины, вроде Арсения, обычно не рассказывают историю китайской культуры. — …ждый раз, когда мы берём чашку в руки, она уже другая, — рассказывает он, и Антон снова не может оторвать от него взгляд. В своём увлечении он становится невыносимо красивым.   — Арс, — говорит он бездумно, оперевшись на согнутый локоть, — ты прекрасен. Арсений на это поднимает глаза, отвлекаясь от чая. Взгляд у него совершенно пришибленный: он смотрит на него с шальной рассеянной улыбкой, и Антон её возвращает в ответ. Они до умиления карикатурно молчат, хлопая глазами. — Это ты, — шепчет Арсений. Он наклоняется ближе к Антону, почти соприкасается с ним носами, но за мгновение до прямо смотрит ему в глаза. Антон чувствует чужое дыхание между носом и губой и подаётся корпусом навстречу. Он никогда бы не подумал, что в губах может быть столько смысла, особенно когда они целуют так мягко и нежно, как это делает сейчас Арсений. У Антона на языке остаётся терпкий вкус чая, отдающий цветами и медовой сладостью. Это ужасно, абсолютно точно кошмарно, Шастумник не выдерживает этих эмоций, захлестнувших его целиком. Он поднимается с колен, задевая чайный столик, отчего посуда возмущённо звенит, но ему, в общем-то, всё равно сейчас на это, пока Арсений с пылом льнёт к нему в ответ.  Антону этот день кажется сном, но не тем кошмаром, приснившимся пару дней назад, а лёгкой сказкой. Он даже приоткрывает глаза, которые в порыве закрыл, чтобы точно убедиться в человеке перед ним. Это точно Арсений. Точно невозможный, восхитительный, потрясающий Арсений, протянувший к нему свою руку. Он оглаживает ёжик волос Шастумника, переходя на затылок и игриво задевая нежную кожу. Антон плавится, кается, и еще много -тся, пока Арсений, переступая через сервиз ближе, прижимается к нему.  Это не страсть в чистом виде, они не сметают в порыве чувств вещи вокруг, но даже если сейчас перед ним всуе предстанет Олеся — оторваться не сможет. Когда Арсений его просто касался, Антон чувствовал облегчение, сейчас же он чувствует, что нашёл что-то, что долго искал. В психологии это называется опредмечиванием потребности, когда последняя находит свой предмет. Подумать только, Антон все эти годы ждал этого момента и не знал об этом.  — Антон, — шепчет Арсений, отрываясь.  — Что? — он многое, многое готов отдать взамен, лишь бы Арсений продолжал повторять его имя.  — Ничего, — говорит он с хитринкой в голосе, возвращаясь обратно к поцелую.  Ужасный. Ужасный, кошмарный, невозможный Арсений.  В конце концов, они снова стоят в полумраке коридора. Арсений утыкается носом ему в шею, пока сам Антон, уместив подбородок на кое-чьей вихрастой макушке, задумчиво смотрит в потолок. Руки Арсения гладят спину, дыхание щекочет шею, посылая мурашки куда-то сразу к сердцу. Они не двигаются с места, переместившись сюда из кухни. Застывают на пороге, как кажется Антону, не только спальни, но и чего-то важного. Чего-то, что ведьма говорила ему не проглядеть.  — Хочешь секрет? — хриплым голосом спрашивает Арсений, вызывая у Антона чувство дежа-вю. — Секрет? — Секрет.  — Давай.  — Я так часто представлял себе этот момент, что сейчас боюсь, что это тоже только в моей голове, — доверительно сообщает ему Арсений. — Правда, по моей фантазии сначала мы должны были съездить в Турандот, а потом я бы спёр у знакомого мента списки открытых крыш, и мы бы пошли туда загадывать желания.  У Антона всё просто: он бы снова загадал быть с Арсением в этом моменте. Желательно не как у Мастера с его Маргаритой, конечно, а с нормальным развитием, но он уверен, что Вселенная его бы поняла правильно. Он улыбается, наблюдая за Арсением из-под прикрытых век, пока тот сцеловывает улыбку.  — Пойдём, — говорит Арсений, утаскивая его вглубь квартиры. Антон послушно плетётся за ним болванчиком, даже не рассматривая интерьер.  