Ярче любой Бетельгейзе

***

       Часы показывают около восьми вечера, когда дверь распахивается с тихим скрипом. Нил вваливается в дом и, скинув кеды с ног, идет на кухню, чтобы оставить два переполненных продуктами пакета на столе и устало упасть на стул рядом.        Эндрю появляется здесь парой мгновений спустя. Опирается о косяк, скрестив руки на груди, и приподнимает бровь. Смотрит насмешливо, с отчетливо читаемым «а-я-же-говорил» во взгляде, на что Нил беззлобно фыркает и закатывает глаза.        — Ну давай, позлорадствуй еще. Скажи, что я придурок.        — Полный, — соглашается Эндрю и подходит к столу, чтобы разобрать продукты. — Я говорил, что после Ники в холодильнике мышь повесится. Послушался бы сразу — не пришлось бы ехать в магазин одному.        Нил вздыхает. Да. Да, конечно, Эндрю прав, потому что после тусовок Ники на кухне из съестного остались разве что залежавшееся печенье да пара банок пива. Не то, чем можно было бы питаться эти выходные, которые они с Эндрю решили провести здесь, в Колумбии, вдвоем.        Нил помогает раскладывать продукты — газировки и алкоголь в холодильник, прочую полуфабрикатную дрянь, как сказал бы Кевин, в морозилку. Килограммовая коробка сладкого мороженого остается покоиться на столе.        Именно за ней Эндрю и тянется, бесцеремонно усевшись на край стола. Нил молча протягивает ему ложку и опускается обратно на стул. Подпирает щеку ладонью и просто… Просто смотрит.        Смотрит на взъерошенные светлые волосы, на отливающие теплым янтарем глаза. На руки — господи, он просто обожает любоваться ими — сильные плечи, не скрытые майкой, крепкие предплечья под тканью повязок, кисти с выпирающим узором вен, недлинные узловатые пальцы…        Эндрю выглядит, как… Как нечто невероятное. Невозможно прекрасное. Как… античная статуя древнегреческого бога в каком-нибудь музее с табличкой «не прикасаться» лишь с парой исключений.        Нил не находит в себе сил не то что оторвать взгляд — он не может даже вдохнуть, очарованный им.        Эндрю, конечно, замечает его внимание с самого начала и стойко выдерживает, поедая мороженое, однако спустя долгие минуты все же оборачивается и щурится, облизывая испачканные губы.        — Решил во мне дыру просверлить? Или рассчитываешь, что поделюсь мороженым?        — Нет, — Нил отвечает легкой улыбкой. — Просто любуюсь.        Эндрю фыркает.        — Не смотри на меня так.        Настроение у Нила хорошее — даже замечательное — поэтому сдаваться он не собирается. Не так просто.        — Не смотреть как? Как на самое шедевральное произведение искусства? Увы, извини, но я слишком ценитель, чтобы не делать этого.        — Нил, — Эндрю предупреждающе отставляет мороженое в сторону.        — Что? Серьезно, я видел много шедевров, но ни один из них не…        Он не договаривает — просто не может, потому что внезапно холодные пальцы касаются его подбородка. Эндрю смотрит на него несколько мгновений, которые растягиваются для Нила в целую вечность, и накрывает его губы своими.        Непривычно ощущать себя ниже Эндрю, но Нил совсем не против. Он трепетно отвечает, осторожно запуская руки в безумно мягкие густые волосы: знает, что ему можно. От Эндрю отдает приторной сладостью, и где-то на самой грани сознания мелькает мысль, что мороженым с ним все-таки поделились.        Когда они отстраняются, Нил дышит тяжело, смотрит на Эндрю снизу вверх, и… Понимает, что хочет еще.        — Колени, — голос Эндрю вырывает его из мыслей. — Да или нет?        Нил не успевает осознать, что он имеет в виду, но твердое «да» срывается с губ прежде. Он тихо охает, когда Эндрю перебирается со стола на его колени и обхватывает лицо ладонями. Оглаживает уродливый шрам от прикуривателя большим пальцем и прижимается к губам вновь, уже более настойчиво. Жар зарождается где-то под ребрами и стекает вниз. Нилу кажется, что он падает, падает в бездну, и весь его мир переворачивается вверх дном. Он хватается за плечи Эндрю, отвечает с тем же желанием, и ему так хорошо, так чертовски хорошо.        