Рыцарь в сияющих доспехах

Прежде чем вы возьмётесь лечить кого-либо, спроси́те, готов ли он оставить всё то, что сделало его больным. ©Гиппократ

Рыцарские времена не прошли. Просто драконы стали другими.

© из сериала «Шерлок Холмс»

Бесценная книга альбомного формата с выведенной одновременно просто и роскошно надписью на обложке «Однажды в сказке» валялась за сетчатой изгородью, утыкаясь углом во влажный грунт и сохраняя почти вертикальное положение благодаря зарослям шипастых роз, произраставших за сеткой. Ни со стороны забора, ни со стороны роз до книги добраться было невозможно. Генри Миллс, шепча под нос тихие детские проклятия в адрес одноклассника Йозефа, зашвырнувшего драгоценные сказки в такое труднодоступное место, не сводил с книги глаз. Мимо шуршали по асфальту машины, спешили куда-то люди. Генри стоял, не решаясь отойти ни на шаг, совершенно бессильный. Кажется, не во власти человека (по крайней мере, человека без ножниц по металлу) было спасти многострадальную книгу. — Эй, что-то случилось? – услышал вдруг Генри за спиной чуть хрипловатый женский голос. Оглянувшись, он увидел девушку лет около двадцати-двадцати пяти с плотно заплетенными в косу светлыми волосами и со шрамом на подбородке. — О, Анна, привет, – мальчик по привычке улыбнулся, хотя настроение сейчас к этому не располагало, и кивнул в сторону застрявшей книги, – Да вот, достать не могу. Женщина, названная Анной, наклонилась вперед, оценивая ситуацию. — Грабли есть? – спросила деловито. — Нет, – Генри улыбнулся шире, – Если только зонтик, – и он протянул ей свой темно-синий складной зонт. Анна с серьезным видом взвесила его в руке. — Сойдет. Он тебе сильно дорог?.. — Сказки дороже. А что ты хочешь сделать? – Генри вслед за Анной склонился вниз, к основанию забора. Она вместо ответа подцепила край сетки-рабицы и быстро сунула в образовавшуюся «складку» сложенный зонт; используя его как рычаг, она отогнула сетку, и книга почти сразу выскользнула прямо Генри в руки. Завидев издалека странную сцену, объезжающая свои владения Эмма остановила машину возле парочки. Громко хлопнув дверью, она вразвалочку подошла к сыну. — Привет, Генри... Что это вы тут делаете? – спросила с подозрением, сдвинув брови. Генри, бережно протирая рукавом испачканную книгу, весело сообщил: — Анна помогла мне достать сказки. — Анна? – Эмма перевела взгляд на незнакомую девушку. Та, кое-как поправив забор, вернула Генри зонт и, весело попрощавшись с ним, направилась вниз по улице. Генри слегка запоздало пояснил: — Анна Линель. Она ведет у нас в школе кружок риторики. А так она студентка. Эмма протянула задумчивое «Ага», постаравшись запомнить имя очередного жителя Сторибрука. Аккуратно опустив книгу на дно школьной сумки, Генри предложил матери прогуляться с ним хотя бы до его улицы, и та с радостью согласилась. По дороге Генри, во время ходьбы уделяя большое внимание камушкам и лужам под ногами, весело рассказывал о сегодняшних своих маленьких злоключениях: о Йозефе, о Белоснежке, о бутербродах в буфете, о... — Черт, я забыла ее поблагодарить, – воспользовавшись перерывом в щебете мальчика, Эмма разочарованно хлопнула себя по лбу, – Ну, эту твою Анну. За спасение твоей книжки. — Она и не ждала благодарности. Она же Рыцарь, – с огромным значением сказал Генри; таинственная улыбка играла на его губах. Эмма напряжённо нахмурилась. — Какой рыцарь?.. ты же сказал, она просто студентка, и... А, я, кажется, поняла тебя. Сказки, – Эмма покачала головой. Улыбка Генри исчезла, на лбу, над бровями, очертилась маленькая морщинка – почти такая же, как у матери, но не столь глубокая и длинная. Увидев мгновенную перемену в лице Генри, Эмма нервно рассмеялась: — Хорошо, хорошо! Ты считаешь Анну рыцарем. — Конечно! Раньше, в сказочном мире, она сражалась мечом, а теперь сражается словом в диспутах... Ты мне не веришь? — Верю, верю, конечно! Просто... – она на мгновение замялась, – Не совсем понимаю, почему именно Рыцарь. Во-первых, она девушка. — Ну и что? Мулан ведь тоже девушка! – Генри, ухитрившись сохранить серьезность, перепрыгнул лужу. Эмма покачала головой: — У Мулан были немного другие... обстоятельства. В конце концов, Рыцарь в сияющих доспехах – это, прежде всего, мужчина, который красиво ухаживает за дамами, срывает для них розы на полном ходу, совершает ради них подвиги, и... — И ты думаешь, девушка не может совершить подвиг для мужчины? Не может красиво ухаживать? – Генри хитро улыбнулся. — Не в этом дело, – махнув рукой, Эмма попыталась подобрать нужные слова для объяснения, но быстро сдалась, – В общем, ты уж прости, но для меня Рыцарь – это мужчина. Знаешь, эта красивая классическая история: дама в беде, а он прилетел на белом коне ее спасать...

