И апельсин в подарок

Опустить ноги на пол — вот самое сложное. Потом уже спокойно выскользнуть из комнаты, закрыв дверь так, чтобы узкая полоса света падала на чью-то голую пятку. Но вот бесшумно выдохнуть, откинуть тяжелое пуховое одеяло, провонявшееся стухшей стиркой и мокрой шерстью, сесть так, чтобы кровать не заныла на всю страну, и встать. Это тяжело. Серёжа считает до двадцати. Вот будет двадцать, он и встанет. Сбивается на восьми, вспоминая, посчитал ли он «пять» и «шесть», а потом ещё раз на семнадцати. Наверное, даже немного специально. Но, ладно, двадцать. Серёжа набирает побольше мокрого и горячего воздуха, последний раз лезет проверить под подушкой и на простыне вокруг себя, вдруг, там есть что-то, чего быть не должно. Но там ничего. Ни малейшего намека на то, что что-то изменится. Он спускает сначала одну ногу, ежась, когда кожа прилипает к холодному и, кажется, мокрому линолеуму. Потом вторую. Прилипая босыми ногами к полу, он обходит свою кровать, вытаскивая из-под тумбочки тапки со свалявшейся шерстью. Холодные. Ну хотя бы не мокрые. Шаркает. Осторожно, как мышь под веником, нюхает воздух на предмет дежурного. Тетя Оксана сидит напротив двери. Ее могучая грудь вздымается, как бока огнедышащего дракона, а подбородок слипся с шеей. Либо спит, либо сидит в засаде. Серёжа тихонечко выскальзывает, бесшумно прикрывая дверь (для этого ее нужно немного поднять, чтобы не скрипела, и это часть, на которой Серёжа чаще всего проваливается), и трусит по темному коридору. В темноте не страшно. В темноте живут ежи, лисы и ящерицы. Он видел как-то всех троих на крыльце. Если они не боятся, так чего ему? В конце коридора надо повернуть направо, там широкая лестничная площадка с красивым цветочным узором на каменных плитах. Когда солнце залезает к ним через грязное лестничное окно, по этим узорам можно прыгать наперегонки, поджав одну ногу, только главное не свалится. А ночью приходится щурится, чтобы не наступить случайно на шов. Серёжа скатывается с лестницы. Он почти на месте. Корпус старших соединён с ними маленькой трубкой коридора. В нем всегда сыро и иногда воняет рыбой. Он тянет рукава пижамы ниже, но они едва закрывают запястья. Опять ругать Серёжу будет. Но куртку отдаст. Как всегда. Серёжа пулей пересекает коридор, вкатываясь в теплый корпус через тяжёлую пластиковую дверь, и шумно выдыхает. — Эй, придурь, опять шума наделал! — Олег хмурит куцые, как у подравшегося пса, брови и прячет руки за спину. — Я ещё и ждал тебя долго. Замерз. — Прости, пожалуйста, — шмыгает носом Серёжа и радостно улыбается. Олег фыркает. — Ты куртку забыл? — Ага, — кивает Сережа, с интересом оглядывая руки Олега, как собака, весь день ждавшая хозяина с работы. В одной у него ворох темной одежды, а другую он прячет за спиной. — Как хорошо, что я это предусмотрел, — горделиво отвечает Олег и протягивает ему подбитую мехом старую кожанку. Серёжа с сакральным трепетом сминает в руках мягкий воротник из потрескавшейся кожи и осторожно натягивает рукава. Она ему сильно большая. И сильно теплая. Зато Олегом пахнет. — Погоди, ты замёрзнешь, вот тебе ещё свитер. Сережа наспех натягивает проеденный дымом вязаный свитер с оленями, а уже поверх куртку. Теперь не такая уж и большая (все ещё пахнет Олегом). Олег остаётся в одном свитере, потому что, Серёж, не волнуйся, я, в отличии от некоторых снежных королев, не мёрзну. — Всё, теперь можем идти. Олег хватает Серёжу за руку и тащит по коридору. Снова лабиринты корпусов. Повернуть направо, подняться, чтобы не проходить мимо вахты, обойти кабинеты оргов и старших воспитателей, остановиться перед пожарным выходом. Дверь всегда открыта, чтобы можно было выскочить покурить. Здесь Олег рассказывал, как в первый раз выкурил сигарету. Сначала он гордо хвастался, но под конец признался, что было горько, жгло горло и, короче, Серёж, лучше не пробуй. Серёжа понимающе кивал. Они сворачивают к очередному пожарному отростку в стене. Олег прижимает палец к губам, страшно пучит глаза. Серёжа кусает губы. Далеко-далеко метрономом стучат каблуки дежурной. — Здесь точно никто не увидит, — он