Он отстраняется только чтобы перевести дыхание. Утыкается лицом в шею, вдыхает до одури родной запах — не сигарет и сладостей, а самого Эндрю. Ведет носом по изгибу, касается губами, чувствуя дрожь, и это… так приятно. Эндрю отклоняет голову, впутываясь руками в его волосы. Просит о продолжении. Нил вспоминает давнее «твой фетиш насчет шеи отвратителен» и не сдерживает усмешки: не один он здесь фетишист.        Он мажет губами выше и прикусывает; тяжелое дыхание становится лучшей наградой. Нил впитывает Эндрю каждой клеточкой своего тела, пуская глубоко-глубоко в самое сердце, в самую сущность. Руки в волосах чуть тянут, и Нил послушно замирает. Пересекается взглядами с Эндрю и… Проваливается еще глубже.        В глазах Эндрю — жар, желание, и он смотрит на Нила, как… Как на нечто невероятное, как на восьмое девятое чудо света, потому что восьмое — он сам, и Нила ведет, ведет так до невозможного сильно, и он хочет, так ужасно хочет…        Он становится совершенно беспомощным, когда Эндрю припадает к его шее и осыпает влажными поцелуями. Нил не может контролировать сладкую дрожь, прокатившуюся по всему телу, не может контролировать собственные пальцы, стискивающие крепкие плечи. Он не улавливает, в какой момент в паху становится настолько тесно, но зато улавливает возбуждение Эндрю, прижимающееся к его собственному.        — Фетишист, — выдыхает, на что Эндрю жмется еще ближе, заставляя судорожно схватить воздух ртом. — Черт, Эндрю, я больше не могу…        — Кровать, — опаляя кожу горячим дыханием. — Да или нет?        — Да. Да, да…        Нил не знает, каким образом они перемещаются в спальню, ни разу не споткнувшись. Но стоит двери закрыться, и они становятся единым целым вновь — целуются, как безумные, цепляясь друг за друга и вышибая весь воздух из легких. Сердце стучит везде — в груди, шее, ушах, и стучит так сильно, что, кажется, вот-вот вырвется.        Они падают на постель; Эндрю жмется теснее, буквально накрывая своим телом, и Нила прошибает током.        Хочется еще. Хочется больше, больше, больше…        Они целуются долго, спешно, скользят руками по телам друг друга. Эндрю на вкус, как смесь статического электричества, которое нарастает в Ниле, грозясь вот-вот расплавить. Эндрю цепляется подрагивающими пальцами за полы его футболки, тянет, и Нилу ужасно не хочется отстраняться, но он делает это, и футболка летит куда-то в сторону. Он тянется обратно — ближе-ближе-ближе — но Эндрю давит ладонью на его грудь и усаживается на бедра. И внезапно его вид становится… отстраненно-задумчивым? Нил хмурится, приподнимаясь на локтях.        — Эндрю?        — Хочешь сменить позицию?        Вопрос выбивает из колеи. Нил раскрывает рот, вглядывается в глаза напротив — правильно ли понял? — и сглатывает. Эндрю смотрит серьезно, чуть сощурившись, и, кажется, истолковал его слова Нил именно так.        Несколько долгих мгновений он пялится на Эндрю и даже не дышит.        — А ты? — почти сипит от волнения. — Хочешь?        Эндрю закатывает глаза.        — Думаешь, предложил бы, если бы не хотел?        Нил теряется с ответом. Сердце в груди начинает биться в стократ быстрее.        Эндрю… Хочет его? Хочет быть снизу?        Ему не кажется?        Эндрю правда хочет?        Нил проводит языком по пересохшим губам и сглатывает. Реальность происходящего с трудом добирается до разума, но он знает — переспрашивать не нужно, Эндрю такого не любит. Поэтому Нил тянется ближе, замирает в паре сантиметров от его губ, и с непоколебимой уверенностью Эндрю сам подается вперед, целуя.        ...Ему в руки словно вручили хрустальный цветок — лишь тронь не так, и он рассыплется на тысячи осколков. Нил чувствует, как мелко подрагивают пальцы, когда он касается сильных плеч, ведет ладонью вниз по горячей груди и чувствует ускоренное сердцебиение. Они встречаются взглядами. Светлая радужка Эндрю почти полностью затоплена чернотой зрачка; Нил судорожно выдыхает.        Еще никогда он не чувствовал такой ответственности. Ни во время финального матча с Воронами, ни когда прятался с матерью от людей отца. Никогда.        