***

Стреноженный белый конь стоял у изгороди; в длиннореснитчатых глазах его отражалась неприглядная окружающая действительность. Серый бессолнечный день из череды других точно таких же, покосившиеся заборы и почерневшие домики, если не сказать хижины. Немноголюдно, да оно и к лучшему: люди в окружении умирающей природы и неблагородной бедности выглядели особенно гадкими и незначительными. И так уж вышло, что именно в тот час держал свой путь по разбитой грязи дороги тот, кого все в деревне считали наиболее гадким и незначительным. Посох его увязал в размокшей глине и теперь скорее затруднял ходьбу, чем помогал ей. Человек отражался в бесстрастном глазу животного, и конь неприязненно дергал рожкообразными ушами, иногда поглядывая в сторону двери, за которой пару часов назад скрылся единственный дорогой ему двуногий. Наконец, посох совершенно подвел хромого человека: скользнув вдруг по мокрому камню вперед, он будто поволок за собой опиравшегося на него мужчину, и тот почти плашмя упал вперед в грязь. Тутже, словно соткавшись из тяжелого тумана, на поросшей бурой травкой обочине дороги явились двое. Ни лиц их, ни рода занятий разглядеть было невозможно, да это и не было важно; если в тот момент и был на деревенской улочке кто-то еще, так он глядел бы не на них, а на замершего в грязи человека. Он действительно замер, словно все время только и ждал хорошего момента, чтоб куда-нибудь лечь, а теперь не торопился вставать. Ледяными иголками сверху на него посыпался злорадный смех: — Доро́га, что Румпель – вроде есть, а такая кочевряжистая, что толку мало! – сквозь смех выкрикнул один из прохожих. — Ах-ха! – застонал его товарищ, – Румпелю, видать, в тумане показалось, что над ним враг мечом машет! Вот он и залег! Хохот и стоны после этих шуток приобрели нечеловеческие черты. Румпельштильцхен, кое-как отерев от грязи подбородок, попытался встать на ноги. Но шутники не желали так просто отпускать свой источник безудержного веселья. — Э, куда это тебе? Давай-ка мы тебе поможем от врага укрыться! – глумливо гоготнул прохожий и, не долго думая, уверенно опустил на спину Румпельштильцхену свой сапог. Стон боли потонул за громогласным смехом. Конь жалобно заржал, мелко перебирая связанными ногами. — Отставить! – прогремел вдруг сквозь влажный воздух грубый молодой голос. Сапог на спине Румпельштильцхена вдруг перестал давить его в землю и, поколебавшись пару секунд, нехотя соскользнул. Не теряя времени даром, прядильщик, игнорируя боль в позвоночнике и ноге, поспешил встать. — Хех, экое чудовище, – прокомментировал издевавшийся, получив возможность полностью оценить образ измазанного грязью Румпельштильцхена, но уже без особого энтузиазма. Румпель крепко зажмурился, обеими руками вцепившись в посох; если сейчас он снова упадет, то обладатель того третьего, резкого, привыкшего приказывать голоса, точно не даст ему встать. — Первый день на свете живете? Впервые видете, как человек в лужу падает? С чего такой восторг-то? – голос приблизился, и его уже можно было почти определить женским. Конь нетерпеливо заржал, когда рука хозяйки зарылась в ухоженную гриву. — Знала бы ты, кого защищаешь! – слегка разочарованно заметил один из глумившихся, – Это же этот... Румпель-штиль-цхен, черт бы его побрал. Но, если тебе не достаточно одного его имячка... — Меня вот Анной кличут, тоже не всех удовлетворяет, и в том не моя вина, – резко оборвала его женщина. — Да он дезертир! Неужели ты за это уважать его прикажешь? — Не прикажу, – спокойно согласилась женщина, называвшаяся Анной, и Румпельштильцхен осмелился открыть один глаз. Она была среднего роста, одета в чистую солдатскую одежду, и стояла, приобняв за шею белого коня. Лица ее Румпельштильцхен с испуга не разглядел, но зато хорошо увидел меч за широким поясом. Анна спокойно продолжила: — Уважать не прикажу. Но ведь и вы вроде не военный трибунал, чтоб судить, казнить и миловать. Два тумана – влажно-осенний и тот, что застилал глаза Румпельштильцхена, рассеялись. Обмерев и стараясь не дышать, он наблюдал, как Анна приблизилась к нему, извлекла из кармана льняной платок и, чертыхаясь, принялась стирать глинистую грязь с его лица. — Смотрите-ка... Красоту наводит... – презрительно забубнили издевавшиеся. Румпельштильцхен громко сглотнул. Перед ним в опасной близости было юное хмурое лицо с тяжелыми бровями, необыкновенно круглыми зелёными глазами и свежей сеченой раной на подбородке. — Я... н-не знаю, как вас благ... – тут он почувствовал, словно чья-то рука изнутри сжала его горло, и замолчал, боясь разрыдаться. К жалкости своей Румпель уже (страшно сказать!) почти привык, однако ощущение опозоренности – быть может, от того, что заступилась за него именно женщина – и единовременно восторга и неверия от того, что это все-таки произошло, вызывало кипучие слезы на глазах. — Уж больно тебе ублажение мужчины к лицу. Тебе б не оружие в руках держать, а тряпку половую, – едко заметил вдруг замолкнувший было прохожий, подошва сапога которого еще помнила кости Румпельштильцхена. Его товарищ сыто рассмеялся, вальяжно прислонившись к ближайшей изгороди. Полупьяные, согретые жирной пищей и плотной одеждой, они, неуязвимые перед осенним холодом, считали себя хозяевами жизни. — Да, очень уж ты с дезертиром нашим славно спелась. За собой, что ли, такой грех помнишь? — Держи, – Анна взяла тонкими ледяными пальцами грязную руку Румпельштильцхена и вложила в нее свой платок, затем, небрежно утерев ладонь о собственные штаны, взялась за рукоятку меча, сделав один маленький, но угрожающий шаг в направлении склонных к рискованному юмору незнакомцев. — Даю пять секунд, – процедила сквозь сжатые зубы, – Отсчет пошел. — Батя твой тебе столько же давал, да? – заржал прохожий, старательно выделывая рукой и всеми мышцами лица непристойные знаки. Его приятель хихикнул, но слегка напрягся: рука Анны уверенно сжала засаленную рукоять меча. Вслух она не считала, однако, судя по ее уверенным тяжелым шагам в направлении шутников, отпущенное им время истекало. — Последний шанс, – предупредила Анна в паре футах от них. — Какой шанс, малышка? – игриво спросил наиболее болтливый из издевавшихся, и эти слова стали для него последними: Анна без излишней спешки и бесполезных телодвижений гладко извлекла меч из ножен и одним движением вогнала отточенный металл под чужие ребра. Человек задохнулся, сдавленно застонал в агонии безумной боли, в предсмертном помешательстве схватился голыми руками за торчащий из верхней части живота клинок и наконец безвольным мешком сполз вниз. Кровь смешалась с грязью, утонула под гнилыми листьями. Румпельштильцхен прижался к собственному посоху всем телом, словно палка могла теперь как-то защитить или спрятать его; он в ужасе наблюдал за происходящим, но не мог создать в опустевшей голове ни единой мысли по этому поводу. Оставшийся же в живых смельчак мигом растерял все настроение, и, процедив сквозь зубы: — Вот как... Ну, ты доигралась, девка!.. – все же отступил на безопасное расстояние. Он явно не предусматривал такой поворот событий, но теперь, потеряв товарища, начал шарить рукой по широкому поясу. Даже Румпельштильцхен видел висящий там кривой нож, однако сам проходимец, почему-то не отваживаясь опустить глаза, все никак не мог его найти. Анна стояла, склонив голову набок, будто ждала из чистой вежливости. — Н-ну, моли бога, что ушла, а то я бы тебе! Я бы!.. – и неудавшийся соперник, грозя кулаком, развернулся и побежал в сторону промозглых дворов. Анна пожала плечами, будто говорила: «Не знаю, чего это он, а я сделала все, что могла», обтерла меч об одежду убитого и вновь обратила внимание на прядильщика. Румпельштильцхен, расширившимися глазами глядя на клинок, был в состоянии сродни ожидания смерти. Умом он понимал, что ему вроде как ничего не грозит, но ноги отчего-то подгибались, а в сердце вместо благодарности поселился нечеловеческий страх. — Небольшой конфликт освежает, – громко заявила Анна, улыбаясь. Судя по ее зарумянившимся щекам, ее опьянила собственная храбрость. Румпельштильцхен на всякий случай кивнул, прошептал едва слышно под нос «Спасибо» и собрался было уже последовать примеру сбежавшего «шутника». Но тут Анна вдруг, словно о чем-то вспомнив, спрятала наконец оружие (редкое осеннее солнце на мгновение попалось в плен металличечкого ребра) и, сняв воображаемую шляпу, склонилась перед испачканным прядильщиком в низком реверансе – вернее, в пародии на него. — Я крайне неучтива и до сих пор не представилась. Анна. А как ваше имя? Вопрос оказался крайне сложным; не замечая, как его трясет от сырости и испуга, Румпельштильцхен закусил край не особого чистого теперь платка, который вручила ему защитница. — Р-румпельш-тильцхен... – наконец смог выдавить он. — Красивое имя, – энергично кивнула Анна, и по тону ее невозможно было разобрать, шутит она или говорит серьезно. По-новому, оценивающе оглядев его, она после короткой паузы заявила: – Пойдем в дом, погреешься. Может, даже тряпки какие поприличнее для тебя найдутся. Речь свою она сопроводила таким жестом, что Румпельштильцхен не посмел отказаться следовать за ней. Белый конь на привязи косил на людей темным грустным глазом.

