Имя ветра

Моё имя - стершийся иероглиф. Мои одежды залатаны ветром. Что несу я в зажатых ладонях, Меня не спросят, и я не отвечу. Пикник “Иероглиф” Эта ночь в храме не отличается от прочих. Ши Цинсюань плотнее умащивается на старой соломенной циновке, долго вглядывается в полуразрушенное убранство - темнота весенней ночи милосердно скрадывает все изъяны, и если не оборачиваться… Если не глядеть за спину, туда, где больше нет статуй со светлыми лицами - лживыми светлыми лицами, думает Цинсюань, глотая привычную уже горечь, - то можно обмануть себя. Ненадолго представить, что храм Повелителей Воды и Ветра просто погружен в темные воды ночи, чтобы ожить к утру. С первыми лучами солнца посетители принесут привычные подношения, вознесут привычные молитвы, зажгут привычные палочки благовоний. Он отчаянно удерживает образы в голове - убеждает себя дождаться восхода. Так легче не засыпать. И Цинсюань долго не закрывает глаза, сонно хлопает ресницами, уставившись в полумрак. Однако сон сильнее бывшего небожителя. Сон подбирается как проклятие, как неизбежный паралич, и Ши Цинсюань до боли щиплет себя за искалеченную руку, что даёт ему ещё полчаса отсрочки неизбежного смертного приговора. Черные воды топят сознание, стылым холодом пробираются под кожу, когда-то нежную как шелк - а теперь покрытую ссадинами, шелушащуюся, бледную как у мертвеца. Ши Цинсюань съеживается на циновке жалким оборванным комком, пытаясь удержать мизерные крохи тепла. Глаза закрываются, кажется, сами собой. Он моргает всё медленнее, пока… На его руках железные цепи. Мертвецки холодные, тяжёлые, будто сотня смертных грехов - но Цинсюань дрожит вовсе не из-за боли или холода. Вокруг него пляшут грязные безумные оборванцы, с хохотом кидают что-то друг другу. “Я не буду смотреть!” Но он смотрит. Голова брата улыбается ему страшной надменной ухмылкой, и Цинсюань только хватает воздух пересохшими губами, не в силах даже заплакать. - Я возьму его судьбу! - кривляется один сумасшедший, отрывая собственную голову и надевая на шею голову Ши Уду. - Отдай! Моё! - А ну верни! Внезапно драка между оборванцами прерывается - их раскидывает в разные стороны. Мин И, в привычных черных одеждах, идёт прямо к Цинсюаню, и тот вначале облегчённо стонет: - Мин-сюн! Спаси меня, помо…ги.. Голос ломается, стихает - потому что Мин И холодно улыбается. Мин И одним движением ладони меняет собственное лицо - теперь это мертвое, по-прежнему мертвое лицо Ши Уду. Цинсюань хрипит, задыхаясь, но бросает взгляд на голову, которая лежит у его босых, закованных в цепи ног. Голова смотрит в ответ темными озёрами глаз Мин И. Мертвыми черными озёрами. И Цинсюань, наконец, кричит. Кричит так, что просыпается от собственного истошного, жалкого в своей истеричной слабости вопля: - Мин-сюн!!! - Что стряслось? - А, старина Фэн вопит. Небось, снова кошмары. - Бедолага. - А я говорил ему - напиться надо! Да как следует, вот и уснул бы нормально! Нищие, которые ночуют под стенами храма, ворча, расползаются прочь. Цинсюаня здесь любят, действительно любят. Однако спать с ним в одной комнате не желает никто. Просыпаться от чужих страшных воплей - нет уж, спасибо большое. Поэтому каждую ночь Цинсюань остаётся один. По меньшей мере, он так считает. Днём бывший Повелитель Ветра не гнушается любой работой. Яркие солнечные лучи, зелень первых листьев, неумолчный шум улиц помогает выбросить из головы прошлое. Днём ему кажется, что вся его жизнь до этого города - дурной сон. Не было никакого Цинсюаня. Не было подмены судеб, смертей, предательства, боли. Был весёлый нищий старина Фэн - родился на этих грязных улочках, старина Фэн, у которого ветер в кармане. Он невольно хлопает себя по боку - и слегка бледнеет, ощутив знакомые очертания. Вытаскивает старый, сломанный веер с почти стершимся иероглифом, долго вглядывается в истрепанный шелк. Он сам - как этот, едва заметный теперь росчерк черной туши. С каждой