Перед ним не просто любимый человек, перед ним — Эндрю. Его Эндрю. Эндрю, в жизни которого почти и не было проблесков света, Эндрю, с которым с самого детства обходились как… Как с живой куклой, игрушкой, которую было так забавно ломать, доводить до грани. Эндрю, который до сих пор собирает себя по кусочкам.        Нил не может сказать точно, что он чувствует. Смесь из ответственности, волнения и желания разрастается в груди с каждым мгновением, сдавливая легкие. Он боится. Так ужасно боится оступиться. Ненароком навредить. Всколыхнуть вшитые под кожу травмы.        Но Эндрю доверяет ему. Он… Доверяет ему себя. Всего себя.        Он уверен, что Нил не сделает ему плохо.        И Нил не сделает — ни за что в жизни — но эта грань настолько тонкая и при этом настолько необходимая, что он просто теряется.        Он прикрывает глаза, запихивая волнение подальше. Скользит языком по языку, оглаживает плечи и хмурится, ощущая напряжение Эндрю. Не настолько сильное, чтобы остановиться, но достаточное для того, чтобы заставить сердце сжаться.        Ему непросто, но Эндрю еще сложнее. Нил прекрасно ощущает это — его демонов прошлого, которые просыпаются, скребут своими когтями и шепчут, шепчут, напоминая о боли.        Любое неосторожное движение, любое слово способны сорвать этих демонов с цепи. Вспороть старые шрамы, заставить их кровоточить вновь.        Нил прижимается лбом к плечу Эндрю, чтобы перевести дыхание и успокоить мысли. Но они провели вместе слишком много времени, чтобы Эндрю научился читать его, как открытую книгу, поэтому он сжимает плечо Нила и шепчет на ухо:        — Успокойся, окей? Все не настолько плохо.        Нил слабо кивает. Он хочет верить, но получается откровенно паршиво.        Эндрю вплетает пальцы в его волосы, тянет и припадает к губам. Нил передает всю инициативу, позволяет вести. Каждый поцелуй Эндрю — глоток свежего воздуха, а они так сильно хотят дышать…        Постепенно становится легче — не только ему, но и Эндрю. Он расслабляется, и пусть не полностью, но это успокаивает бесконечный поток мыслей. Возбуждение оседает тяжестью в паху, отдает жаром груди и течет по венам тягучим золотом. Таким же ярким, как глаза Эндрю. Как его волосы. Как… Как весь он.        Невероятный. Восхитительный. Идеальный. Весь. От макушки и до кончиков пальцев. Самый лучший.        Ярче любой Бетельгейзе.        …Нил прекрасно помнит их первый раз. Он произошел здесь же, в Колумбии, год назад совершенно неожиданно. И… Нил никогда бы не подумал, что Эндрю может быть настолько осторожен. Эндрю, который с детства познал жестокость мира, Эндрю, который растерял веру в людей и смысл жизни, Эндрю, руки которого были заточены под борьбу, был настолько нежен и деликатен, словно бы он, Нил, был одной из тех стеклянных фигурок на полке Би. И так проходил их каждый раз — чувственно, с щемящей заботой Эндрю, от которой Нилу хотелось стиснуть его в крепких объятиях и никогда, никогда не отпускать.        Они меняются местами, и теперь Нил нависает сверху. Он обязательно отплатит Эндрю тем же. Сделает все, что в его силах и еще больше, чтобы расслабить и принести удовольствие. Затопить своими чувствами и затмить ужасающие картины прошлого новыми, полными доверия и искренних чувств.        — Где я могу тебя касаться? — спрашивает, и плевать, что в прошлые разы ему давали полную свободу. Нил знает — согласие тогда не означает согласие теперь.        — Везде, — тихо выдыхает. — Карту ты уже расчертил, путь знаешь.        Нил улыбается от теплых воспоминаний; целует Эндрю в уголок губ, подбородок, кончик носа, шею, плечи — везде, до куда только дотягивается. Старается расслабить, разморить еще сильнее. И у него получается — Эндрю жмурится, дышит судорожно, подставляясь под ласки. Запускает пальцы в непослушные кудри, несильно сжимает, когда горячее дыхание щекочет кожу.        — Нил, — шепчет Эндрю на ухо. — Тебе бы поторопиться, а то до дела мы так и не дойдем.        