***

Генри закрыл книгу. Эмма невольно (и в то же время отчасти вольно) сделала такое лицо, что сразу стало ясно: выразительное чтение сказки не возымело на ее убеждения никакого действия. Генри сдержанно вздохнул: за годы своего миссионерства он привык к твердолобым взрослым, но Спасительница – видимо, из-за своего статуса – разочаровывала сильнее остальных. — Ну? – нарушила внезапное молчание Эмма, – Рыцарь приехал, сразился с драконом, спас Прекрасную даму, и жили они долго и счастливо. Ничего нового, – она, неловко усмехнувшись, развела руками, – Кого хотя бы на роль дракона взял? — С драконом еще не решил, – Генри почему-то не смог сдержать улыбки, хотя Эмма и побаивалась, что после ее слов мальчик мог обидеться, – Зато я вчера про Даму все понял. Эмма подняла одну бровь, одержимо стуча пальцами по подлокотнику кресла. От всех этих сказочных персонажей у нее уже голова кру́гом шла, однако она твердо решила сближаться с сыном, а иного пути, кроме как выслушивать плоды его буйной фантазии, у нее пока не было. — И кто же Дама?.. – без всякого энтузиазма задала Эмма вопрос, которого явно с нетерпением ждал Генри. Тот аж губу закусил от восторга: — Мистер Голд! Эмма не сдержалась. Гипотеза Генри прозвучала столь неожиданно, уверенно и, простите, бредово, что она, не успев даже попытаться сдержаться, громко расхохоталась. — Дама... Прекрасная Дама, – захлебываясь, сквозь смех едва проговорила Свон, – Господи боже... Голд... Ох, Генри, ты просто чудо. — Ты закончила? – немного мрачно уточнил Генри, явно недовольный тем, что родная мать, похоже, не признает его компетентности. Эмма запрокинула голову и сделала глубокий вдох и выдох; еще один предательский смешок сорвался с ее губ. — Прости, Генри, я... Я просто представила Голда в окне замка, в ажурном платке... И как Анна стоит в доспехах внизу, а он сбрасывает ей этот свой платок, и... Ладно, прости, больше не буду, – быстро сказала она, перехватив слегка расстроенный взгляд Генри, – А кто в сказочном мире Голд? Я забыла, что ты говорил про него... — Голда я пока не нашел, – Генри сдержанно вздохнул, – Но скоро найду. — Принцесса Лебедь – не он, случайно? — Прекрати! – Генри кинул в Эмму подушку-думку, и оба рассмеялись.

***

На утро, последовавшее за днем пресловутого падения в грязь, Анна ультимативно предложила «погулять», и Румпельштильцхен по результатам пары секунд лихорадочного выбора меж Сциллой и Харибдой согласился. Проходя мимо чужого полисадника, Анна легко взмахнула мечом, и тяжелые головки осенних цветов посыпались на землю. Подобрав наименее испачкавшиеся, она сложила их в подобие букета и протянула его Румпельштильцхену: — Держи. Тебе, – сказала коротко и ясно. Тот, испуганно замерший еще с того момента, как меч, покинув ножны, угрожающе сверкнул в воздухе, нерешительно протянул дрожащую руку и принял подарок, нечаянно коснувшись затертыми после прядения пальцами грубой перчатки. — Благодарю, – сказал тихо и хрипло и, чтоб хоть как-то попытаться взять ситуацию под контроль, пояснил: – Это растение называется физалис. — О, а я все пыталась вспомнить... – Анна с любопытством оглядела ажурные колпачки, под которыми таились ярко-оранжевые ягоды, – Такие у дома моей неродной бабушки росли. Они мне очень нравились, когда я маленькая была. Румпельштильцхен, ничего не понимая, теребил в руке липко сочащиеся физалисы. Ценности они не представляли, но и выкинуть их какая-то страшная сила из глубин души не давала. Тем более, разговор не свелся ни к обсуждению ботаники, ни к воспоминаниям о безвозвратно ушедшем: Анна, помолчав, внезапно продолжила штурм неприступной хрупкой крепости с давно не мытой головой. — Ты спрашивал, почему я тебе помогла... Ну так вот, я наконец готова ответить. Я решила за тобой ухаживать. — Что? — Ухлестывать, – снисходительно пояснила она, словно вся проблема состояла только в выборе слова, – Ты моя муза. Посажу тебя теперь на коня, отвезу... А черт его знает, куда отвезу, – она широко улыбнулась, обнажая чуть желтоватые неровные зубы. Румпельштильцхен невольно и, к его же великому ужасу, очень заметно передернул плечами. — Меня?.. – тупо переспросил он. — Ну да. А что? – Анна весело приобняла его за плечи, и Румпельштильцхен не то по душевным, не то чисто по физиологическим причинам задохнулся, – Ты красивый. Как зимняя земляника. — Красивый? Я? Зем-ля-ни-ка? – уголки рта Румпеля задергались; все существо его отказывалось понимать сказанное иначе как престранную шутку. Анна, словно догадавшись о внутренних его переворотах, вдруг стала совершенно серьёзной и пояснила: — Ты появился не в то время и не в том месте, от того и страдаешь. Эта деревня, эти обстоятельства, вся эта «зима» не достойна твоей теплой алой мякоти, – и, словно сказанное только что не имело ровным счетом никакого значения, она без паузы заявила: – Как приятно видеть мир не в щели забра́ла! — Да, это, должно быть, гораздо лучше, – рассеянно пробормотал Румпельштильцхен, чувствуя, как вязкая, давно тянущая его к себе земля вдруг начала уходить из-под ног, и скорее засунул физалисы в свою сумку, словно вместе с ними туда можно было спрятать что-то другое, нетварное и гораздо бо́льшее.

***

— А я считаю, что все люди по определению безгрешны. Счет, пожалуйста. Нет, не надо, я оплачу. Нет, я ни за что не возьму подачку от мужчины, не хочу чувствовать себя обязанной... Так вот. У меня есть «теория безгрешности», так я ее называю. Преподша по философии говорит, что мои суждения похожи на труды какого-то деятеля, но я его не читала. В двух словах, если отбросить воспитательную и регулирующую функцию религии, то мы можем прийти к выводу... Вы меня слушаете, да? Мистер Голд усмехнулся. По всему его виду было ясно, что он, пусть и с легким скептицизмом, но все же внимательно слушал быструю речь сидящей напротив молодой женщины со шрамом на подбородке. — Я внимательно слушаю вас, мисс Анна. Продолжайте, это крайне любопытно, – ответил он со сдержанной иронией, которую собеседница явно нарочно проигнорировала. Не замечая также и своей недоеденной порции вареных овощей и печеной свинины, она поспешно продолжила, нервно жестикулируя, словно боялась, что Голд в любую секунду может встать и уйти. Ее громкий голос беззастенчиво отталкивался от стен кафе «У бабушки», слегка пугая других посетителей, малочисленных в этот час; даже купола физалисов, букетик которых скромно стоял в кувшинчике на середине стола, будто бы закачались. — Понимаете, если верить в душу – я пока не знаю, верю я в нее или нет – то выходит, что на ней не может быть никаких грехов. Судите сами. Она, душа, заключена в несовершеное тело с таким же несовершенным разумом, который тоже суть тело. Кроме мозга, который может быть безусловно деффективным по своей природе, кроме нашей базы знаний и уровня интеллекта, нашим поведением движет также подсознательное. Гадкая вещица. И вот я утверждаю, что именно от подсознательного все беды человеческие. С самого детства люди и обстоятельства оставляют на нем царапинки, вмятины и открытые раны. Чем больше этих ран, тем «злее» человек, потому что тем радикальнее подсознательное управляет его поведением, стремясь сохранить то, что от него осталось. Так что судить человека за «грехи» – все равно что обвинять в том, что у него болит горло, или что он родился слепым, или что после несчастного случая остался с одной ногой... Анна залпом осушила пол чашки кофе. Мистер Голд, воспользовавшись ее передышкой, быстро сунул деньги принесшей счет Руби. Та закатила глаза и с недовольным видом, будто делала великое одолжение, забрала его пустую чашку из-под чая и блюдце с крошками пирожного. Дав Руби отойти на приличное расстояние, а собеседнице – перевести дыхание, Голд неспеша «переварил» услышанное и, спрятавшись за вежливой улыбочкой, заметил: — Но мы ведь имеем власть над собой, так ведь, мисс Линель?.. Мы можем выбирать, у нас свободная воля. В таком случае, почему бы не посчитать ваши рассуждения о подсознании глупым оправданием для слабых людей? Анна хищно улыбнулась, словно собиралась защититься от какого-то виртуозного удара, прием против которого ей был уже хорошо знаком. — Но то, из чего мы будем выбирать, определит оно, подсознание. В ту ситуацию, где нам придется проявить волю, нас загонит тоже подсознание. Сomprendre?.. — Еще бы не comprendre, – усмехнулся Голд и, немного подумав (Анна, вспомнив вдруг о еде, быстро закинула в себя несколько кусочков брокколи), полюбопытствовал: – А как далеко заходит ваша теория? Тоесть, я хочу сказать, какие преступления она может оправдать? — Любые, – собеседница щедро махнула рукой, – Но, заметьте, я не говорю, что моя теория должна освобождать от ответственности. Совсем наоборот. Людей, не познавших благо, приходится насильно... Вы очень торопитесь? Пойдемте вместе, буквально еще пара слов. Выйдя на улицу (она придержала ему дверь), Анна торопливо продолжила: — Тоесть, смысл моей теории не в том, чтоб оправдать преступников перед законом или обществом... Смысл в том, что человек слаб, но всегда остается человеком. Не чудовищем, а просто искалеченным, несчастным человеком. — Не чудовищем? Несчастным? – почему-то повторил Голд, глядя куда-то вверх и вперед. — Разумеется. Настоящие преступники, за душами которых непростительные деяния, встречаются нам в повседневной жизни крайне редко. А вот просто несчастные люди... Их полно. И вам станет легче жить, если вы это поймете, мистер Голд. — Наивно и глупо, мисс Линель. Вам будто четыре года, а не двадцать два. С десяток шагов прошли в безмолвии. Пару раз Голд порывался что-то сказать, но быстро осекался. Наконец, пробормотав под нос странное: «Дракон всегда боялся этого удара», Голд сказал громко: — Последний вопрос. Вероятно, самый сложный. Почему вы подсели именно ко мне? — Я вас очень утомила? – испугалась Анна. — Ни в коем разе. Просто... Мало кто соглашается сесть со мной, – Голд гордо выпрямился, словно был даже доволен этим фактом, – Горожане меня недолюбливают, если вы еще не заметили. — Бывает. Но вы интересный собеседник, и глаза у вас грустные. Я вас будто где-то видела или искала... – Анна, близоруко прищурившись, попыталась вглядеться в Голда, но тот отвернулся, – А насчет горожан... Они просто еще не познали благо. На это еще Марк Аврелий жаловался, не переживайте, – она сочувственно хлопнула его по плечу, и Голд почему-то почувствовал, что теряет равновесие, и крепче сжал в руке трость. Насмешливо подумав о том, что лицо Анны от беседы разгорелось глупо и странно, он в ту же секунду был обожжен непомерно холодным для его собственной покрасневшей кожи ветром.