Уже стоя посреди чужой спальни, Антон стеснённо мнётся. Волнение снова подкатывает к горлу, сжимая спазмом, и выдохнуть получается только когда Па вовлекает его в танец. В этот раз нет музыки, но им она и не нужна: Антон двигается, всё глубже запутываясь в потоке, так ни разу руку Арсения не отпустив.  Когда Антону удаётся спокойно дышать, градус обстановки резко накаляется. Арсений управляет его руками, оглаживая собственное тело. Вот левая рука без ведома Антона ложится на шею Арсения, удобно расположив большой палец в ямке. А вот правая ползёт по талии к пояснице, сжимая бок. Под руками мягкая кожа, которую приятно гладить. Антон хочет касаться его больше и чаще, но куда ещё, если они и так стоят почти вплотную. Арсений отпускает его руки, но сам Антон их не убирает, и Арсений наклоняется лицом к левой, лукаво прикусывая его палец.  Рубашка Арсения расстёгнута по умолчанию, поэтому они вдвоём пытаются провернуть то же самое с рубашкой Антона. Сложно управлять собственным телом, пока рядом он, поэтому приходится чуть ли не с силой выдёргивать пуговицы.  Па горячим шёпотом ему что-то говорит, но Антон слов не разбирает. В полумраке, практически наощупь, они доходят до кровати, когда Арсений резко опрокидывает его спиной на постель. Антон завороженно наблюдает, как он в плавном танце совсем избавляется от верха. На него хочется смотреть постоянно, даже приходится сознательно не моргать, чтобы не пропустить ничего из того, что Арсений хочет ему показать. Подумать только: всё это он дарит только ему, Антону.  На него из-за этого накатывает такая сильная тревога, что ещё немного, и член, про который он даже не вспоминал всё это время, вот-вот упадёт. Антон рвано выдыхает, когда Арсений приближается к нему, но тот считывает это как страстный позыв. — Сексуальность — тоже творческая энергия, Антон, — серьёзно заявляет Па, с озорной улыбкой опускаясь перед ним на колени. Антон приподнимается на локти и смотрит на него, такого плавного и гибкого, расправляющегося с его ширинкой.   — Арсений… — мямлит Антон и вскидывает руки, чтобы то ли его остановить, то ли за него подержаться, сам не понимает, зачем. — Подожди.. Я..  — Ты не хочешь? — он действительно останавливается, ожидая, что Шастумник скажет. — Я просто... Просто немного отвык, — совсем тихо говорит Антон, отводя взгляд в сторону, — от такого.  — Отвык? — Отвык. — А ты хочешь? Чтобы я продолжил? — и смотрит этими невозможными голубыми глазами.  Зачем, вот зачем он спрашивает у Антона такое? Конечно хочет, не может не, но как это признать? Это до банального глупо, но он не может полностью расслабиться и отдаться процессу. А что, если Арсению такое не нравится, и делает он это только ради Антона? Или он будет выглядеть как-то совсем уж по-дурацки, что Арсений его больше не захочет? Или ему в целом секс с Антоном не понравится? Шастумнику до безумия хочется понравиться Арсению, чтобы ему было рядом с ним хорошо, но ему снова страшно. Нет, лучше сфокусироваться на самом Арсении, он уж как-нибудь подстроится. — Я в целом хочу тебя, — пересиливает себя Антон, но со своими зажимами ничего сделать не может, поэтому он тянет Арсения за запястья наверх к себе. — Антон.  — М? — он поднимает глаза, сталкиваясь взглядом с другим: строгим и недоумённым. — Ты уже второй раз от ответа уклоняешься.  Антон с тяжёлым вздохом закрывает глаза, обхватывая Арсения за талию, и утыкается головой ему в живот. Что ж так сложно, а? — Я не могу так, Арс, — говорит Антон, стискивая полуголого Арсения в своих руках, бормоча фразу куда-то в район солнечного сплетения. Чужой член, скрытый брюками, упирается ему куда-то в грудь. А ведь он мог бы быть сейчас свободен от лишней ткани, если бы Шастумник в очередной раз не затупил. — Как “так”? — почёсывая его затылок, спрашивает Арсений, резко понижая градус происходящего. — Вот так, — убитым голосом отзывается Антон. Он не может решиться ни отстраниться, ни прижаться ближе, поэтому просто застывает.  — Антонио, я тебя не понимаю. Как бы ему сейчас ни хотелось это скрыть, но он боится. Пара минут, ему нужна пара минут прежде, чем это всё закончится. Слишком разнервничавшись, Антон до побелевших костяшек сжимает кулаки, перестав обхватывать ладонями торс Арсения.   — Мне сложно, сейчас, подожди, с мыслями соберусь, — Антон даёт себе время на передышку, но с каждым выдохом он всё больше теряет момент и всё дальше отталкивает Арсения. В противовес этому чувству он сильнее прижимается щекой к животу, отпуская сжатые кулаки. — я не... сложно объяснить. — А ты попробуй, — просто говорит Па, мягко массируя ему уже шею. — Я не могу расслабиться. Мне кажется, что я буду выглядеть глупо и сделаю что-то не так, — сконфуженно проговаривает Шастумник, зажмуривая глаза. И бросает уже совсем тихо: — боюсь, что я тебе таким не понравлюсь. — Такой умный, а такой дурак, — отвечает он так ласково, что у Антона от облегчения мгновенно падает сердце куда-то в пятки, — ты мне уже, Антон. Пойми меня сейчас правильно: я не стремлюсь сейчас заняться самым классным сексом в жизни, это вообще значения не имеет.  — Ауч, не щадишь моё хрупкое самолюбие, — говорит он со смешком, на что Арсений отзывается и живот, к которому прижимается сейчас Антон, начинает трястись от смеха. — Я хочу отдать всю накопившуюся к тебе нежность и выразить к тебе свои чувства настолько, насколько ты их готов принять, — он поднимает его голову, и Шастумник чувствует, как начинает зудеть внутренняя сторона предплечий, тяжелеть виски и слезиться глаза. — Вот и спрашиваю: хочется тебе этого или нет. Я, конечно, хорош в минете, но у меня не то чтобы цель тебя впечатлить.  Этот невыносимый человек его и сейчас поддерживает. Антон тоже хочет суметь показать ему все свои чувства, которые он в нём вызывает, хочет показать, каким прекрасным Арсений выглядит в его глазах.  — Мне страшно, — тихо говорит Антон, снова втискивая голову в живот Арсения. — Всё в порядке, — отвечает он и успокаивающе гладит его по плечам. — Ты и не должен переступать через себя в попытке кому-то довериться.  — Но я хочу, — Антон пищит, поднимая, наконец, голову и встречаясь глазами с Арсением. Тот снова перемещает свою руку ему на лицо, и Антон порывисто целует её прямо в центр ладони. Щекотно, говорит Арсений, а Шастумник обратно вкладывает в неё своё лицо и прикрывает глаза.  Возможно, вся эта страсть пройдёт и Антон эмоционально протрезвеет. Возможно, в Арсении нет тех черт, которыми Шастумник его наделяет. Но сейчас, находясь в его объятьях, чувствуя голую тёплую кожу, упругость мышц под ним, он думает, что это всё, что ему было нужно. Прямо над ним — довольная улыбка, нежный взгляд, и Антон бы точно не смог от этого отказаться. В порыве чувств он снова целует Арсения, на этот раз в живот. Кожа под губами мягкая и нежная, её хочется прикусить, что Антон и делает, после снова сцеловывая укус. На него обрушивается это чувство, странное чувство невысказанной любви, и в этот момент он поднимает взгляд. Потемневшие глаза смотрят на него сверху вниз, и Шастумник ловит лёгкую диссоциацию: вот Арсений своими прозрачными глазами красиво говорит ему про искусство, а вот этот же Арсений одним взглядом прошибает его током. Он не делает ничего. Буквально: стоит не шевелясь, но этот наклон головы, эта ухмылка одним уголком губ и так по-хозяйски лежащая рука на затылке не оставляют ни единого шанса отсюда уйти.  