Ему не нужно повторять дважды — он послушно отстраняется. Не спешит раздевать Эндрю и сперва избавляется от одежды сам. Эндрю внимательно следит за каждым его движением, пробегается языком по губам, и… Нил замирает.        — Ты выглядишь так… — говорит с придыханием, но теряется, не находя слов. — Так… Охуенно, господи, Эндрю…        Он протягивает руку, чтобы смахнуть выбившуюся светлую прядку со лба. Проводит тыльной стороной ладони по щеке, наблюдая, как трепещут полуприкрытые ресницы. Темнота не может скрыть его румянца, и вкупе с припухшими от долгих поцелуев губами это смотрится настолько идеально, настолько правильно…        Он снимает с Эндрю майку, и тот мелко вздрагивает, когда пальцы проходятся по его груди и бокам — совсем легонько, едва касаясь, не щекоча. Безумно хочется говорить, говорить Эндрю, насколько же он совершенен — такой, какой есть. С бледной кожей, частыми родинками, неровными шрамами, отдающими болью в сердце Нила. Сколько бы ни видел их, сколько бы ни прижимался к ним губами, стремясь забрать уже фантомную боль, а больно было все равно.        Нил знает, что Эндрю не любит жалость. Но у него в голове и нет места для бессмысленных сожалений. Вместо них он льнет к Эндрю, прижимается лбом к вздымающейся груди и шепчет, шепчет, какой же он сильный. Потому что это правда. Такая же твердая и неоспоримая, как и их чувства. И Эндрю весь замирает от его слов — стихает сердце, затаивается дыхание — и притягивает к себе. Его взгляд до невозможного глубокий, яркий, обжигающий — Бетельгейзе меркнет на его фоне. Они целуются осторожно, захватывая губы друг друга и тут же отстраняясь. Вся вселенная сужается до их спальни, до них двоих, до шумных вдохов, дрожащих между их губами.        Нил старается быть крайне осторожным, избавляя Эндрю от одежды. Он уже делал это не единожды, но теперь важность момента оседает где-то в самой глубине души. Теперь важен лишь Эндрю. Лишь его состояние. Нил просто не имеет права оступиться. Для Эндрю это огромный шаг, и даже если он сам готов доверить себя Нилу целиком, его тело все еще помнит пережитые ужасы. Поэтому Нил ловит каждое его вздрагивание, касается мягко и нерешительно. Разворачивает слой за слоем, моток за мотком.        Медленность — лучшее, что они могут сделать.        Эндрю под ним почти обнаженный. Почти — потому что черные повязки все ещё скрывают его предплечья, но Нил не смеет думать о том, чтобы снять их. Они — важная часть Эндрю, его ментальная защита, и в такой момент, когда он лежит, весь обнаженный, настолько уязвимый, они наверняка нужны ему.        Эндрю прослеживает его взгляд. Щурится, задерживая глаза на черной ткани. А затем… Затем сердце Нила пропускает удар, потому что Эндрю стягивает повязки. Отдает ему, и Нил не откидывает их, как остальную одежду, а бережно складывает на тумбочку.        — Не хватало, чтобы ты ещё порезался, — бормочет Эндрю, но оба они прекрасно понимают, что дело далеко не в этом.        От его открытости перехватывает дыхание. Нил закусывает губу, тянет руку, чтобы дотронуться обнаженного запястья — совсем осторожно, бережно — и, не встречая в затуманенных глазах сопротивления, касается бледных полос шрамов губами.        Эндрю сглатывает; свободной рукой слепо нашаривает тюбик смазки и презерватив в прикроватной тумбочке и протягивает Нилу. Но он откладывает их в сторону и прижимается к припухшим губам в мягком поцелуе. Не сейчас, думает он, еще рано…        …Нил помнит «мне было семь», подкосившее его мир. Помнит свой ужас, отрицание, «как ты вообще меня терпишь» и ответное «именно поэтому». Он никогда не думал, что однажды Эндрю подпустит его к себе настолько близко. По правде говоря, он никогда и не задумывался об этом. Есть у них секс, нет — какая к черту разница? Справиться с возбуждением они вполне могли и руками. Комфорт Эндрю для него всегда стоял превыше.        Но постепенно они сближались, а границы — расширялись. На втором курсе Нила Эндрю впервые позволил ему увидеть себя обнаженным, позволил касаться и приносить удовольствие. Ещё через полгода произошел их первый раз, а затем это повторялось снова и снова — не слишком часто, но достаточно для комфорта Эндрю.        