***

Голд ощущал себя порванным на куски, измотанным, но странно довольным. Заклятье пало; несколько тысяч человек штурмовали весь день «волнами» его магазин, вымогая некогда принадлежавшие им волшебные предметы и просто требуя объяснений. Как ни странно, к восьми часам вечера волнения утихли, или, если быть точным, сменили направление: вероятно, теперь еще с утра малознакомые люди бросались друг другу в объятия с воплями вроде «Бабушка!» – «Внучек!» и расходились по домам, где за широким столом обсуждали тот беспредел, что творили в забвении. Мистер Голд, или, если, опять же, быть точным, Румпельштильцхен нака́пал в стакан с водой самых обычных неволшебных капель для успокоения нервов и, залпом выпив, направился было к двери, чтоб перевернуть табличку на сторону ультимативного «ЗАКРЫТО», когда за этой самой дверью мелькнула вдруг тень, и колокольчик зазвенел. Румпельштильцхен остановился на полушаге, устало усмехаясь: память дорисовала в его сознании грохот железных доспехов, с которым обычно являлась Рыцарь. — За мечом пришла? – поздоровавшись коротким кивком головы, спросил Голд, с прищуром думая о том, что, наверное, даже отдаст ей оружие. Но потом. Если хорошо попросит. Анна быстро и остро кивнула, как кивают солдаты, и рухнула перед Румпельштильцхеном на одно колено. Нога ее, защищенная теперь не металлическим наколенником с войлочной подкладкой, а тонкими джинсами, больно ударилась об пол, но Анна стерпела боль. — За мечом. И за взмахами твоих ресниц, они острее меча. — Не острее твоего языка, – сделал встречный сомнительный комплимент Голд, впрочем, удовлетворенно усмехаясь. Помолчав с минуту, он добавил: – О доспехах даже спрашивать не буду. Твои доспехи фальшивой бравады уже на тебе. — Что есть, то есть, – Анна улыбнулась, но не с радостью, а с каким-то другим выражением, которое Румпельштильцхен уже много лет не мог понять. — Встань, – рассеянно разрешил он, и Анна с лёгким кряхтением поднялась на ноги. Какое-то время оба молча глядели друг на друга. — Я верну тебе меч, – наконец милостиво сказал Румпельштильцхен, – Но не из милосердия или из-за того, что якобы думаю, что он принадлежит тебе по праву. Просто... Если вдруг придет, размахивая мечом, Прекрасный Принц, чтоб обвинить во всех смертных грехах несчастного хромого ростовщика, несчастный хромой ростовщик захочет выставить перед собой еще кого-то с мечом. С этими словами он наклонился и достал из-под прилавка длинную картонную коробку. Разодрав ее, он извлек оттуда резной короб, в котором без всякого бархата и мягкой подстилки лежал довольно потасканный меч с засаленной ручкой, перемотанной какой-то лентой, давно потерявшей цвет. Мистер Голд уверенно, без тени брезгливости взял меч за ручку и победно поднял его вверх, словно рекламируя, при чем едва не задел что-то дорогое и хрупкое, висящее на потолке. Анна не потянулась за мечом. — Эти двадцать восемь лет испортили тебя. Нет уже ни задора, ни огня. Стареешь, – насмешливо констатировал Румпельштильцхен, опуская меч и теперь уже действительно протягивая его Рыцарю. Та, почти не скрывая своего жеста, погладила его пальцы, принимая оружие. — Ты хоть раз видел меня после того, как мы расстались? – спросила с горечью, – До проклятья, но после того дня. — Предположим... наблюдал краем глаза, – уголок рта Румпельштильцхена невольно пополз вверх. Анна перекинула меч из руки в руку, с хрустом разминая плечи; судя по ее движениям, мышцы действительно имели память. — А старый хромой ростовщик, которому досаждают всякие Принцы, Белоснежки и Злые Королевы... он готов платить за услуги Рыцаря? – сказала деловито. — Платить Рыцарю? – Румпельштильцхен развел брови дальше обычного, – Значит, ты все-таки купец в душе? Ладно. Что ты хочешь? Анна оперлась о меч, склонившись слегка вперед. В ее от природы неприятном голосе зазвенели металличечкие нотки. — Я не видела в городе твоей прежней зазнобы. Выходит, ничего не мешает освободившейся Даме отплатить Рыцарю за труд. Ты ведь знаешь, что с красивого мужчины я денег не беру... — Какая пошлость! Уж от любого ожидал услышать, только не от тебя! – закатил глаза Румпельштильцхен. Ни в Сказочном мире, ни здесь он не мог привыкнуть к тому, что Анна – похоже, совершенно искренне – считала его красивым и не стеснялась говорить об этом. Румпельштильцхена это грело, пугало и заставляло как можно скорее обратить ситуацию в шутку. — А если серьезно, – добавил он почти сразу слегка раздраженно, едва только из-под улыбки показались кривые рыцарские зубы, – Тебе нужно служение идеалу. Я дозволяю тебе избирать меня таковым и служить мне. Чего тебе еще надо? — Дракона убить, – весело и уверенно заявила Анна, качаясь на опоре меча туда-сюда. Голд помрачнел. — Дракон подрос за эти годы, мой Рыцарь, на моей Башне добавилась пара замков и цепей, а ты растеряла форму. Не знаю, разрубишь ли ты теперь эти цепи своими старыми приемами: «Ты заслуживаешь безусловной любви» и «Мне безразлично все, что ты совершил». — Новые цепи? – Анна не сразу смогла прекратить улыбаться, и хмурость бровей застала на секунду растянутые губы, – Это... Продолжать фразу не требовалось. Оба поглядели в одном направлении – в направлении остекленного стенда особо дорогостоящих предметов, где гордо и изящно стояла чашка с отколатым краешком. Воцарилось долгое молчание. Анна до боли сжимала рукоять меча, но ни единого слова не сорвалось с ее вмиг пересохших губ. Голд тоскливо улыбался, глядя то на чашку, то на свои туфли, то на заточенный край меча, который до сих пор заставлял его желудок слегка сжиматся. В приоткрывшуюся дверь тек сквозняк и отдаленная музыка. — В тебе сейчас борятся рыцарь и влюбленная женщина, – наконец тихо сказал Румпельштильцхен, – Признай: ты бы разбила чашку, растоптала бы ее каблуками, но твоя трубадурская философия связала тебя по рукам и ногам... – От Прекрасной Дамы и плевок в лицо приятен, – напряженным голосом ответила Анна, и на лицо ее опустилась вдруг тень, словно она сдвинула вниз невидимое забрало.

