Кагамибута

Канг не зажигает угольную палочку благовония в личных покоях, не смешивает воду с молоком, не втирает в тело сандаловое масло. Стены без окон, пол без кушетки, темнота без света. Судья дома. Канг волочит за собой плотный шлейф пота, испражнений, железа, крови, коричневой рвоты. Дьявольский хвост мешается, грязнится, пачкает ноги Канга. Жизнь — бамбуковая роща. Канг потерялся, блуждает пятнадцать зим. — Что означает бамбук? — вопрос себе во мраке утратившим человеческие чувства голосом. — Это ягуары. Канг не носит ткани на коже. Кожа на кожу. У судьи Яньло-вана в руках щётка и книга с деяниями всех душ и датой смерти. Стражники приводят в отдалённые обители умерших для совершения суда. У Канга голова быка и лицо лошади. Канг красив. Он не заглядывался в ученические годы на юношей, юноши его фетишировали. Высокий рост, длинные руки и ноги, широкая грудная клетка. Он ловил цепкие взгляды, проходил мимо, крепко прижимая к животу свитки пергаментов. Молчаливый, дисциплинированный, хладнокровный, терпеливый. Примерный ученик, начинающий учёный, способный лекарь. Мечта стать лекарем привела Канга в Орден. По венам течёт кровь знатного рода, на глаза спадают благородные волосы, фарфоровой коже позавидует Богиня бессмертия Си-ван-му. Канг мог поклясться, что обрёл бессмертие, выпив сок из плодов в персиковом саду царицы-матери Западного рая. Янтарный и зелёный стали его ориентиром непревзойдённости. У совершенства острые зубы и хвост леопарда, у непогрешимости горбатая спина и пасть тигра. В юности Канга не отпугивало непостоянство настроения. Непоколебимость стойко выдерживала своенравные ипостаси его личной повелительницы Запада. — У него душа аметистовой кошки. Время Канга поздний вечер и ночь, громкие вопли тушат факелы. День — это сон. Когда Канг закрывает глаза, под веками светит солнце. Люди не подходят к важному господину в кожаных накидках. Люди не догадываются, что узкие края шляпы острые. Амигаса из бамбука пришла таможней вместе с узниками в день тридцатипятилетия Канга. Подарок от него. На его тридцатипятилетие Канг отправил, как это принято, пушистое подношение. Чтобы животное не мёрзло зимой, чтобы окольцованные золотом пальцы находили в шёлковой шерсти умиротворение. У нового узника по прибытию Смотритель спрашивает: «Как выглядит Глава Стражи?» Канг помнит. Канг хочет его представлять. Бог Яньло-ван возглавляет десять судов. Узники не совершают хороших поступков при жизни, не заслуживают новые тела для перерождения. Праведных не отправляют в замок Смотрителя. Высосанная из каменных стен мудрость определяет наказание для души. Приговор тела выносится на площади перед толпой. Мало узников доживает до десятого суда. Канг не мучитель. Канг мудрый. Канг не лишился рассудка за пятнадцать лет. — Небо и Земля пребудут вечно, а моё тело второй раз не родится. Узники узнают Канга по смертоносному запаху и медленному шествию. Глухие не слышат мудрости древнего мыслителя. Слепые не видят кагамибуту с Яньло-ваном на кожаном поясе. Подарок от него на тридцатилетие. В Ордене он называл Канга «любезным другом», в отдалённые обители приехал Бог Смерти. — Если есть красота, то против неё неизбежно появится уродство. Если я не славлю красоту, кто сможет приписать мне уродство? Однажды он прислал письмо: «Я нашёл, что искал. Найди же и ты». Канг ничего не искал, бессмертие поглотило его в первый день в Ордене. От бессмертия не отказываются. Вкушать сладкий десерт и не дотрагиваться. Канг сжёг письмо и назначил узнику сожжение. — Ошибки других нужно прощать, а собственные ошибки прощать не надо. Канг распознаёт грехи по вкусу. Зависть горчит, лживость закисла — после лживости сплёвываешь, неверность солёная, любовь пряная. Честность в теле, от тела не избавишься, судью не переиграть в вейци. У Канга волчья прожорливость. Смотрителя невозможно