Буду помнить

[1]

      Воздух за окном раскалённый и сгущающийся перед вечерней грозой, поэтому, высунув ладонь в открытое окно, ловлю его рукой, прикасаясь к встречному потоку ласкового ветра и представляя, будто дотрагиваюсь до тяжёлых туч.       Автобус глотает дорожную ленту и безостановочно мчит вперёд — к тому неизбежному событию, которое я хотела бы оттянуть, но сделать это не в моих силах …       — Я не сказал? У меня есть правило: девушкам рядом со мной нельзя грустить, — когда Лёша говорит это, водитель ловит случайную кочку, и парень, не устояв на ногах, падает на смежное сиденье. Однако не возмущается из-за такой неосторожности, а, напротив, лукаво улыбается. — Вот как тут не верить, что сама судьба ведёт к тебе?       Что ни говори, а в том, чтобы подобрать ключик к девичьему сердцу, Потехин мастак. Наслушавшись историй в очереди на концерт, мне стало казаться, что ему для этого даже не обязательно что-либо говорить. Вот и я, ничего не ответив, тихонько хмыкаю про себя, а музыкант садится удобнее и протягивает руку, за которую берусь и соединяю наши пальцы в замок. Этот жест всего за несколько дней стал таким привычным, словно мы половину жизни провели вот так — касаясь друг друга.       Чувствуя тепло мужской руки, думаю о том, что иногда, чтобы прогнать страхи, просто необходима чья-то поддержка; даже если этот кто-то не знает, что прямо сейчас вытягивает тебя из пучины сомнений и тягостных мыслей. Поэтому я не прочь испытать удачу: как минимум в надежде, что этот раз будет «тем самым».       Лёша немного выпил — запах алкоголя улавливаю, когда прижимаюсь щекой к его плечу, но такая мелочь не способна меня смутить. А после того, как музыкант начинает гладить мою руку, на душе и вовсе становится спокойно.       Наверное, при других обстоятельствах показалось бы нелепостью, но сейчас вспоминаю песню — её любит затянуть во время застолий тётя Люба, и впервые эти строки такой болью отзываются в моём сердце.       — Ещё одна осталась ночь у нас с тобой, — я напеваю их тихонько, чтобы слышал только Алексей, который немного поворачивает ко мне голову, хотя по-прежнему смотрит на Серёжу, валяющего дурака на пару с Ирой. — Ещё один раз прошепчу тебе: «Ты мой»…       Но продолжить не могу. Слова горьким комом застревают в горле, и Лёша всё-таки глядит на меня. А я улыбаюсь, не заостряя внимание на щемящей тоске. Прижимаюсь губами к мужской щеке, колючей из-за двухдневной щетины, и возвращаю голову на плечо Потехина.       От усталости веки тяжелеют. Пусть и нехотя, но прикрываю глаза, вспоминая состоявшийся несколько дней назад концерт…

[2]

      …и то, как ёкнуло глупое сердце, когда на выходе со стадиона музыкант, скользнув уставшим, но счастливым взглядом по толпе, вдруг задержал его на мне.       Секунда, вторая, третья — и молодой человек ловко выхватил из десятка протянутых рук именно мою, потянув к себе и помогая сначала протиснуться через говорящих наперебой фанаток, а затем — через оцепление в лице охранников. За ограждением, когда прекратилось давление со всех сторон, дышать стало легче. Но жгло ребро ладони, на котором я, впав в растерянность, заметила то ли порез, то ли царапину. Видимо, поранилась-таки в толпе. Только обо что?       Лёша, понимая, что ситуация вот-вот выйдет из-под контроля, нетерпеливо дёрнул меня за вторую руку, которую по-прежнему сжимал в своей.       — Бежим к автобусу! — поторопил он.       Эти слова я скорее прочитала по губам, нежели услышала в гуле, который создавали разгорячённые концертом поклонницы. И даже мысли не возникло ослушаться Потехина, ведь в голове не укладывалось: накануне я не могла уснуть от волнения, потому что впервые «Руки Вверх!» выступали в нашем городе и я урвала билет в первый ряд, а теперь клавишник группы держит мои дрожащие пальцы, стараясь не выпустить их из своей руки.       Я не верила, что всё происходило по-настоящему. Не верила, даже когда двери гулко захлопнулись, отрезав нас от фанатов, которые облепили автобус со всех сторон. Сергей стоял на нижней ступеньке, припав к оконному стеклу, и с улыбкой махал оставшимся снаружи людям, а Потехин, пытаясь отдышаться, хохотнул.       — Твою мать, каждый раз кажется, что не успеем добежать и нас растерзают, — поделился он, посмеиваясь, и обернулся ко мне, рухнувшей на одно из сидений. — Ну, ты как?       — Живая, только обо что-то поцарапалась…       — Сильно?       Не успела я ответить, как парень уже стоял рядом и, взяв мою руку, взглянул на набухшую длинную ранку с выступившей кровью, а потом вытянул из-под кресла полупустую аптечку.       Царапину обожгла вспышка пульсирующей кратковременной боли, когда Алексей аккуратно прижёг её смоченной в спирте ваткой, из-за чего я тихонько зашипела и попыталась отдёрнуть руку, но не смогла.       Потехин крепче сжал пальцы, заботливо подул на рану и, подняв на меня взгляд, спросил:       — Теперь не болит?       Будто заворожённая я смотрела в его глаза, ощущая, что сердце предательски пропустило удар и затрепетало от восторга.       На губах против воли мелькнула улыбка, когда эхом отозвалась:       — Теперь не болит…       — Вот и хорошо, — кивнул Алексей.       Он продолжал смотреть на меня, пока наклеивал пластырь и аккуратно приглаживал его края. Казалось, мы были не в силах отвести друг от друга взгляды, и лишь услышав вежливое покашливание, я вспомнила, что, кроме Потехина, в автобусе находятся ещё другие люди.