***

— Ты ведь не сделку пришла заключать, так? Проваливай, – в голоса Темного не слышалось ни намека на его привычную театральщину, если не сказать буффонаду. Он знал, кто стоит у него за спиной; на нее не произведет впечатления его новый образ, она видела его другим, а первого впечатления дважды не произвести. Новая кожаная одежда не вытрет из ее памяти образ измазанных в глине лохмотьев. И именно за это Румпельштильцхен теперь горячо ненавидел ее и согревал в руках заклинание. Сейчас он обернется и одним движением вырвет девчонке сердце. Вот так. И никаких больше свидетелей его прежней никудышной жизни. — Неужели великий Темный не найдет меня для чего-нибудь полезной? – знакомый грубый голос звучал почти смиренно. Она блефовала? издевалась? Темный резко обернулся и, вместо того чтоб пробить рукой начищенные доспехи и извлечь из-под ребер горячее молодое сердце, вдруг принялся придирчиво разглядывать Анну. Коса стала короче, морщины – глубже, на подбородке вместо раны белел шрам... Как-то банально, будто у обыкновенных людей, а ведь Анна – Румпельштильцхен верил в это и сейчас – не была обыкновенной. Она стояла перед ним, закованная в латы, держа под мышкой снятый шлем с плюмажем, на одном колене. Вынутый из ножен меч был воткнут перед ней в пол. — Испортила мне паркет в зале, дорогуша. Для этого должна быть веская причина, – сморщившись, своим фальшивым высоким голосом сказал Темный, решив слегка повременить с выдиранием сердца, – Встань. Мне не удобно с тобой говорить. Она выполнила его приказ, и Темный снова поморщился от грохота металла. — Тебя, значит, теперь зовут Рыцарь? Как там дела в Камелоте? – спросил он слегка глумливо. — В Камелот не берут, – Анна сжала зубы, и Румпельштильцхен захихикал: тычок пришелся как раз в больное место, – Их, видишь ли, не удовлетворяет, что у меня нет этой вашей штуки между ног. Будто они на ней собираются биться, право слово. — Не серчай, дорогуша. Многим не повезло родиться женщиной... Но я могу это исправить, – Темный щелкнул пальцами, и вмиг в его руке явилась какая-то скляночка. Анна взглянула на нее с сомнением и даже брезгливостью. — Я не хочу попадать туда незаслуженно. — Незаслуженно? – Темный мгновенно переместился за ее плечо и, почти прильнув к ее окованному железом телу, заговорщически зашептал: – Ты убила достаточное количество чудовищ, дорогуша, а о твоей отваге складывают легенды... а уж какие стихи ты пишешь на досуге! Ты более чем достойна места за Круглым столом, уж поверь мне... — Я либо стану выдающейся женщиной, которую приняли туда как особое исключение, либо как-нибудь проживу без Камелота. Остальное – мелко, – решительно возразила Анна, и последнее ее резкое слово больно укололо Румпельштильцхена. — А знаешь, ты права, – он вновь материализовался перед ней и в ярости со всего размаху разбил склянку об пол, – Ты дважды права, дорогуша!.. И, если бы ты согласилась на эту сделку, я бы в качестве оплаты забрал бы у тебя язык. Да, язык, – он приблизился к ней вплотную, говоря гневно и страстно, почти наслаждаясь тем, как у Анны загорелись малиной щеки, – Потому что ты должна молчать, навечно молчать о том, каким ты меня видела! «О, великий Темный... А ведь знаете, его когда-то буквально втаптывал в лужу какой-то деревенщина!», – покривлялся он, и истерический смех прокатился по замку. Анна наблюдала за Румпельштильцхеном с затаенной грустью. — Благодаря своей магии ты знаешь, чем я занимаюсь последние годы, – сказала она сухо, – Неужели ты не можешь узнать, что я никогда не разносила грязных подробностей о твоем прошлом? — Возможно, дорогуша, и я бы поблагодарил тебя за это, однако не хочу, много чести, – Темный широко улыбнулся и сел на край своего стола, – Но я не могу быть спокоен, пока по земле ходит живой очевидец... тех событий. — Но ведь раньше... – начала было Анна, но Темный сделал властный жест пальцами, словно собрал ее губы в щепоть, и снисходительно пояснил: — Того наивного запуганного деревенщины, который вздрагивал, стоило лишь тебе коснуться рукояти твоего меча, и который от робости каменел под тобой на сеновале, больше нет. И он никогда не вернется. Он мертв, мой Рыцарь, смирись. Но у тебя все еще шанс найти новую «музу». Анна с длинным металлическим шорохом убрала меч в ножны. Выбившаяся прядь волос прилипла к ее потному лбу. — Не верю, – выдавила она наконец. Румпельштильцхен подскочил – скорее для эффектности, чем от искреннего удивления. — Да? И почему же, позволь спросить? Потому, что он жив в твоей памяти? – он картинно закатил глаза, сделав «возвышенный» жест руками. Анна покачала головой: — Он жив, Темный, и он везде. Он отгрохал себе здоровенный замок, пытаясь забыть о своей лачуге. Он отдалился от всех людей, чтоб чувствовать себя в безопасности. Он повесил тяжелые бархатные портьеры и заполнил буфет восточным фарфором, чтоб насмеяться над преодаленной бедностью. Он сидит у нового прядильного колеса, не привыкший к свободе рук от работы. Все это делал и делает тот «деревенщина» со сложным именем Румпельштильцхен, а не какой-то там Темный маг. — Интересная идея, дорогуша, – только и смог сказать Темный, чувствуя, как холодный ужас сжимает его горло, но ни на секунду не прекратил улыбаться. Анна без приглашения села на стул за длинным столом, на краю которого примостился волшебник, и с грохотом положила на лакированную древесину свой оцарапанный шлем. И ведь пробить металл магией – вовсе не великое дело, а потом достать сердце, сжать его в руке, превратить в прах... — А что еще сделал этот твой Румпельштильцхен, а, дорогуша? – с фальшивом любопытством спросил Темный, склоняя голову набок, – Может быть, это он с помощью своей магии остановил войну с великанами, убил свою бывшую жену, искалечил тысячи судеб?.. Или это все-таки сделал Темный, м-м? Анна откинулась на спинку стула, сверкнув глазами. — Ты зря разделяешь их. Но, если уж на то пошло... Да, это сделал Темный, но он и пальцем бы не пошевельнул без веления Румпельштильцхена. В ярости Темный взмахнул рукой, и лианы голубоватой магической силы, обхватив Анну, подняли ее в воздух, как блестящее металлическое перышко. — Идиотка! – брызнул он слюной сквозь сжатые зубы, – Ты ничего не поняла! Я – Темный, я – воплощенное зло! Анна взглянула вниз, насколько позволяли доспехи, и, оценивая степень контроля над собственным телом в таком положении, пошевелила ногами. — Ты счастлив? – спросила просто, и Румпельштильцхену подумалось, что сейчас, вероятно, ему плохо станет – то ли в буквальном, то ли в переносном смысле. Оставив Анну висеть, он согнулся, схватился за колени и засмеялся столь натянуто и истерично, что звук этот вовсе не походил на смех. В мире существовали миллиарды слов... из всех из них гостья решила скомпоновать и выдать с вопросительной интонацией именно эти два. Поразительно. — Счастлив?! Ах-ха-ха! Счастлив?.. Да ты в бреду, дорогуша, – немного совладав с собой, он сделал изящный жест рукой, опуская Анну чуть ниже, но не решившись расковать ее совсем. Метнувшись в один конец зала, в другой, протерев рукавом и без того не пыльный шкаф и бессмысленно переставив там пару склянок, Темный наконец снова приблизился к Анне: — И ты... Не боишься меня? – получив в ответ слегка поднятые брови, которые, очевидно, заменяли отрицательный кивок, он нервозно хихикнул: – Ты точно в бреду, дорогуша. Ты пришла в замок самого могущественного темного колдуна всех королевств, обитель чудовища, абсолютного зла, пришла своей волей, зная, что я вряд ли обрадуюсь визиту человека из своего прошлого... — А, тоесть «абсолютное зло» и «чудовище» – это ты про себя? – уточнила Анна тоном прилежной ученицы, с некоторым затруднением понимающей новый урок. Румпельштильцхен пару секунд соображал, какую бы маску надеть: презрения, насмешки, безразличия, гнева, но в конечном итоге только устало махнул рукой: — Ты идиотка, дорогуша. Вероятно, тебя в последнее время часто били копьем прямо по шлему, – сказал он с издёвкой, но в его голосе прозвучали едва слышные нотки измотанности и даже примирения, – Да, я чудовище. Да, я зло. Я Темный, дорогуша. И эта тьма меня поглощает... Последние слова Румпельштильцхен сказал едва слышно. Анна, висящая в воздухе, сжатая магией, вела себя так, будто ничего необычного не происходило; только ее лицо стало вдруг тоже усталым и задумчивым. — А что такое для тебя тьма? – спросила она после минуты молчания, и отвернувшийся маг вздрогнул всем телом. — Тьма?.. — Да, тьма. Что ты понимаешь под этим словом? – ее тон сквозил убежденностью в необходимости этого уточнения. Темный невесело усмехнулся. — Что ж, я скажу тебе. Тьма... Это пустота, дорогуша. Страшная, жуткая пустота. — Все? — Да. Ты удовлетворена? – он обернулся и хотел было опустить гостью на пол, но следующие ее слова почему-то заставили его обождать с этим. Словно из одного вопроса вполне закономерно проистекал другой, Анна уверенно продолжила: — А где, по-твоему, находится мир? Темный покачал головой. — Боюсь, дорогуша, необразованный человек, уверенный, что земля стоит на трех китах, не поймет того, что я могу ответить. — Не важно, киты, слоны или тараканы, – Анна сморщилась и хотела махнуть рукой, но по понятным причинам это ей не удалось, – Пусть будут хоть черти, мне наплевать. Важно другое. Вот эта вот вся система, не важно, какая – она где? Темный открыл и закрыл рот. Суть вопроса Анны стала ему вдруг понятна. Обойдя висящего в воздухе Рыцаря три раза, он наконец ответил: — Думаю, это материя или не материя, которая выше нашего понимания, дорогуша. — Может быть, пустота? – услужливо предположила Анна. — Может быть... – кивнул Темный. Лишь через пару минут он понял, к чему его направляли; хитро улыбнувшись, он погрозил пальцем: — Тоесть, ты намекаешь, что весь мир погружен во тьму, тоесть пустоту? — Почти. Понимаешь ли, пустота... – Анна заговорила столь увлеченно, что Румпельштильцхен, поняв, что висение в воздухе нисколько ее не мучает, милостиво опустил ее на пол. Прислонившись к столу, наконец оказавшаяся на ногах Анна невозмутимо продолжила: – Пустота – это та конечная точка, к которой ты придешь, если будешь рассуждать о природе абсолютно любой вещи. — Тебя точно сильно огрели копьем на турнире, дорогуша... — Я просто часто оказываюсь то в долгой одинокой дороге, то на границе со смертью... Так вот. Когда ты говоришь, что поглощён тьмой, ты имеешь ввиду, что поглащен пустотой, но раз пустота, как мы с тобой догадались, это вместилище мира, то ты ничем не отделен от мира. Понимаешь? — Почти, – Румпельштильцхен оперся на стол, – Что же, и зло, по-твоему, пустота? — Разумеется. — И мир?.. — И мир. — А чем же заполнить эту пустоту, дорогуша? – Темный, кажется, снова скорее забавлялся, чем всерьез внимал. Но Анна, хоть отчасти и понимала это, не сдавалась. — Зачем ее заполнять? Это же не сундук. Это пустота, понимаешь? Если ее и можно заполнить, то она перестанет быть таковой, и тогда миру конец. Ведь не будет пустоты, чтоб его вмещать. — А как же... свет, добро? – он нарочито поморщился. Анна с лязганьем железа повела плечами. — И снова ты зря разделяешь понятия. Свет – не антоним пустоты, так же как и Румпельштильцхен – не... — Хватит, – сказал вдруг Темный шипящим шепотом, – Убирайся. Она с готовностью (будто ждала, что ее выгонят еще реплик семь назад, а теперь была крайне рада запоздалости выдворения) подхватила со стола свой шлем и уверенно загремела к выходу, безбожно царапая паркет. У двери Рыцарь вдруг остановилась и, с улыбкой глядя на побледневшего от ярости Темного, объявила с непонятным весельем: — Будь хоть Темным, хоть Светлым... хоть даже Коричневым. Я буду любить тебя только крепче. Еще крепче.