Арсений всё ещё стоит, и Антон соскальзывает с дивана, становясь на колени между чужих разведённых ног. Очень красивых, мускулистых ног. Пока что всё, чего хочется Антону — это исступлённо гладить Арсовы бёдра, сжимая и отпуская, и смотреть, как под его ладонями проминаются мышцы.  Антон тянется к чужой ширинке медленно, проводя ладонью плашмя по внутренней стороне бёдер. Арсений тянется своими руками к Антону в ответ, но Шастумник лёгким хлопком бьёт его по запястьям.  — Может, я на диван сяду? — предпринимает попытку Арсений резко дёрнувшимся голосом. — Нет. Антон долго возится с ремнём: тревога не даёт покоя рукам, и пряжка не стремится упрощать ему жизнь. Всё нормально, Антон, слышит он голос Арсения, у тебя свой темп и свой ритм. Сказал это Арсений на самом деле или нет, он не знает, но успокаивается чуть больше и расстёгивает ширинку. То, что он слышит голоса — это норма или нет?  Антон тянет его штаны вместе с боксерами вниз, высвобождая мягкий член. Шастумник чувствует себя из-за этого неловко: мало того, что они прервались на самом интересном моменте из-за него, так ещё и у Арсения ушло возбуждение. Возможно, и правда не стоило этого начинать. Антон снова поднимает взгляд на Арсения и видит, что тот заинтересованно смотрит на это представление сверху вниз, помогая Антону избавлять его от штанов. Несмотря на отсутствие видимого возбуждения, его вид явно берёт всякое волнение Антона на себя и размазывает по стенке. Тот стоит, с тёмным, потяжелевшим взглядом, красными щеками и участившимся глубоким дыханием. Арсений облизывает свои тонкие губы, увлажняя их, и не сводит с Антона глаз.  Шумный звучный выдох рассекает тишину спальни сигнальным горном, услышав который Антон придвигается ближе. Он прижимается лицом к внутренней части бедра, вдыхая запах тела. Ведёт носом выше, примыкает к паховой складке и горячо выдыхает, отчего Арсений напрягает бёдра и пытается свести их вместе, но Антоново лицо ему не позволяет. Антон на пробу высовывает язык, самым кончиком касаясь яичек. Решая использовать свои руки как надо, он облизывает свою ладонь от основания до пальцев, и накрывает ею твердеющий член Арсения. Тот издаёт протяжный, звучный стон, и это сводит Шастумника с ума: он сильнее вдавливается лицом в складку и свободной рукой цепляется за жилистую ногу. Чужой член в руке становится совсем крупным, и Антону приходится перехватить его удобнее. Он продолжает его оглаживать, трогать, жарко дышать, отмечая как сокращаются мышцы Арсения под другой рукой, как он сам нетерпеливо переминается с одной ноги на другую и как не знает, куда деть руки. Антон снова смачивает ладонь слюной, слизывая вкус, и проводит рукой от головки до яиц, ныряя под мошонку. Арсений издаёт странный звук, похожий на рваный всхлип и Антон возвращает руку к головке. Он вращает кистью, пропускает её между пальцев, проводит рукой по кругу.  — Анто-он, — медленно и тихо выдыхает Арсений, трогательно заламывая брови и запрокидывая голову назад. Когда он убирает руку с члена, Арсений выдаёт то ли разочарованный, то ли облегчённый стон. Антон снова смотрит в глаза Арсению, а вид у того совершенно осоловевший: причёска растрепалась (когда только умудрился?), по виску стекает пот, глаза краснющие и приоткрытый рот, в котором то и дело мелькает влажный язык. Его грудная клетка глубоко вздымается и то, что раньше было скрыто под той самой блядской рубашкой, теперь Антон видит в полной мере.  Красиво, думает Антон, глядя на то, как Арсений отдаётся этому потоку желания, приправленному нежностью, которые дарит ему Шастумник.  