ночью от него остаётся всё меньше и меньше. И, наверное, однажды он просто не проснется - истает последним дыханием рядом с тем, кто приходит теперь только во снах. Останется лишь имя ветра на разбитой табличке храма, да этот сломанный веер. Он до сих пор не может спокойно думать обо всем, что тогда произошло. Не может разложить все по полочкам в собственной голове. Не может найти плохих и хороших. Да и были ли они вообще в этой истории? Имеет ли он хоть какое-то право судить кого-то, кроме самого себя? Он должен был догадаться. Но он был слишком избалованным, беспечным, наивным; гулял по Небесам и Поднебесной весёлым весенним ветром, небрежным движением пальцев дарил сотни добродетелей - они ведь так легко доставались! Так… легко. Легко отказываться от того, что далось тебе без труда. Легко обманываться, когда ты сам хочешь верить в этот обман. Из одной половины темного храма шагает брат, повелительно тянет руку - идём со мной! Со второй половины молча смотрит Мин И. Смотрит, скрестив руки на груди привычным жестом, с привычным скептическим изгибом губ. Цинсюань идёт к брату, но невольно оглядывается - потому что слышит глухой, больно отдающийся под сердцем голос. - Всегда выбираешь его. Мин И уходит. Уходит, даже не оглядываясь. Уходит - будто растворяется навек в темноте. Будто его и не было. - Мин-сюн!!! Нет, постой, подожди! Не уходи!! - Оставь его, - холодно говорит брат, хватая ладонь Ши Цинсюаня, поворачивая к себе. - Разве я умер для того, чтобы ты шел за ним? - Ты умер для того, чтобы снова всё было по-твоему! - кричит ему в лицо Цинсюань. Он долго умывается, стуча зубами от ледяной воды в бочке. Он знает, почему приходят сны. Нужно отпустить их. Отпустить брата, отпустить Мин-сюна - его собственного, выдуманного Мин И. Да только… Как отпустить того, кого никогда и не было? Ши Цинсюань знает настоящего Ши Уду. Высокомерного - и заботливого. Грозного - и справедливого. Холодного - и любящего. Знает ведь? Или он снова ошибается? Снова видит то, что хочет видеть? Измученный мыслями Цинсюань роняет на ногу тяжёлое бревно, и вскрикивает от дикой боли. Эту ночь он не спит - нога пульсирует, горит огнем и Цинсюань невольно смеётся. Сегодня призраки не дождутся его во сне. За стенами капает дождь, капли звонко падают в бочку, и в каждом падении ему слышится имя. Мин И Мин И Мин И - Хватит! - шепчет он, зажимая уши ладонями. Хватит - потому что нет никакого Мин И. Есть Хэ Сюань. Хэ Сюань, чье имя звучит как последний выдох. Хэ Сюань, с черными волосами и мертвым обсидианом глаз. Цинсюань на пробу говорит его имя в тишине храма. Никого. Только тени разбегаются по углам. Ещё день проходит, словно солнечный зайчик скользит по воде. Ши Цинсюань почти не помнит, что он делал - круговорот лиц и событий сбивается в пестрый ком, заглушает всплески черного моря в его голове. Море шепчет, накатываясь равнодушной волной: - Хэ… И отступает с таким же равнодушным, - мертвым - шорохом: - Сюань. “Наверное, я схожу с ума “, - точно так же, равнодушно, думает Ши Цинсюань. - Хэ Сюань, - шепчет он, засыпая, когда на храм опускается ночь, - ты ведь этого хотел? Знаешь… - почти беззвучно, уже сквозь сон, выдыхает Цинсюань, - у тебя.. красивое ... имя. Хэ Сюань и сам не знает, зачем таскается в этот чертов храм. Зачем растворяется в тенях, заполонивших углы и ниши, зачем вглядывается в это худое измученное лицо того, кто каждую ночь ложится на циновке у подножья разрушенных статуй. Цинсюань всегда смешно засыпал - Хэ Сюань это помнит, помнит так отчётливо, будто это самое важное в его жизни. Сколько раз Повелитель Ветра бесцеремонно утаскивал своего лучшего друга на совместные прогулки, иногда кончавшиеся попойками или очередным чёртовым приключением! Сколько раз Ши Цинсюань беспечно спал - лёжа на плече своего Мин-сюна, падая головой на его колени. Даже если они ночевали с относительным комфортом, и Хэ Сюаню перепадала отдельная кровать - среди ночи он неизменно обнаруживал у себя под боком Повелителя Ветра. - Мин-сюююн, - сонно сопел Цинсюань, совсем по-детски надув губы, - я не могу спать один! Побудешь рядом? Ну Мин-сюн!.. - Размечтался, - неизменно отвечал Хэ Сюань. И так же неизменно оставался. Смотрел на тонкую шею с бьющимся ручейком жилки; слушал лёгкое дыхание; ощущал тепло чужого тела рядом. И холодно улыбался, легко проводя пальцами по щеке Цинсюаня. Скоро, совсем скоро, шестерёнки придут в движение. Скоро вся эта спрессованная веками боль, которая заменяет ему сердце, наконец вытечет черной кровью - вытечет прямо в жилы того, кто так сладко спит рядом. Вот только боль - осталась. Не захотела покидать своего привычного хозяина. Радостно плеснула наружу, заливая чернотой светлые глаза Ши Цинсюаня, рванулась темными брызгами крови из шеи Ши Уду - и снова вернулась к нему. Вернулась порывами ветра - откуда бы ему взяться над его владениями? Вернулась, хлестнула костяным хвостом прямо по мёртвому сердцу, шепнула: - Посмотри. И он посмотрел. Первую ночь в этом чёртовом храме, Хэ Сюань не запоминает. Она прошла слишком быстро - разве ночи весной так коротки? Черновод вслушивается в знакомое дыхание - за столько лет рядом он безошибочно опознает его, безошибочно определяет, что Цинсюаню снится кошмар. И уходит, не дожидаясь того, чтобы он стал звать проклятого Уду во сне. Конечно, ему снится брат. Кто же ещё? Хэ Сюань вспоминает, как упрямо Цинсюань рвался к Ши Уду - рвался вопреки словам “дорогого друга Мин И”. - Ты сам виноват, - холодно шепчет он, шагая в ночь. Так и не услышав того имени, которое слетает отчаянным вздохом под утро. Но вторую ночь он помнит. Губы Цинсюаня дрожат во сне, худое лицо передёргивает болезненной судорогой. Хэ Сюаню не нужно подходить, чтобы это видеть - демоническое зрение позволяет разглядеть всё. Как нелепо - он прячется в разрушенном храме, наблюдая за собственным поверженным врагом! На этом “враг” Хэ Сюань морщится. До такого пышного статуса оборванец на циновке явно не дотягивает. Тогда кто он ему? Мысль обрывается чужим хриплым криком: - Мин-сюн!! И Хэ Сюань мгновенно дёргается вперёд - подбежать, помочь! И так же мгновенно останавливается, будто впечатавшись в каменную стену. Кому он тут собрался помочь? Тому, кто отнял у него всё? Кто годами смаковал светлую, цветную, беззаботную жизнь - в то время как его семье и ему самому достался лишь мрак и бесконечная боль? Хэ Сюань сцепляет зубы и уходит. Он не появляется в храме две недели. Меряет шагами пустые комнаты собственного дворца, часами смотрит на почти неподвижное море. Когда-то они с Цинсюанем плыли на лодке - очередное развлечение, которое взбрело в голову чертовому небожителю. - Мин-сюн, у меня устали руки, и… Ох, ты только взгляни! - Цинсюань, чуть ли не плача, тянет ладони. - Я натер мозоли! - Всего-то полчаса плывём, - сквозь зубы процедил Хэ Сюань. - Я никогда не пробовал грести, - солнечно улыбнулся Цинсюань, в светлых глазах - золотистые искры. - Мин-сюн, надо было брать лодку с парусом! Тогда бы я просто попросил ветер помочь нам. Хэ Сюань промолчал, лишь сильнее налег на весла. - Мин-сюн, - болтает дальше Ши Цинсюань, - а ты умеешь плавать? Я вот нисколечки, ха-ха-ха! Смотри не утопи нас, а не то тебе придется делать мне искусственное дыхание! Хэ Сюань невольно переводит взгляд на губы Цинсюаня, яркие, улыбающиеся, дразнящие. И ловит себя на мысли, что ему хочется утопить их обоих прямо сейчас. В мире царит весна, но Хэ Сюань ее не замечает, не видит первых цветов и яркого неба. Всё, что ему осталось - черные воды собственных владений, черные мысли в собственной голове. И черные ночи в чужом храме. - Мин-сюн, постой… - горестно стонет Ши Цинсюань во сне, и он впервые делает шаг из тени. Осторожно подходит, вглядываясь в знакомое - и незнакомое лицо. Бледные искусанные губы, спутанные грязные волосы, острые углы скул - сейчас Цинсюань кажется