[3]

      Я почти засыпаю на плече Лёши, однако выдёргиваю себя из дремоты, не желая так глупо истратить последние часы, которые судьба отмерила нам.       Молодой человек тихо переговаривается с Жуковым — кажется, они обсуждают планы на долгожданный отпуск — и не возражает, когда я, пошевелившись в ставшей неудобной позе, ложусь ему на грудь. Наоборот, он заботливо укрывает меня джинсовой курткой и обнимает свободной от тлеющей сигареты рукой. Под моим ухом ровно и ни разу не сбившись с ритма стучит чужое сердце, а задорный смех от шутки, брошенной концертным директором, низко рокочет в мужской груди.       Но вскоре опять ломит спину, да и колени неприятно тянет из-за нехватки места, чтобы вытянуть ноги.       — Идём назад? — шепчет над ухом Лёша, почти касаясь губами. — Устал уже сидеть…       Мы встаём, и его джинсовка соскальзывает с плеч, но я успеваю подхватить её, в то время как второй рукой держусь за парня, который увлекает меня к задним сиденьям — разложенным и заменяющим постель. Алексей ложится, поправляет небольшую подушку и поднимает на меня, замершую в проходе, вопросительный взгляд.       — Ты чего? — спрашивает он, лукаво сощурившись. — Боишься, что ли? Так я не кусаюсь.       — Не верь, он тот ещё пёс, — Ира, решившая пересесть вперёд, проходит мимо и подмигивает. — Однажды в шутку так укусил, что несколько дней ходила с отпечатком его зубов на руке.       — А ну-ка, цыц! — с улыбкой восклицает Лёша и смотрит на меня. — Не слушай её, я хороший мальчик…       — Я люблю слушать музыку, да, — подхватываю, продолжив строки их трека «Малыш».       Потехин смеётся, и я всё-таки ложусь рядом с ним.       Автобусные сиденья жёсткие, не помогают даже сложенные вдвое и застланные поверх пледы, но за те дни, что провела с музыкантами, уже привыкла к этому и теперь почти не обращаю внимания на дискомфорт. А когда Лёша притягивает меня вплотную к себе, я невольно задерживаю дыхание и смотрю на него, кажется, вовсе не моргая.       Наверное, в этот момент я выгляжу испуганной, потому что Алексей, накрыв мою щеку ладонью, ласково, будто успокаивая, поглаживает кожу большим пальцем.       — Ты красивая, — тихо говорит он, бросив короткий взгляд на мои губы, и спрашивает: — Можно?..       Вновь посмотрев в его глаза, я думаю о том, что сердце в груди колотится как бешеное. Думаю, что на моём месте хотели бы оказаться сотни девушек, и что Лёша мог бы не спрашивать дозволение на поцелуй. Эти мысли ураганом проносятся в голове, но не срываются с губ: вслух ответить боязно, вдруг голос дрогнет? Поэтому я коротко киваю, и молодой человек, немного помедлив, приближается и накрывает мои губы своими. Осторожно, без напора и грубости.       Мир вокруг нас не меркнет, а звуки — не заглушаются. Наоборот, я слышу, как громче начинают беседовать ребята, сидящие в передней части автобуса, чтобы не… что? Не смущать меня? Или чтобы своей отчуждённостью дать нам с Лёшей подобие уединения?       Но понимая, что не время думать об этом, я гоню все мысли прочь и отвечаю на поцелуй, касаясь ладонью груди Лёши. В ней заполошно бьётся сердце, и эти гулкие удары проводят меня в состояние трепетного восторга — приятно знать, что химия между нами ощутима не только мной.       Мы целуемся долго, но заходить дальше никто и не думает, поэтому иногда чувственные поцелуи приходится прерывать, чтобы отдышаться и успокоиться. В такие моменты мы, лёжа лицом к лицу, тихонько говорим обо всём, что придёт на ум. Когда Лёша рассказывает о работе на радио, я ласково прикасаюсь к его лицу кончиками пальцев — обвожу открытый лоб, линию скул с пробивающейся щетиной, покрасневшие губы… И жалею, что под рукой нет моего альбома и хотя бы простого карандаша, чтобы запечатлеть Лёшу в этот самый миг.       У нашей памяти есть плохое свойство: со временем из неё стираются образы даже самых дорогих сердцу людей. Спустя годы тяжело вспомнить голос и как хмурились брови, как блестел взгляд от слёз радости, как злость прорезала обычно незаметные морщины.       Лёшу хочется помнить. И не тем парнем с плакатов популярной группы, а вот таким — с взъерошенными волосами, с которых уже смывается его любимая красная краска, с уставшим, но внимательным взглядом. Хочется помнить его как парня, нежно целующего кончики моих пальцев, которые он иногда перехватывает у своего лица.       Задумавшись об этом, совершенно не замечаю, как мы всё-таки засыпаем.       Под звуки начавшейся грозы я утыкаюсь лицом в мужскую грудь, словно ища в Лёше защиту от внешних угроз, а он прижимает меня к себе, зарывшись носом в мои волосы, с которых сам же и стянул тугую резинку.       Голос Серёжи прерывает мой сон спустя несколько часов, когда за окном, по которому стекают редкие капли дождя, уже брезжит рассвет. Рядом что-то сонно бормочет Лёша.       — Мы подъезжаем, — повторяет Жуков и трясёт друга за плечо, пока я, присев, растираю заспанное лицо. — Лёх, просыпайся, ну!       — Сщейщас…       Алексей, повернувшись на бок, закидывает руку на мои бёдра и пытается подтянуть поближе к себе, а солист, беспомощно взглянув на меня, просит:       — Разбуди его, а.       И уходит собирать свои вещи.