***

— Но дело в том, что пожар был... подставой, – выдохнула в микрофон Эмма Свон, и общий вздох, похожий на вздох ужаса, разнесся по залу. Такого заявления от новоявленной героини во время выборов шерифа точно никто не ожидал. Эмма продолжила, почти не скрывая собственного подавленного настроения, – Мистер Голд вызвался помочь мне в гонке, но я понятия не имела, что он устроит пожар. Теперь все взгляды оказались прикованы к Голду. Тот, коротко вздохнув, опустил голову, выглядя крайне смущенным, даже немного пристыженным. — Улик против него нет, но... Это он, – продолжила Эмма. И тон ее голоса, и язык тела, и гримассы лица отражали тяжкую борьбу с собой, – И самое ужасное в этой истории то, что вы приняли ее... за чистую монету. Такая победа мне не нужна. Голд поднялся на ноги. Стукнула об пол трость. Он собирался было развернуться, когда с места вдруг встал еще один человек – молодая женщина со шрамом на подбородке, русые волосы которой были заплетены в косу. Нисколько не стесняясь, она заговорила громко, уверенно и, если не подбирать красивых слов, нагло: — И вы, господа, так просто поверите приезжей? Вот так вот, из-за грустных глаз, без всяких доказательств? Я поражаюсь, господа. Где ваше критическое мышление? Голд застыл на полушаге. Его плечи невольно дрогнули, голова приподнялась. — Мисс Анна Линель!.. – громко шикнула на женщину мэр, но это, кажется, только подзадорило непрошенную ораторшу: не прекращая говорить, она вышла из зрительского ряда и прямым ходом направилась к трибуне. — Юриспруденция, конечно, не моя специальность, но где-то слыхала я краем уха, что за безосновательные обвинения, да еще и присутствии стольких лиц, нужно отвечать в соответствии с законом. Или не все кандидаты в шерифы знают законы? — Я отвечаю за свои слова, я полностью уверена, что... – краснея, забормотала Эмма, но Анна уверенно оттолкнула ее от конторки и гаркнула в микрофон: — Слушайте все! Эмма Свон спровоцировала ураган в Техасе. Богом клянусь! Улик у меня нет, но вы должны мне поверить, ведь я говорю это с грустным лицом и заикаясь!.. – она явно собиралась сказать еще что-то, однако Реджина беззастенчиво подцепила ее под локоть и силой стащила с трибуны. Окинув горящим взглядом зал, Анна не обнаружила Голда и, сразу как-то обмякнув, своей волей направилась к выходу, забыв от волнения забрать свою оставшуюся на стуле сумку.