посмертной маской самого себя, воспоминанием, призраком. “Так и должно быть” - говорит Черновод сам себе. “Так не должно быть!” - возражает ещё кто-то в его голове. Хэ Сюань садится на холодный каменный пол и впервые замечает - Ши Цинсюань спит, обняв свой старый сломанный веер. Тот самый, который бросил ему тогда в столице Хэ Сюань. А ещё он замечает, какой промозглой, больной сыростью тянет по полу, как вжимаются в тонкую циновку дрожащие плечи, едва прикрытые старой одеждой. “Ещё год такой жизни” - думает Черновод, зачем-то кладя собственную руку рядом с ладонью спящего, - “и он сляжет.” Как будто в подтверждение его слов, Ши Цинсюань судорожно кашляет, не просыпаясь. Ещё год или чуть меньше - и всё будет кончено. И что же останется ему, Хэ Сюаню? Удивительно, но он никогда не думал о том, что будет дальше. Никогда не любил загадывать на будущее - потому что будущее было расписано и определено. Его прошлым и будущим была месть. Но теперь, когда некому больше мстить - что он будет делать? А главное - зачем? Рассвет заглядывает в разбитые окна - и Черновод уходит, вплетается в отступающие черные тени. Уходит, как и положено ночным кошмарам. Он даже не сомневается - теперь Цинсюань может видеть своего Мин И только в кошмарах. Но на следующую ночь, когда он уже привычно скользит поближе к спящему, Цинсюань жалобно шепчет: - Мин-сюн, спаси меня … И спрессованная боль внутри ломается. Хэ Сюань неверяще вглядывается в лицо Ши Цинсюаня, невольно прикусывает губу. Это ведь невозможно. Да что с ним, черт возьми, такое?! Что с ними обоими не так? Неужели его ненависть впаяла их судьбы друг в друга так крепко? А была ли она? Черновод впервые смотрит туда, куда до сих пор не заглядывал - в то, что осталось от его собственной души. И не находит в ней ни капли ненависти. Ни капли злости, ничего из тех диких эмоций, которые бурлили в нём тогда, в той комнате. Ничего. Только бесконечная усталость. Только бесконечное желание покоя. И горькая, почти болезненная нежность. Нежность к этому чертовому идиоту, с его чёртовым веером, с его дурацкими затеями. Идиоту, который был бесконечно смелым, талантливым, светлым. У которого смех - как хрустальный перезвон ветряных колокольчиков. Который сто раз прикрывал его спину, кормил вкусными блюдами, таскал на дурацкие праздники, хватаясь изящными пальцами за его ладонь. - Хэ Сюань, ты ведь этого хотел? - горько шепчет во тьму Цинсюань следующей ночью. “Чего я хотел?” - почти кричит мысленно Черновод из своего укрытия в тенях. “Чего?! Я хотел, чтобы ты жил! Я хотел, чтобы …” Но Цинсюань говорит дальше, и Хэ Сюань чувствует, что тонет. Тонет прямо тут, на каменном полу чертового храма. Погружается по горло в ледяной камень. - Знаешь… У тебя красивое имя… Когда Ши Цинсюань засыпает, тени приходят в движение. Из них выходит высокий мужчина в черной с серебром одежде, с длинными, забранными в высокий хвост, темными волосами и глазами как мертвый обсидиан. Он склоняется над спящим. Его губы замирают в цуне от губ Ши Цинсюаня. С мертвенно-бледной щеки скатывается прозрачная слеза - и падает на грудь спящего, когда Черновод выпрямляется. Он уходит, так и не заметив, как дрожащая на лохмотьях капля темнеет, превращаясь в черную жемчужину. Уходит, не собираясь больше возвращаться - между ними стоит одна смерть и несколько сломанных судеб. И в этом море утонет даже Повелитель Черных Вод. И это расстояние не покрыть даже самому быстрому ветру. - Что это? - недоумевающе хмурится наутро Цинсюань. Он вертит в исхудавших пальцах жемчужину, которую нашел на собственной груди. Мысли привычно путаются, и он рассеянно разминает точку между бровей, пытаясь понять. Кто-то был в храме, пока он спал? Но зачем положил ему это на грудь? Что это должно значить? Ши Цинсюань кладёт жемчужину в карман и выходит на улицу. Глаза слепит весеннее солнце, он беспомощно щурится, хромая по улице. В лавке дядюшки Не звякает