[4]

      Город, в котором наши пути разойдутся, неумолимо становится всё ближе.       Лёша сидит у окна и затягивается никотином последней сигареты из пачки, купленной на заправке в день нашей встречи. Будто почувствовав тяжёлый взгляд, он оборачивается и, всё ещё погружённый в свои мысли, вглядывается в моё лицо, а затем жестом подзывает к себе. Я только этого и ждала, наблюдая за ним со стороны, поэтому без раздумий пересаживаюсь в кресло около музыканта, который сразу — уже по привычке, наверное, обнимает меня за плечи и выдыхает в открытое окно сизый дым.       Задумчивость Лёши ещё больше вгоняет в уныние, напоминая о скором расставании, но в то же время дарит надежду, что и ему будет непросто оставить меня в сером и незнакомом для нас обоих городе.       — И почему на твоём лице снова грусть? — спрашивает парень.       Он понимает, в чём причина, но задаёт этот вопрос из желания разговорить меня. Потушив и выбросив окурок, Алексей закрывает окно, из которого в салон проникал прохладный утренний ветерок.       — Всё так быстро закончилось… — шепчу я.       Музыкант задумчиво кивает, а затем вдруг тянется к своей сумке и, порывшись в ней, протягивает мне потасканный ежедневник, открытый на одной из последних страниц, ещё не исписанной его неровным почерком.       — Вот, пиши.       — Что писать?       — Домашний адрес и номер телефона, — объясняет Лёша. — На обратном пути мы заедем к тебе. А я буду звонить.       С сомнением гляжу на молодого человека, не веря в сказанное им, но всё-таки пишу на чистом листе то, о чём попросил Потехин, и возвращаю ежедневник.       — Смотри, не потеряй, — хмыкаю под заверения Алексея, что он обязательно выучит адрес и телефон наизусть.       В это я верю ещё меньше.       Весь оставшийся путь мы молчим и не размыкаем переплетённые руки. Не знаю, о чём думает в эти минуты Лёша, но я пытаюсь за короткий промежуток времени смириться с грядущим расставанием, чтобы в «ту самую» минуту не показать парню, как сильно расстроена. А сердце болезненно щемит, словно заранее тоскует по музыканту, который продолжит колесить по стране, но уже с кем-то другим.       Когда автобус останавливается, ребята прощаются со мной внутри, и только Лёша выходит на улицу, чтобы немного пройтись рядом.       Он молчит, пиная металлическую банку на обочине, а я смотрю под ноги и думаю о том, что в повисшем между нами тишине так много невысказанного, но — парадокс — мы будто всё равно знаем, какие слова были бы произнесены.       — Ну, всё, не будем мучить друг друга, — произношу, остановившись и с улыбкой взглянув на парня. — Надо прощаться. Хотя, сказать честно, совсем не хочется…       — Мне тоже, — отвечает Потехин, и этим словам я верю. — Ты классная девчонка. Уверена, что не поедешь с нами дальше?       — Я же говорила, родители…       — Да-да, помню. Но если вдруг передумаешь, то…       — Сообщу, если что-то изменится.       Мы опять замолкаем, глядя друг другу в глаза, и я невольно улыбаюсь, чтобы не показать, как же тоскливо на душе. Но Лёша, кажется, всё понимает.       Он обнимает меня, подарив возможность в последний раз вдохнуть аромат его одеколона, к которому примешаны запахи никотина и алкоголя —последний уже почти выветрившийся.       А когда парень отстраняется, кажется, что холод проникает в каждую клеточку души, и я обнимаю себя руками, чтобы защититься от неприятного, колкого чувства.       Но на плечи вдруг опускается знакомая тяжесть джинсовой куртки Лёши, а перед лицом мелькает его запястье с моей жёлтой резинкой.       — Чтобы не замёрзла, — улыбается Потехин.       Он на несколько мгновений прижимается к моим губам своими, однако насладиться поцелуем не успеваю: парень быстро отстраняется и торопливо идёт к автобусу. А обернувшись около него, машет мне рукой, прежде чем взбегает по ступеням в салон. Створки дверей закрываются медленно, будто даже механизм, заедая, против нашего расставания. Но нельзя позволить себе передумать, поэтому я, развернувшись, решительно иду в сторону вокзала.       …а за спиной, прогудев на прощание клаксоном, отъезжает автобус.

[5]

      Жизнь потекла своим чередом. Одна неделя сменяла другую. Лето за окном превратилось в осень, затем в зиму и весну. И теперь вновь природа одета в наряд буйной зелени.       Лёша, ожидаемо, не звонил. И уж тем более не приезжал.       Время действительно оказалось беспощадным, по крупицам отнимая яркость воспоминаний и стирая целые фрагменты дней, о которых я думала всё реже. Иногда в мысли врывались картинки из прошлого, навеянные услышанной по радио песней или клипами группы, которые крутили на MTV.       Но однажды я обнаружила в почтовом ящике письмо, и от имени адресанта вновь заныло в груди.       Алексей Потехин.       Вскрыв конверт дрожащими руками, я выронила на колени ворох фотографий, а среди них — исписанный скачущим почерком и сложенный вдвое листок.       «Разбирал старые плёнки и, представляешь, нашёл эти фотографии. Сразу так тепло на душе стало. Надеюсь, тебе тоже будет приятно их увидеть… Решил: сделаю копии и отправлю. На память.       Прости, что не сдержал тогда обещание… Наверное, надо было позвонить сейчас? И предупредить о письме, фотографиях. Да даже извиниться вслух, а не на бумаге. Но, знаешь, я смалодушничал…       Напиши мне, как ты живёшь? Обратный адрес — на конверте.       Мы с Серёжей…»       Читая следующие строки, думала вовсе не о них. Меня терзал всего один вопрос. А нужно ли нам теперь, чтобы я ответила на это письмо?       Отложив листок, на несколько минут погрузилась в раздумья и, приняв решение, сложила всё обратно в конверт, который спрятала на шкафу в запылившемся фотоальбоме.       Так будет правильно…