Собственный член уже чуть ли не течёт, яйца звенят от напряжения, но Антон не хочет отрываться от этого аппетитного бедра, а ведь он даже не снял свои брюки. Он всё ещё сидит в ногах, прямо перед его носом тяжело покачивается чужой член, и Антон на пробу проводит языком по основанию, собирая стёкшие капельки смазки. Арсений от этого задушенно мычит, снова пытается свести бёдра и на короткую секунду приподнимается на носки. Его руки бестолково перемещаются в пространстве, он никак не может найти им место: вот сначала они тянутся к Антону, потом оглаживают его шею, а теперь Арсений и вовсе поднимает ладони к своему лицу и закусывает костяшку пальца.  Антон плотно обхватывает губами головку. Мягко обводит её языком по контуру, переходит на уздечку и отстраняется, выпуская член изо рта. Тот влажный, в его слюне и собственной смазке, и Шастумник снова смыкает губы кольцом вокруг него. Арсений одобрительно мычит, всё ещё прикусывая палец и поглаживая голову Антона второй рукой. Он не давит, не вжимает в себя, не направляет, но мягко касается, поощряя Антона сладкой лаской. Антон двигает головой, не пропуская член дальше горла, поэтому обхватывает его у основания рукой, помогая себе. Он пытается скоординировать движения ладонью и головой, стараясь при этом смотреть на Арсения. Он в своём удовольствии кажется таким трогательным и беззащитным, что Антон начинает сосать усерднее, лишь бы продлить чужое наслаждение. Шастумник издаёт чмокающие, чавкающие звуки и к его удивлению, это отзывается возбуждением. Ему нравится быть причиной такого состояния Арсения, когда он в полузабытьи шепчет его имя вперемешку со стонами. Он пытается зайти дальше: почти заглатывает член, но тут на него схватывает рвотный рефлекс, и он отстраняется.  В этот момент к нему падает Арсений, наверняка больно стукаясь коленками об пол. Не успевает Антон ничего по этому поводу сказать, как чужие губы впечатываются в него с такой силой, что они почти бьются зубами через тонкую кожу. Они стоят друг перед другом на коленях, Арсений одной рукой обхватывает его голову, второй касаясь Антоновой груди. Шастумник разрывает поцелуй, но не отстраняется: берёт лицо Арсения в свои руки, одну заводя за затылок, а второй касаясь щеки. Он покрывает поцелуями вторую скулу, спускаясь к подбородку и возвращаясь обратно. Сейчас, в этот самый миг во всём мире не существует никого, кроме них двоих. Они климтовские влюблённые, стоящие на краю своей Вселенной, ограждённые ото всех полумраком комнаты.  Антон решает повалиться спиной на пол и потянуть за собой Арсения. Он падает, сгибая ноги в коленях и усаживая Арсения себе на таз. Вообще-то, восьмидесятикилограммовый мужик, сидящий на тебе верхом — это тяжело, но Антон готов эту ношу нести. А точнее под ней лежать. Они смотрят друг на друга, и Па, протягивая к нему свою руку, медленно проводит пальцами по губам. Антон тянется за ними, вбирая указательный в рот и слегка прикусывая фалангу. Он закрывает глаза и не видит лица Арсения, но чувствует: он ёрзает на бёдрах, проезжается по паху Антона, задевая так и не освобождённый из штанов член. Арсений устраивается поудобнее и прилипает губами к шее Антона, пока тот продолжает методично посасывать чужие пальцы. Па слегка касается губами шеи, больше обозначая поцелуй, но уже одно это посылает прямиком по магистральной артерии в сердце Антона чувственные чувства, которые он не может понять. — Мне кажется, — говорит Арсений, оторвавшись от пульсирующей венки на шее, на что получает жалобный выдох. — Что тебя пора освободить из этого брючного плена. — Мгм, — многозначительно хныкает Антон, открывая глаза. Арсений перебрасывает ногу через Антона назад и оказывается на полу рядом с ним. Он тянется к пуговице, и, быстро с ней расправившись, стаскивает с него эти осточертевшие брюки. Когда член оказывается высвобожден из трусов — Антон не может сдержать вздоха облегчения. Они нелепо вдвоём пытаются стянуть с него штанины. Наконец, голыми ногами Антон чувствует лёгкий сквозняк, идущий от окна. Член на это отзывчиво дёргается, несмотря на поджавшиеся от холода яйца. На полу лежать, оказывается, зябко. Честно говоря, Антону уже невтерпёж: его распластало по этому полу как пьяного, дышать нормально тоже не получается, он может только рвано стонать. Ему хочется, чтобы Арсений сделал хоть что-то, что угодно, потому что ещё немного, и он сойдёт с ума. Но Арсений не собирается облегчить его долю: он гладит ноги, оглаживает живот, даже наклоняется губами к паху, но только жарко на него дышит. Издевается, козёл.  — Арсе-е-ений, — уже умоляет Антон.  — Что такое, мой хороший? — тянет этот садист с хитрющей мордой и легко облизывает головку, продолжая смотреть прямо в глаза. — Пожалуйста… — его размазывает в разы больше то ли из-за его действий, то ли из-за обращения. — Пожалуйста что-о-о? Антон ничего не отвечает, только вымученно поскуливает, пока этот невыносимый, невозможный, ужасный человек продолжает его дразнить, водя кончиком языка по члену. Что он хочет от Антона сейчас добиться кроме “м-м”, “о-о-о” и “а-а-а-ах”? Какой-то внятной понятной речи? Нет, такого не завезли, он сегодня слабое звено. — Что мне сделать, Антон? — продолжает издеваться над ним Арсений. — Что-нибудь, — отвечает он, не в силах ничего придумать. Арсений отстраняется от головки, берёт яички в руки и начинает их мять, отчего Антон прикрывает глаза и выгибает спину дугой. Он чувствует мягкие влажные губы на лобке, они переходят по дорожке волос к животу, выцеловывая нижнюю часть, и Арсений… дует ему в пупок? — Чё? — спрашивает Антон, недоумённо подняв голову. — Ну, ты сказал сделать что-нибудь и не уточнил, что. Господи, Арсений. — Господи, Арсений, — проговаривает он свою мысль, закатывая глаза и стукаясь затылком об пол. — Ты невозможный. — Ну, почему, — говорит Арсений и целиком ложится на Антона, — вероятность моего рождения составляет примерно… — Нет, замолчи, не балуйся — он прерывает его на середине и, обвив руками, прижимает к себе ещё сильнее. Они лежат на полу, Антон постукивает пальцами по позвонкам, будто играет на флейте. Арсений весь такой: мелодичный, звонкий. Отзывается на его заигрывания притираниями, и Антон прижимается носом к вьющимся волосам, вдыхая запах шампуня с ароматом мужественной мужественности или, по заверениям производителя, табака, перца и вина. Он знает, сам таким пользуется. Арсений трётся об него уже настойчивее, касаясь его члена своим, отчего Антон прерывисто постанывает. Арсений снова усаживается на него, на этот раз на бёдра, и придвигается ближе к паху. Он размашисто облизывает свою ладонь, и от этого вида у Антона ещё больше тяжелеет в паху и поджимаются пальцы на ногах. Чужая рука обхватывает его член, большим пальцем поглаживая головку. Он снова жалко хнычет и так некстати в голову приходит сравнение с джойстиком, через который можно управлять Антоном как в любой игре-симуляции. Он прыскает от смеха через постанывания, но никто на этом внимания не акцентирует. Арсений продолжает водить ладонью по основанию, выдавливая из Антона всё больше новых вздохов. Он вскидывает бёдра, пытаясь подстроиться под ритм руки. Арсений ему что-то говорит, но Антон не может расслышать — в его голове только звуки чужого голоса и собственного сбивчивого дыхания. Всё его восприятие сводится только к ощущениям прижатого к нему чужого тела, а теперь, ещё и когда Арсений обхватывает оба их члена своей ладонью, — он и вовсе отлетает. Антон эгоистично оставляет всю работу на него: он сам может только отдаваться наслаждению момента и подмахивать тазом в темп руке. Арсений останавливается, ложится на Антона корпусом, приподнявшись на согнутом в локте предплечье, и продолжает двигать другой ладонью. Антон утягивает его в длинный поцелуй, больше похожий на простое впечатывания губами, потому что на большее оказывается неспособен. Он стонет прямо в губы, и Арсений, чуть более осознанный в этой ситуации, отвечает ему в поцелуй улыбкой.  