ослепить и соблазнить. Злые языки молчат. Кончик языка казнённого на площади сухой. «Что запомнили твои глаза?» — вопрос внутренней озабоченности. Канг не быстрый, как кошка. Человек завидует животному, бог восхищается человеком. Раскатистый крик — прощание с милосердием. Канг не обучен состраданию. Глазное яблоко тяжело разжевать. Скользкое, идеально круглое, сырое. У Канга тупые зубы. Продолжительные вопли мешают сосредоточиться. Лёгкий привкус имбиря прокалывает язык. Бог Йиди предлагает пять кувшинов с напитками. От боли нет лекарства. Канг запивает любовь путаоцзю. Узник прошёл пятый суд. До встречи. — Когда на сердце светло, в тёмном подземелье блещут небеса. Когда в мыслях мрак, при свете солнца плодятся демоны. Глаза пренебрегают привязанность. Под слепотой созерцаешь упущение. Они дали обет первозданности. Пальцы влюблённых переплетаются в момент неукротимости. Янтарный и зелёный смешивался с эбонитовым, тела не соприкасались. Канг накручивает на язык грязные волосы. Солёная неверность накапливается во рту. Узник не прошёл второй суд. В теле Канга выросло эбеновое дерево. Поэтому он медленно ходит, поэтому он сутулится, поэтому он бесчеловечен. Один навсегда, одному навсегда. — Человеческий век не превышает сотни лет, а мой день промелькнёт в мгновение ока. Кангу нравилось всё в Янлине, Янлину не нравился сам Янлин. Янлин не пожелал наблюдать совершенство Канга с плетью. Пристрастия не разделяются, неравнодушные не проходят испытания на прочность духа и тела. Янлин искал плотоугодие, всячески избегая настоявшуюся годами выдержанность Канга. Ему нужно было другое в других. Порабощение и безотказность на изысканном уровне. Янлин не поступает грязно, правители не совершают ошибок, не прислушиваются к непонимающим. Канг в последний раз склонил голову перед Янлином и спустился за мечтой в подземный мир. Они стали старше, дальше от бесплотных разговоров, искуснее в идеях. Они понимали, что расстаются физически и сердечно навсегда, но связываются моральной системой Ордена. Янлин не предложил Кангу плеть и нежного юношу, Канг заковал в цепи узников. Публичные казни — досуг чиновников. Жрец в отдалённых обителях не использует вино и травы на страждущих. Смотритель закрывает половину лица и срастается с кагамибуту на поясе. Вокруг Янлина пустота, вокруг Канга марево. Надзиратели ведут по коридору темницы нового узника. Добро пожаловать в Юду, столицу ада. — Господин Смотритель, — двое в повязках на лицах поддерживают под руки мужественное тело с запрокинутой головой. Обнажённый, терпкий запах крови и страха, клеймённый, искалеченный, неисследованный. — Чем их кормят в Ордене, если из маленьких мальчиков вырастают титанические юноши? — Канг с любопытством осматривает узника. Не трогать. Время первого суда не пришло. Бог — человек в кожаных накидках. Канг не снял Амигасу. Кагамибута с Яньло-ваном на поясе штанов — амулет, доказательство бессмертия. — Стражник Главы Стражи Янлина, — объясняет надзиратель. — С каких пор Глава Стражи лишает Смотрителя отдалённых обителей работы? — кисти в замке за ровной спиной. Когда Канг говорит о Янлине, эбеновое дерево расцветает на юго-западе. — У нас нет ответа, господин Смотритель, — тушуется второй надзиратель. — Узника привёз Шень. — Ах, Шень! — Канг выгибает позвоночник, сточенные зубы ловят за павлиний хвост ядовитую насмешку. — Посадить прибывшего в камеру по соседству с одноглазым. Интересно, они подружатся? — задумывается вслух, качает головой — прогоняет гуманность. Канг спускается на низший уровень в личные покои. Перед судом Яньло-ван берёт из мрака щётку и книгу. В темноте Канг надевает бычью голову и лошадиное лицо. — Если искусство будет до конца совершенно, неизбежно его растеряешь. Поведение не должно быть чрезмерно возвышенным. Если оно будет слишком возвышенным, ты навлечёшь на себя хулу и погибнешь.