У Нила было немало времени, чтобы изучить его тело полностью. Поэтому он знает, как мазнуть губами по шее и прикусить нежную кожу, чтобы вызвать рваный вдох. Как осыпать поцелуями крепкую чувствительную грудь, обвести языком темные соски и вобрать в рот. Провести влажную дорожку губами до самого паха, оглаживая бедра…        — Нил, не томи, — Эндрю судорожно хватает воздух ртом, когда подбородком Нил случайно задевает его член. — Давай, ну…        — Подожди, Эндрю, сейчас…        Подрагивающими пальцами Нил отвинчивает крышечку и выдавливает смазку. Эндрю разводит ноги и сгибает, позволяя ему устроиться поудобнее.        Все будет хорошо.        — Я начинаю?        Дождавшись кивка, Нил сперва обводит мышцы пальцем и только спустя несколько долгих мгновений вводит его, чувствуя, как напряжение. Он видит, как Эндрю закрывает глаза, слышит его слишком резкий вдох и тут же обеспокоенно вскидывает голову.        — Ты как?        — Продолжай.        Нил хочет поцеловать его, забрать все волнение, все отголоски прошлого, мучившие его теперь, но лицо Эндрю слишком далеко, поэтому он оглаживает его бедро, наклоняется и прижимается губами к рельефному животу. Добавляет еще один палец; Эндрю судорожно выдыхает, комкает простынь в кулаке, и Нил незамедлительно касается его свободной рукой, переплетая пальцы.        — Больно? — тревожно спрашивает, когда Эндрю вдруг замирает и зажимается особенно сильно.        Но он качает головой и пробегается языком по губам.        — Непривычно.        Проходит, кажется, целая вечность, наполненная громкими вздохами и частыми «как ты?» от Нила, когда Эндрю несильно тянет его за волосы к себе.        — Хватит, — его голос хрипит. — Я готов.        Собственное возбуждение уже давно отдается неприятными ощущениями в паху, но Нилу плевать. Он вытирает влажные пальцы о простынь и раскатывает презерватив. Интимность момента отдается сладостью на кончике языка. Нил смотрит в глаза Эндрю и сглатывает: он хочет, так хочет его, но при этом ужасно боится сделать что-то не то. И пусть Эндрю далеко не из тех людей, кто будет терпеть, Нил все равно шепчет:        — Говори, если я что-то сделаю не так.        Эндрю кивает; кладет горячую ладонь на затылок Нила и притягивает ближе, раздвигая ноги.        Нил толкается осторожно, совсем неглубоко, и замирает, встречая легкое сопротивление. Тело Эндрю по-прежнему отторгает прикосновения, закрывается, защищается, и Нил видит с каким трудом он пытается совладать с собой. Хватка в волосах становится почти болезненной.        — Эндрю?        — Подожди.        Нил сплетает их пальцы, смотрит беспокойно. Эндрю хмурится, кривит губы, и даже кажется, что ему больно, но когда Нил делает попытку выйти, он сжимает его плечо и тянет обратно.        — Эндрю, мы можем прекра…        — Нет, — мотает головой он. — Просто подожди.        Чувства внутри смешиваются в непонятный ком. Эндрю неприятно, Эндрю борется с самим собой, а все, что может сделать Нил — сжать его пальцы крепче в попытке помочь.        Он чувствует себя беспомощно, разглядывая залегшую меж его бровями морщинку и поджатые губы, и что-то под ребрами болезненно сжимается.        Эндрю сильный, он справится, обязательно справится — Нил уверен в этом на сто, нет, на тысячу процентов. Он сможет заглушить демонов прошлого, сможет вытравить их, залечить старые раны настолько, насколько это вообще возможно, и Нил сделает все, чтобы помочь ему. Пусть это займет дни, месяцы, годы — они пройдут этот путь вместе.        Эндрю раскрывает глаза спустя несколько долгих минут. Кладет горячую ладонь на плечо Нила, скользит ею ниже, по ключицам, груди, прессу, и смотрит. Долго, изучающе, внимательно. Словно пытаясь заменить картины прошлого новыми.        — Нил.        — Да?        — Иди сюда.        И Нил послушно примыкает к его губам; медленно погружается глубже, когда Эндрю качает бедрами навстречу, и застывает так вновь.        