высовывается из арки, оглядывается пару секунд, вертя всклоченной ото сна головой, и вжимается обратно. — Так, вытяни руки и закрой глаза. Серёжа щурится. С закрытыми глазами? А если произойдет чего? Или на него кто-то наброситься? Или пожар начнется? Или кто-то ударить захочет? — Да ладно тебе, это же я. Серёжа фыркает, закрывает глаза. Протягивает руку, беспокойно сжимая пальцы. Сейчас нож в ладонь воткнут, да, точно, точно-точно, зря он глаза закрыл, сейчас нуж- Он глупо пялится на то, что Олег вложил ему в руку. Апельсин. Огромный, рыжий. Апельсин оттягивает руки, просится на землю, чтобы запрыгать мячиком по ступенькам лестницы и закатиться в воспитательскую. Оттуда он, правда, уже к ним в руки не вернётся. — По правилам нельзя свою еду таскать, — шепчет Серёжа (хотелось бы укорительно, но пока только взволнованно). Олег прячет апельсин Серёже в карман и улыбается выбитым кафелем зубов. — Это подарок. Один раз можно. Серёжа улыбается так, что болят щеки, кидается Олегу на шею, верещал бы ещё, но нельзя, потому что надо тихо. Олег тащит его мимо лестницы, тяжёлых дверей, тихого сопения из общей спальни. Выходят через черный вход. Хотя, если выходят, то, получается, черный выход. Серёжа об этом позже подумает. — Ну вот почему ты в этом месяце родился, — бурчит Олег, закутываясь сильнее в куртку. — Ни снега, ни тепла. Серёжа смеётся, дыша на пальцы. Кожа покрывается тонкой мокрой пленкой, сразу же замерзая, стоит убрать руки от лица. — Кто бы говорил. — Эй! Серёжа снова смеётся, подставляя лицо холодному воздуху. Замёрзнет через полчаса. Он не знает, куда поведет его Олег в этот странный и, наверное, первый день в его жизни. Он не знает, куда, но точно знает, что там будет круто. Потому что с Олегом всегда так. Потому что Олег — единственный человек на свете. *** Серёжа перемахивает через забор, оттолкнувшись от мусорки. Железяка низко гудит. — Молчи, дура, — шипит он, словно переполненная пластиковыми пакетиками молока жаба может огрызнуться в ответ. Но она только злобно курит вечерние бычки. Странная у нее диета: молоко и сигареты. Стыковка с землёй не из мягких: он падает на одно колено, громко айкает, сдирает о доски ребро ладони. Колено отдает болью и влагой. Мокрая трава быстро прилипла к джинсам и теперь загадочно чернеет на затертой ткани. Не выстирается ж. Будет с зелёной ногой щеголять. Ну или цветастую заплатку пришьет, а потом будет говорить, что это так задумано было. Над этим надо будет ещё подумать. Серёжа, стряхнув с кед мокрую грязь, мчится через поросший травянистой паутиной пустырь, несколько раз чуть не проткнув себе живот не оформившимися во что-то цельное в темноте корягами. Только после того, как одной ногой наступает в яму и чуть не скатывается в придорожный овражек, начинает идти медленнее. Отряхивает ветровку. На теплом свитере с большим воротом, как из советских фильмов, наверное, смотрится глупо, но он впопыхах не успел одеться, ему можно, да и к Олегу можно и глупо ходить. К Олегу вообще любым можно: и пьяным, и скучным, и с бессонницей, и с разбитым сердцем, и злым, и ласковым. Олег странный какой-то и всепрощающе добрый, каким должен был получиться Иисус. Но, как видно, не вышло. Хотя, может, Серёжа просто в католичество не углублялся и у них с этим проблем меньше. В любом случае факт установлен и неоспоримым: Серёже никакие всемудрые боги не нужны, пока есть Олег, тепло выдыхающий дым в майское небо, в майке и дурацких шортах, ежащийся на ветру. Серёжа вот, например, не знает богов, которые смогли бы так виртуозно раз за разом проводить своих в университетскую общагу и, ласково называя школотой, стелить кровать на месте загадочно отсутствующего соседа (его Серёжа никогда не видел и мог бы предположить, что Олег, как кандидат на место «круче бога», дезинтегрировал его на молекулы, но и тут-то Олег лучше: в отличие от всех известных богов он не хочет никому приносить боль и страдания. Просто иногда вынужден.) Серёжа опять запинается о какой-то чертополох. — Вот скотина, ты что здесь!.. Договорить он не успевает, потому что сзади за плечи мягко подхватывает Олег, исключительно