***

Свежеоткрывшуюся библиотеку жители Сторибрука не жаловали. Да, сперва ее посещали Руби, Белоснежка, Бабушка и еще несколько человек, не совсем равнодушных к Белль, но они брали либо журналы, либо вовсе ничего, а потом и приходить почти перестали. После падения заклятья у всех появились тысячи глубоко личных забот, с которыми не помог бы разобраться ни Рэй Бредбери, ни Оскар Уайльд; Белль это понимала, понимала особенно четко, прикрывая глаза и видя разлетные брови и зеленые глаза своего возлюбленного; мысли ее вновь и вновь одолевали тяжкие моральные диллемы. И каково же было ее удивление, когда однажды, в очередной день сдержанной городской паники, в книжные владения вдруг вошла действительно по-рыцарски спокойная Анна и спросила: — Извините, у вас случайно нет «Дона Кихота Ламанчского»? Но только совершенно полного, без цензуры и сокращений. Белль приветливо улыбнулась, хотя улыбаться ей не хотелось. — Конечно. Одну минуточку, – она углубилась в книжный лабиринт и без особого труда нашла довольно старую, еще с обклеенной тканью обложкой, книгу. Шлепнув ее, тяжелую, на стол выдачи перед Анной, Белль не удержалась и спросила, слегка забавляясь: — Рыцарь не читала «Дона Кихота»? — Почему же? – Анна подняла брови, – Читала. Но довольно давно. Теперь помню только обрывками. Пару чужих историй, финал и... Это точно версия без сокращений? — Точно, – заверила Белль, на всякий случай все же открыв первую страницу книги и бегло проглядев информацию об издании. Взяв под мышку книгу, Анна тяжелым шагом прошла к выходу и уже протянула свободную руку к двери, когда Белль наконец набралась смелости сказать: — Подождите! Нам надо поговорить. Анна медленно обернулась. Весь ее облик: сжавшиеся кулаки, вздрогнувшие выбившиеся из косы волосы, светотени на юном, но усталом лице, словно спрашивали: «О чем нам говорить?». И Белль, нервно теребя юбку, дала ответ на этот невысказанный вопрос. — О Голде. Тоесть о Румпельштильцхене. Тоесть о... О твоей Прекрасной Даме. — Если ты мне хочешь прозрачно намекнуть, что он и твоя «дама» тоже, то, поверь, я осведомлена, – Анна презрительно усмехнулась, но все же сделала шаг в направлении Белль. Та нервно облизнула вмиг высохшие губы. — Нет, я... Я, наверное, хотела попросить у тебя прощения. За то, что было там, в сказочном мире. — А если я не прощу? – странная улыбка явно против воли изогнула Анне губы. Белль нахмурилась: такого она действительно не ожидала. — Я... попрошу еще раз. И еще раз. Сколько потребуется. — Не надо, – Анна вновь подошла вплотную к столику выдачи и положила на него тяжелую книгу, – Подумай логически. Если бы я действительно тебя не простила, ты бы тут целиком, тоесть полным комплектом голова плюс тело, не стояла бы. Анна хрипло и тихо рассмеялась, так, словно собственная шутка в действительности нисколько не веселила ее, и Белль передернуло. — Нет. Ты не трогаешь меня потому, что я дорога́ Румпельштильцхену. Ты меня воспринимаешь, будто я... – она осеклась. — Будто ты – его любимая ваза, – спокойно продолжила мысль Анна, – Ты это хотела сказать, что-то про предмет, да? Но это не так. Ты – его выбор. Я должна уважать это. Уважать выбор, а не бояться своими действиями отвратить от себя. Это предполагает большую осознанность, понимаешь? Белль кивнула. Кажется, она действительно понимала. Анна тяжелым жестом положила на книгу хрупкую ладонь: — Больше ничего мне не хотела сказать? — Да. Тоесть нет, – Белль зачем-то внимательно разглядывала потёртые буквы на обложке, составляющие «Мигель де Сервантес», – Я хотела сказать... про Дракона, – и она смело подняла глаза, пытаясь перехватить взгляд Анны, защищенный стеклами очков; не получилось. — А что с Драконом? Он сыт, он жиреет ни по дням, а по часам... Скоро от таких хороших условий содержания новую голову себе отрастит, – сказала Анна неуместно весело. Белль замотала головой, слегка повысив голос, и он зазвенел меж мягких книжных полок: — Нет, нет, ты ошибаешься! Я пытаюсь помочь Румпельштильцхену. Как ты. У нас одна цель, признай это. Я тоже пытаюсь победить Дракона, ту личность Темного, которая держит Румпеля в плену, и... — Нет, – резко перебила ее Анна, на секунду обнажив неровные зубы, – Ты хотя бы слышишь, что ты говоришь? Хочешь «помочь» Румпельштильцхену ценой уничтожения его личности? — Не его личности, а зла, которое им овладело! — Нет никакого зла! – вдруг сорвалась на крик Анна, и Белль мгновенно съежилась и как-то обмякла, – «Дракон» Румпельштильцхена – не персонализированное «зло», не личность Темного мага, а то, что стоит за его действиями! Его моральные травмы, оставившие шрамы на его душе, вынуждающие действовать так, как он действует, и никак иначе! Вот что держит его в плену – покалеченное подсознательное, которое теперь изо всех сил старается сохранить хоть что-то, маленькую часть души, по которой люди еще не потоптались грязными сапогами! – Белль открыла было рот, но Рыцарь хлопнула ладонью по столу: – Ша! Я говорю!.. А ты, именно ты, полюбившая не Прекрасную Даму, а свой потенциальный «подвиг», ты продолжаешь кормить этого дракона! Ты говоришь: «Ты трус», ты говоришь: «Ты не изменился», ты разворачиваешься и уходишь! И каждое твое слово – большой кусок мяса для Дракона. Ты откармливаешь его, надеясь, что, если после этого ты все-таки однажды снесешь Дракону голову, твой подвиг будет выглядеть еще внушительнее. Ты... – Анна задохнулась, голос ее предательски дрогнул, – ...ты в конечном итоге сделаешь так, что за разжиревшим Драконом не будет видно замка с Румпельштильцхеном. И ни у кого не будет даже шанса его увидеть и спасти.