И это так… Так нереально. Нет, не эти новые, до ужаса приятные ощущения, а сама близость. Доверие Эндрю и его желание раскрыться еще больше. Нилу хочется сделать ему настолько приятно, насколько это вообще возможно.        Он двигается плавно, размеренно; ведет губами от линии челюсти до ключиц, чувствует, как быстро бьется жилка на так доверчиво подставленной шее, обводит солоноватую кожу языком и наслаждается шумными вдохами.        Эндрю вдруг шипит сквозь зубы от особенно глубокого толчка, заставляя Нила тревожно замереть.        — Больно?        — Нет. Наоборот. Продолжай…        Нил сглатывает; тянется, чтобы убрать слипшиеся от пота прядки со лба Эндрю, толкается в том же направлении, и с каждым движением рваное дыхание Эндрю становится все громче. Они целуются, как отчаянные, дрожащие пальцы Эндрю скользят по его влажной коже, беспомощно цепляясь, хватаясь то в попытке прижаться как можно сильнее, то отдалиться, и Нил послушно жмется ближе или увеличивает расстояние, когда Эндрю нуждается в этом, сцеловывает жар с его губ и несдержанно стонет в ответ.        Они прижимаются грудь к груди, их сердца заходятся в едином ритме, становится невыносимо жарко. По венам течет магма, она распаляет, обжигает, переполняет, выливается за край, и они ускоряются, как в каком-то бешеном танце, шепчут что-то неразборчивое. Эндрю хватается за его плечи, жарко дышит в шею, проводит шершавым языком, прикусывает, и Нил срывается на постыдный скулеж — господи как же хорошо, как же охуенно, господи, да…        Он хочет сказать много, очень много всего, но Эндрю не любит слов, поэтому «я тебя люблю» Нила — в жарких лихорадочных поцелуях по всему телу, «ты мне важен» — в полных обожания взглядах, «спасибо, что открылся» — в трепетных прикосновениях, от которых Эндрю медленно плавится.        Горячая магма превращается в ток, он бежит, бежит по телу к паху, нарастает, нарастает, нарастает, и Нил чувствует себя оголенным проводом, чувствует, что вот-вот не выдержит, все его тело напрягается, дрожит, и он видит, что с Эндрю происходит то же, и тянет руку, чтобы коснуться его члена, но замирает на полпути; вжимается губами в шею, обжигает нежную кожу судорожными вдохами.        — Можно… Коснуться тебя?        Эндрю смазанно целует его в висок, касается себя сам — это ни капли не задевает Нила — двигает рукой рвано, и Нил подстраивается под него, ускоряясь, продолжает ласкать шею, и становится так жарко, и Эндрю жмется ближе, тянет за волосы, впиваясь поцелуем, и ему хорошо, так чертовски хорошо...        Они кончают почти одновременно. Удовольствие прошибает Нила резко, словно по нему чиркают спичкой. Он вздрагивает в последний раз и обмякает, покидая Эндрю; осматривает его — вымотанного, раскрасневшегося, с часто вздымающейся грудью, и под ребрами порхают сотни бабочек.        Они правда сделали это…        Нил стягивает презерватив, завязывает непослушными пальцами и откидывает куда-то на пол. Тело становится ватным, ужасно неуклюжим, когда он тянется к тумбочке за салфетками, чтобы стереть семя с живота Эндрю — так же, как это всегда делал и он, а затем беспомощно валится на его плечо.        — Все хорошо?        — Все охуенно.        Они лежат так несколько долгих минут, и постепенно их сердца унимаются, успокаивается дыхание, утихает дрожь. Сонливость окутывает сознание, и Нил не находит никаких сил, чтобы сопротивляться.        Он знает, что Эндрю не любит слов, и поэтому выводит свои признания на его груди — витиеватые «люблю тебя» на всех известных ему языках мира. Тепло плещется где-то под ребрами, он благодарен, он любит, он счастлив, так ужасно счастлив…        — Эндрю…       — Что?        Он знает, что Эндрю не любит слов, но… Он просто не может удержать этот поток щемящей нежности, переполняющей его сердце.        — Я люблю тебя.        Эндрю шумно втягивает носом воздух; Нил чувствует, как сердце под его ладонью на мгновение замирает, чтобы затем забиться с новой, удвоенной силой, и не может сдержать улыбки.        — Сто пятьдесят процентов?        — Тысяча, Нил. Тысяча.        Нил тихо смеется и прижимается губами к влажному виску.        Люблю на тысячу процентов.