Чем дальше — тем хуже. Антон напрягает мышцы ног с такой силой, что ещё немного, и у него сведёт обе икры. Он обхватывает руками плечи Арсения, цепляя их короткими ногтями, стараясь не травмировать кожу. Всё тело сковывает, Антон извивается под Арсением, чувствуя предоргазменный зуд. Чужая рука двигается резче и быстрее, но не приносит разрядки: Арсений снова издевается, замедляясь в движении. Антон готов плакать от невозможности кончить и настойчивее тычется в ладонь, пока Арсений, перехватив оба их члена поудобнее, со смешком просит его чуть-чуть потерпеть. И Антон терпит-терпит, а потом как терпит-терпит. Наконец, Арсений продолжает двигать рукой и сам горячо выдыхает в рот Антону. От амплитудности и интенсивности движений они трутся об пол, и, скорее всего, спина у Антона будет вся в ссадинах. Он закусывает свою губу и почти подвывает, глядя замыленным взглядом на Арсения. Тот весь красный, с приоткрытым ртом, полуприкрытыми глазами смотрит на Антона, отслеживая реакцию. Антон впечатывается губами, снова ощущая свербящее чувство подходящего оргазма, и на этот раз Арсений не мучает его, не останавливается и не перехватывает ладонь. Сейчас, ещё секунда, сейчас, и на Антона буквально наваливается эта волна, сужая его восприятие до настолько концентрированного удовольствия, что это чувство переполняет его через край и выливается низким гортанным полустоном-полукриком.  Арсений замедляет руку, но не останавливает: продолжает водить по их сжатым членам до момента, пока от чувствительности не станет больно. Сам Арсений не кончил, поэтому Антон в полузабытьи тянет к нему свою руку, обхватывая чужую кисть, и теперь они вдвоём доводят Арсения до крайней точки. Он всё ещё лежит на Антоне, становится тяжелее его удерживать, но Антон даже в бреду его не отпустит. Арсений прикрывает глаза, слегка закатывая их, тихо постанывает и это выглядит так красиво, что Антон не может удержаться от поцелуя. Он попадает своими губами куда-то в висок и остаётся там, продолжая двигать кистью. Арсений дышит всё чаще и обрывистее, издаёт звуки всё громче и тычется всё быстрее. Антон уже отошёл от своего оргазма и момент наслаждения Арсения уж точно не упустит: смотрит во все глаза, стремясь сохранить этот вид надолго в своей памяти. И вот, Арсений замедляется, напрягается всем телом, и в этот миг его удовольствия у Антона пропадают все мысли разом. Он жадно цепляется за этот образ, становясь холстом, на котором запечатлели самую прекрасную картину. Арсений рвано стонет и обмякает на Антоне, глубоко дышит, пытается выровнять дыхание. — В душ, а потом спать? — спрашивает Арсений, уже успокоившись.  — В душ, а потом спать, — болванчиком повторяет за ним фразу Антон. — Не хочу вставать, — бормочет он тихо, но, вопреки словам, с кряхтением поднимается. Антону сразу становится и легче, и тяжелее.  — М-м, ага, — соглашается Антон, поднимаясь с ещё большим кряхтением. Антон почти засыпает, пока Арсений моется. Думать ни о чём не хочется, но фоново уже подступает тревожная мысль о завтрашнем утре. Сегодня они точно не будут разговаривать, поэтому остаётся только отгонять эту мысль на завтрашнего Шастумника.  Антон, стоя в душе, пытается перебрать фразы, которые хочет сказать завтра Арсению, но ни одна в его сознании не задерживается. Ладно, говорит он себе, стоит закончить этот вечер на хорошей ноте. Он выходит из ванной комнаты и видит, что Арсений уже лежит. Как только Антон ложится и обнимает его со спины, накрыв их одеялом, то сразу засыпает. Его сморило мгновенно. Распаренный и разомлевший после душа, он с особым восторгом растекается по кровати и по Арсению, на которого он наваливается, сгребая в охапку. Всё завтра, думает Антон, я подумаю обо всём завтра. Ему ничего не снится, или он не запоминает, и ему спится до того хорошо, что подниматься не хочется совершенно.  — Антон, — Арсений мягко трясёт плечо. Шастумник сонный и расслабленный, он точно не хочет вставать, тем более, он свободного утра ждёт очень давно. — Антон. — М-м? — многословно сипит Антон. Он зевает, слегка потягивается и недовольно возится в кровати, переворачиваясь к Арсению. — Понимаю, что не совсем вовремя, но… — Шастумник приоткрывает глаза, фокусируя взгляд на чужом лице перед собой.  Арсений выглядит слегка взволнованно, но ещё спящий мозг Антона дорисовывает ему жуткие гримасы тревоги, а заодно генерирует текст, где Арсений говорит, что всё этого того не стоило. Антон поднимается на локти, мгновенно теряя сонливость. — Что-то случилось? — А? — Арсений как будто тоже ещё спит и не понимает, что происходит. — Нет, ничего. Я просто хотел обсудить происходящее прежде, чем уеду на съёмку. Как-то не очень будет просто уехать, я подумал. С одной стороны, у Антона отлегло. А с другой, это не проясняет ничего, и сейчас происходит ровно то, чего он опасался. А опасался он Того Самого Разговора На Утро.  — Хорошо, сейчас, — Антон спешно пытается сообразить, что он хочет сказать Арсению. Давай встречаться? Хрень какая-то. Построим отношения? Тоже плохо. Потрахаемся до старости? Ужасно, Антон, выйди. — Дай мне минут пять. — Ладно, я на кухне, — говорит Арсений и выходит. Антон шагает в ванную, ополаскивает лицо и пытается собрать мысли в одну кучу. Чего он хочет? В целом: быть с Па и обнимать его спросонья каждое утро, чмокая, куда придётся. В частности: чтобы Арсений обо всём догадался телепатически и ему не пришлось бы говорить. Увы, последнее невозможно, а первое вполне осуществимо, если об этом сказать прямо.  — Ты в порядке? — спрашивает Арсений. По его выражению лица ничего не понятно: он то ли беспокоится, потому что хочет предложить Антону то же самое, что и он, то ли потому что не знает, как обозначить, что на этом их общение закончено.  — Пока еще сплю, но уже готов что-то обсудить? — Антон больше спрашивает, чем утверждает, и решает попробовать быть с Арсением не просто честным, а даже откровенным: — Не знаю. Я... волнуюсь? Мне как-то не по себе, плохо эти серьёзные разговоры переношу, особенно когда они важные. — Я тоже, — Арсений улыбается ему, заломив брови, и протягивая открытую ладонь, которую Антон тут же хватает. В конце концов, даже если у них ничего не выйдет — он не останется в этом в одиночестве. Арсений собирается с мыслями, бегает глазами по лицу, и Антону даже не хочется фырчать на это, хотя обычно он такое не очень любит. — Так. Ладно. Фух. Блин. Мне бы не хотелось, чтобы то, что между нами было, было на один раз.  Антон устало рушит свою голову на стол, прямо в их сцепленные руки и, кажется, бормочет что-то похожее на господиспасибобольшоеяэтойведьмеподарюохапкуцветов. — Я тоже не хочу, — говорит Антон всё ещё куда-то в стол, после чего поднимает глаза и видит перед собой растрёпанного Арсения, в волнении сжавшего губы, — в смысле не хочу на один раз. Ты мне нравишься. — Ты мне тоже очень нравишься, — Арсений улыбается, поглаживая его по голове, — Так, ладно. Хорошо, что главное мы обсудили, остальное можно и потом, а то уже собираться давно пора. Теперь могу с лёгким сердцем ехать. Можешь оставаться, ключи я тебе дам. — Куда едешь? Сегодня суббота же. — На Натальную карту, — отвечает Арсений, а в голове Шастумника тихо заезжают шарики за ролики. — Со мной хочешь? — Ага, — говорит Антон, поднимаясь со стула и подавляя зевок. — Только по дороге надо будет в цветочный заехать.