благодаря чему Серёжа не падает в грязь. — Ты в ветровке! Совсем придурок? Серёжа радостно оборачивается, обнимая его. Олег мягко смеётся ему в шею. Дыхание греет кожу, мягко и голодно. Как было всегда. Что чумазые сироты, прячущие за спиной протащенного мимо тети Оли котенка, что недовольный студент и школьник, уставшие до черных дыр и новых галактик под глазами. Серёжа прижимается ближе, потому что давно не виделись, и потому что холодно. — И в свитере, — бурчит он, шмыгая носом. — Но в ветровка же. Олег цокает языком, отряхивая куртку Серёжи. — А если бы я в шубе и в ветровке был? Ты бы тоже возмущался? — Но ты то не в шубе. А в ветровке. — И в свитере. Олег смотрит серьёзно несколько секунд, как будто ругать сейчас будет (у него уже девять лет нет таких полномочий), а потом треплет его по волосам и гулко хихикает. Вообще как, хихикает: как будто кто-то в бочку железную кашлянул. Вот как это звучит. А не хихикает. Серёжа улыбается, разглядывает его лицо так, словно они не виделись несколько лет, а не пару месяцев. Хотя для него что пара лет, что несколько месяцев: число не модульное, не важно значение, важен знак. Сам факт. Виснет тишина. Слышно, как на землю опускается невидимый снег, предвестик тяжёлой слякоти. Холодная мерзость, идущая с севера, накрыла ненавидимый Серёжей город. Он поджимает губы. Кожа трескается и зудит, и это только середина осени, непонятно, что дальше будет. — У тебя гигиенички нет? — спрашивает Серёжа и заранее понимает, что нет. Олег и гигиеническая помада в одном предложении? Только если она на Олега помещена извне. — В кармане куртки. Твоей, — хмыкает он. Серёжа лезет проверять и она там правда есть. Старая, потекшая чуток, зато облепиховая. Приятно жжет теплом губы. — Всё-то ты помнишь. — Ну, кто-то же должен, — Олег, как всегда, кажется серьезным, но глаза его лучатся весельем. В сером предрассветном свете, похожем больше на акварельную грязь в пластиковом стаканчике, нежели на что-то реальное. А может Олега и не существовало никогда? Олег Дерден. Серёжа хихикает, представляя его в красной кожанке. Ему бы пошло. — А теперь в другой карман посмотри. Серёжа недоверчиво щурится, опасно касается пальцами застёжки. Сейчас как выпрыгнет, как укусит его что-нибудь. Олег закатывает глаза и это даже забавно. Серёжа улыбается себе под нос и вытаскивает из кармана жгущий пальцы апельсин. — Как ты?.. — Секрет фирмы. Они долго и молча идут по просыпающемуся городу. Машины, редкие, как выбитые после драки зубы, на носочках пробегают по мокрым от росы улицам, стараясь не грохотать брусчаткой. Олег держит Серёжу за руку, спрятав в карман, Серёжа жует апельсин. Кислый, сладкий, жжет язык цитрусом. Половину приходится таскать в руке, жмурясь, когда сок попадает на ранки. Кожа будет потом грязная и противная, придется искать, где помыть руки, а если не найдет — лужи здесь глубокие. — Чё ты остальное не съешь? — нарушает тишину Олег, ежась на осеннем ветру, пока Серёжа склонился над последним неосушенным фонтаном. Девушки с венками всегда приходят на помощь. — Пять долек на каждого. — Я не хочу. В конце концов, это же твой подарок. — Олег отмахивается и садится на край парапета, наблюдая за тем, как Серёжа с отвращением отгоняет от себя плавающие листья. — Олег, каждый год одно и тоже, ну, ты бы что поумнее придумал. Давай, лопай. Авитаминозник. — Сережа брызгает в него ледяной водой, а Олег даже не визжит, как в детстве, просто отряхивается по-собачьи. — Какой ты придурошный, Серёж, — вздыхает Олег. — Учился у лучших. Серёжа греет мокрые ладони дыханием, Олег, закинув руку ему на плечо, флегматично жалуется на университетских олухов. Они шагают по городу, вымершему и грустному, шагают в ногу, тихо, как призраки детства. Серёжа улыбается голым деревьям. Ему холодно и хорошо. Олег пинает маленькие камушки под ногами. Не смотрит в сторону вокзала. В прошлом году они впервые поехали в Питер, вместе, в грязную осень, но красивую. Олег терпеливо ждал Серёжу в книжных, шмыгая носом, а потом кормил булочками с ягодным джемом по случаю первый стипендии и дня рождения. Они отморозили жопы, сидя