колокольчик, когда Цинсюань несмело открывает дверь. - О, Ветерок! - ласково улыбается ему старик. - Давненько не виделись! - Точно, дядюшка, - с улыбкой кивает Цинсюань. - Как вы? Полчаса они пьют чай и болтают - делятся уличными сплетнями и новостями, дядюшка Не жалуется на больную спину и ругает нерадивых внуков. Наконец Ши Цинсюань перехватывает инициативу - достает из кармана утреннюю находку, кладет на стол. - Что это? - подслеповато щурится старик. - У вас хотел спросить, - пожимает плечами Ши Цинсюань. Дядюшка в бывшем - лучший ювелир квартала. Конечно, он давно отошёл от дел, но сейчас Цинсюаню хочется понять хотя бы одно - что именно ему подбросили. - Сынок, - строго говорит старик Не, поднимая глаза от лупы, через которую смотрел на жемчужину, - где ты это взял? Неужели ограбил кого?.. - Да что вы, дядюшка! - машет рукой Цинсюань, смеётся. - Какой из меня грабитель, подумайте сами! - И то верно, - успокоенно кивают в ответ. - Хм, говоришь, в храме нашел? Удивительно, кто ж это такими сокровищами разбрасывается. Ох, видать, большие грехи замаливает, не иначе! Это, сынок, черный жемчуг. Знаешь, как его ещё называют? - Нет, дядюшка, - качает головой Цинсюань. - Как? - Слезы Черновода, - выдыхает старик в ответ. А у Цинсюаня сердце подпрыгивает куда-то в горло - да там и остаётся. А Цинсюань забывает как дышать. Он бережно касается жемчужины кончиками пальцев. Спрашивает глухо: - Почему? - Легенда такая ходит. Не слышал разве? Мол, если Владыка Черных Вод роняет слезу - она обращается в такой жемчуг. Врут, конечно. Разве демоны плачут? - Спасибо, дядюшка, - шепчет Цинсюань, сжимая свое сокровище в ладонях. - Спасибо, я пойду. Он больше не разжимает ладоней. Так и идёт, держа их сжатыми у самого сердца, грея то, что лежит внутри. На все вопросы от встреченных им знакомых Цинсюань только тихо смеётся и ничего не отвечает. - Старина Фэн окончательно помешался, - сокрушенно качают головами ему вслед. Но он ещё никогда не чувствовал себя таким… Нормальным. Как будто схлынул черный морок и всё стало совсем простым и понятным. Он даже не знает, куда идёт - просто верит слабому ветру, который мягко толкает в спину. Не знает, сколько дней и сколько перекрестков чужих дорог осталось позади. Не чувствует боли от сбитых в кровь ступней, не ощущает усталости и голода. Пьет дождевую воду из бочек, что встречаются по пути - и спешит дальше. Когда он выходит к морю, багровый закат уже рисует на нем полыхающую дорожку. Ши Цинсюань заходит по щиколотку в набегающие волны, тихо зовёт: - Мин-сюн… И тут же поправляет себя, выдыхая ещё тише: - Хэ… Сюань.. Черновод смотрит на умирающее солнце из своих владений. Смотрит, бездумно выводя иероглифы на черном песке - их с мертвым шорохом слизывают волны, но Хэ Сюань вновь и вновь упрямо пишет то, на что даже не опускает взгляд. - Мин-сюн, - доносится из ниоткуда. Он вздрагивает, неверяще поворачивает голову. Показалось. Этого ведь не может быть? - Хэ Сюань, - приносит шепот море. И Черновод в пару секунд выводит заклятие сжатия на тысячу ли. Он появляется на берегу другого, человеческого моря в момент, когда волны достают Цинсюаню почти до подбородка - но тот упрямо продолжает идти вперёд. Сдавленно выругавшись, Хэ Сюань громко кричит: - Цинсюань! Ты что, мать его, творишь?! И бросается вперёд - потому что Цинсюань оборачивается и тут же уходит с головой под воду. Когда Хэ Сюань вытаскивает его на берег, глаза Цинсюаня закрыты, но ладони сведены на груди, как будто он молится. Черновод разжимает сцепленные пальцы, и на грудь Ши Цинсюаня выкатывается жемчужина. Хэ Сюань смотрит на нее, и обречённо хмурится. Несильно хлопает ладонью по щеке лежащего: - Подъем. - Какой ты грубый, Хэ-сюн, - шепчет, кашляя, Цинсюань, открывает светлые глаза и слабо улыбается. - А как же искусственное дыхание? - Размечтался, - фыркает Хэ Сюань. И долго целует эти холодные, соленые от морской воды, такие знакомые губы.