на мраморных парапетах, зато покормили крошками уток. Значит, день был прожит не зря. Серёжа кусает губы, чтобы не спросить, куда они сейчас. Наверное, за город. Долго-долго на электричке в компании ранних дачников, бухого мужчины и дедушки с аккордеоном. Будут гулять от рассвета и до полудня по осеннему лесу, а потом, смеясь, ловить попутки обратно. — Серёж, мне нужно кое-что сказать. Какой нехороший тон. Серёжа хмурится, засовывая руки глубже в карманы. Этого ещё не хватало. Олег вздыхает полной грудью холодный воздух, пряча глаза в трещинах на асфальте, и неловко растирает шею. — В общем, я, ну, ушел из уника. В армию пойду. Серёжа молча жует апельсинку. У Серёжи пошатнулся мир. *** У Серёжи сегодня день рождения. Ему, конечно, много-много лет, но ощущения такие же, как и в семь, когда праздновал он в кабинете социальной опеки, жуя криво нарезанное яблоко. Даже куратора не было. Убежала куда-то согласовывать детдом, в который его определят. Серёжа жевал яблоко, вздыхал, не доставал до пола ногами, сидя на мягком и широком офисном стуле, не таком крутом, как на колесиках, но и не пластиковом, как в коридоре. Что-то между. Серёжа жевал яблоко и уже приблизительно понимал, что его ждёт в будущем. Многими матерными словами он тогда не располагал, но был близок к тому, чтобы придумать аналоги под ситуацию. Ощущение точно такие же, но теперь матерные слова у него есть. И ситуация похуже. Серёжа жмурится, стукаясь затылком о стену. Ему плохо. Его мутит. Если надолго закрываешь глаза, то комната кружится, изрыгая из стен угли, которые осами жалят кожу на руках. Кажется, температура. Если глаза не закрываешь, то всякое лезет из теней в углах. Тянет свои костяные лапы, пытается схватить его за щиколотку. Серёжа помнит. Он помнит все так ясно, как будто это происходит прямо сейчас, вся его жизнь в одном мгновении, сингулярность памяти. Серёжа помнит, что он сделал. Узкая полоска света из-под двери осторожно греет наждачный бетон. Жёлтая полоска, отливающая розовато. Серёжа смотрит на свет и боится отвести взгляд. Сколько он уже так сидит? Скоро атрофируются мышцы. Ну и пусть. Ему так даже лучше будет. Даже если дверь будет открыта — он не выйдет. Он не может жить, зная, что было. Нужно сойти с ума. Как можно быстрее окончательно сойти с ума, чтобы совсем не соображать, чтобы не было этого человека, запертого в зеркалах, разбить все отражающие поверхности и пусть делает, что ему заблагорассудиться. Да, так всем будет лучше. Только перестань его мучить. Запах апельсина, горьковатая сладость на языке, щиплет уголки губ. Помада в кармане. Видишь, я помню? Не отвечает. Никогда не ответит больше. Серёжа подтягивает колени к груди. Плохо чувствует ноги. Плохо чувствует себя. А он существует? Может его и не было никогда, а это все просто такой ужасный сон. Да, ужасный сон. Но разве во снах пахнет апельсинами? Разве во снах ты чувствуешь каждое прикосновение, холод пистолета, дрожание барабанных перепонок при каждом выстреле, как кипятком на лицо брызнула кровь, как страх в глазах отпечатывались на ладонях, заростая бугристыми шрамами. Его страх. Его ненависть. Как ты видишь себя в зеркалах, забывая, что ты тут уже ни при чем. Избавьте его. Заберите это чувство. Пожалуйста. Серёжа утыкается носом в ладони. Апельсином не пахнут. Пахнут железом, грязью и слезами. Отвратительно. Он отвратительный. Если смотреть долго на свет, то начнёшь вспоминать его лицо. Нельзя так делать часто, а то воспоминание сотрётся, как лакированная карточка. Серёжа теребит погрызенный уголок воспоминания, пытаясь понять, как он улыбался. Тихо, устало, грустно. А тогда, в актовом зале на выпускном, наматывая чей-то галстук на кулак, победно. А когда готовил банановые оладьи и чуть не сжег кухню, виновато. А когда Серёжа выиграл на конкурсе ноут, радостно. У него было столько улыбок. Боже. Столько улыбок. Серёжа их всех забрал. Не так, как хотелось бы. Дверь открывается и на пол ставится поднос с едой. Полоска света разливается речным потоком, омывая его босые ноги. В жёлтом свете настенных ламп на подносе блестит апельсин. — С днём рождения.