***

— А куда ты меня везешь? — Ты уже четвертый раз спрашиваешь. — А ты четверый раз не отвечаешь. Анна снова повернула голову, чуть не столкнувшись носом с Белль, боязливо обнимавшей ее за то, что под доспехами было талией. Белый конь ступал по дороге неспеша. Оценивающе осмотрев лицо Белль, Рыцарь снова устремила взор на дорогу. — Румпельштильцхен говорил, что ты умная, много книжек читаешь. Что-то я пока особого ума не вижу, – снисходительно заметила наконец Анна, и Белль оскорбленно задохнулась, но вслух возмущаться не стала. Во-первых, как-то глупо было придираться к речи женщины, которая, переступив бездыханные тела стражников и разбив замок, спасла ее из плена Злой Королевы, а во-вторых, гораздо больше нелестного замечания об ее интеллекте Белль заинтриговало другое. — Значит, ты знаешь имя Темного? – и, не получив ответа на этот очевидно бессмысленный вопрос, с нескрываемым любопытством продолжила: – Откуда ты его знаешь? Вы были знакомы с ним до проклятья? — Знаешь, что нам говорил про банальные вопросы старшо́й, когда я в армии служила? – усмехнулась Анна, – Банальный вопрос – ана... Хотя нет, тебе это не надо. — Эх ты, а еще Рыцарь, – почти ласково подшутила Белль, положив голову на ее железное плечо, чувствуя себя странно защищенно и уютно, несмотря на неприветливость спасительницы. Рыцарь сдвинула брови; пальцы ее отчего-то крепко сжали поводья. — Свой запас благородства я израсходовала в тот момент, когда тащила тебя к выходу из темницы, уже почти слыша брань Реджины за спиной. Так что уймись, дай мне немного отдыха, я буду молчать. Белль понимающе кивнула и попыталась отвлечься на окружающие пейзажи. Весна окутала горы дымкой зелени, некоторые поля были совершенно желтыми от одуванчиков и мать-и-мачехи, а деревья, изгибаясь, демонстрировали первые хрупкие цветы. Правда, не так-то просто было забыть обо всем тварном, когда тебя везли из плена Злой Королевы неведомо куда. Впрочем, судя по тому, что Белль успела узнать от Анны, и по изменениям окружающего ландшафта, путь они, скорее всего, держали к замку Румпельштильцхена, однако точно этого утверждать было нельзя. Это Белль радовало и не радовало: с одной стороны, бесконечно приятно было хоть на несколько часов вдохнуть свободу, не менее приятно было осозновать, что ради тебя рисковали жизнью, но, с другой стороны, из одного плена она направлялась в другой, пусть и добровольный, да и жизнью ради нее рисковал не возлюбленный, а какая-то солдафонка в железе. — У меня живот болит, – не выдержала Белль часа через полтора, когда солнце уже неумолимо покатилось вниз, намекая на то, что неплохо бы сделать привал и чего-нибудь съесть. Но Рыцарь, очевидно, совершенно не понимала намеков: — Бывает. А у меня вот душа болит. Мне больнее, чем тебе. — Почему? – Белль озабоченно перегнулась через ее плечо, пытаясь заглянуть ей в лицо. Анна резко опустила забрало шлема. Но Белль, устав молчать, не собираясь униматься: – Почему душа болит?.. Разве у тебя нет... ну, так скажем, Прекрасной Дамы, как у всех рыцарей? Чтоб ты о ней думала, когда уставала от подвигов, и улыбалась. Нужного эффекта Белль добилась: кажется, меж щелями в металле действительно зажглась сдержанная улыбка. — Не о ней, а о нем, – назидательно произнесла Анна, – Но я согласна называть его «Прекрасная Дама». Все прекрасное в нем уже есть, а что еще надо? — Ух ты... – Белль нерешительно усмехнулась, – И как? Он... благосклонен к тебе? — Когда как. Сейчас привезу ему подарок – надеюсь, будет благосклонен, – Анна глубоко вздохнула, зашуршав латами, и замолкла до позднего вечера, когда меж скал и огней явились вдруг очертания замка Темного. Белль, ощущая истому и боль во всех костях, еле-еле слезла с лошади. Увидев, как Анна, сорвав с себя плащ, кидает его на скользкие от туманной росы камни перед главными дверями, Белль уже почти ступила на него, мысленно принося Анне извинения за мысленное же поименование ее «солдафонкой», когда вдруг поняла: этот воистину рыцарский жест был не в ее сторону. На плащ уверенно и изящно ступил Румпельштильцхен. — Здравствуй, дорогуша, давно не видел тебя. А с тобой... – и вдруг он осекся, разглядев в полумраке, меж плящущего света факелов, лицо Белль. — Реджина взяла в заложники твою новую зазнобу. В ловушку вроде какую-то заманить тебя пыталась. А я как раз думаю: что-то мне жить надаело, дай-ка в замок Злой Королевы съезжу, по темнице погуляю... – лениво пояснила Анна. Кажется, будь в латах карманы, она бы небрежно сунула туда руки, добавив как можно больше напускного безразличия. — Привет, Румпельштильцхен, – Белль смущенно улыбнулась. Темный, словно не веря своим глазам, подошел к ней вплотную, подцепил ледяными пальцами подбородок, придирчиво разглядывая ее лицо, словно боялся, что ему могут подсунуть подделку. — Белль... – выдохнул он наконец облегчённо и радостно, после чего повернулся вдруг к Анне, которая в тот момент отчаянно делала вид, будто крайне заинтересована своими перчатками, и спросил уже вовсе другим тоном: — Что ты хочешь за нее? — Да ничего, – она попыталась пожать плечами, – Я же Рыцарь, а не купец. Румпельштильцхен, явно ожидая подвоха, недобро улыбнулся. — Ты сражалась, ты рисковала жизнью... просто так? — Я надеялась, что теперь ты будешь хоть немного счастлив. Если мне не дано самой победить Дракона, то, может быть, нежные руки этого милого создания сделают это за меня... – Анна то ли хихикнула, то ли всхлипнула. — Ни за что не поверю, что влюбленная женщина привезла предмету сердца своего собственную соперницу, да еще и живой, дорогуша, – издевательски скривился Темный. Анна отошла на пару шагов и, словно пытаясь себя утешить, приобняла за шею своего белого коня. Голос ее, однако, звучал почти спокойно. — Во-первых, я не женщина. Я Рыцарь. Вот она – женщина, она носит платья, мило улыбается, очаровательно хлопает ресницами и ждет спасения. Во-вторых, ну какая же она мне соперница? Она, наверное, даже и копье не удержит. Темный на минуту задумался, или, по крайней мере, изобразил задумчивость. — Ладно, спишем эту дурость на контузию, дорогуша, – мурлыкнул наконец, – Но, думаю, раз мотивация твоя была столь благородна, я могу попросить тебя о еще одном, последнем одолжении. — Не приезжать больше в твой замок? – с готовностью предположила Анна, но Темный хитро покачал указательным пальцем. — Нет, дорогуша. Приезжай сколько угодно, если сможешь. Только сдай оружие. — Оружие? — Да. Меч. Отдай его, – и, увидев ее колебания, добавил иронично: – Видишь ли, я без него не буду достаточно счастлив. Старый меч упал на испачканный плащ. За ним полетели ножны, расшитые золотой нитью. А потом грохнуло железо, высекая едва заметные искры во мраке, и раздался удаляющийся топот копыт. В восстановившейся ночной тишине Румпельштильцхен снова взглянул на Белль, смущенно переступившую с ноги на ногу, и попытался улыбнуться. Не вышло. Очаровательный трофей с зарумянившимися щеками, в мятом платье, чужой трофей, не радовал его.

***

Генри, будто реинкарнация одного знаменитого императора, делал сразу четыре дела: сидел на скамейке, листал книгу, ел яблоко и качал ногой. Анна Линель, размахивая в так шагам руками, в одной из которых был жарко зажат букет цветов, подошла к его скамейке. — Привет, – сказала слегка измотанно, но дружелюбно, – Можно присесть? Генри кивнул, разжевывая яблоко. Когда Анна опустилась рядом, по-мужски разведя ноги и облокотившись на собственные колени, будто ей трудно было держать спину прямо, Генри наконец проглотил и уточнил, на всякий случай прикрыв книгу: — А что ты такая грустная? — Я не грустная, я уставшая, – неохотно соврала Анна, – А ты чего тут сидишь, мерзнешь? — Тоже «устал», – пожал плечами Генри, и Анна усмехнулась, всем своим видом как бы говоря: «Я поняла твою шутку». Поерзав на скамейке и поправив шарф – действительно, уже было довольно прохладно – Генри предпринял ещё одну попытку: — А все-таки, кто тебя расстроил? Анна откинулась на спинку лавки и, как-то отчаянно улыбнувшись, патетично процитировала: – О, горе мне, горе! Не упал еще в землю жёлудь, что станет могучим дубом, что пойдёт на зыбкую люльку, что будет качать ребенка, что станет потом мужчиной, который меня полюбит... О, горе мне, горе! — Значит, мистер Голд, да? – Генри сочувственно вздохнул. Анна передернула плечами и неубедительно возразила: — Нет... Почему обязательно он? Он что, единственный мужчина в городе? — Для тебя – да, – Генри тихо рассмеялся, даже не подумав об уместности такой реакции, но не обидчивая по природе своей Анна рассмеялась с ним вместе, – Помнишь, как ты бросилась защищать его от Эммы, когда она «напала» на него на выборах шерифа? — Неплохая речь была, да? – Анна гордо дернула плечом, – Конфликты освежают. Хотя, знаешь... после сегодняшнего я снова думаю: может, мне стоит научиться быть женщиной?.. Печально мне. Нигде мне нет места. — Но все ведь не так плохо, да? Он подарил тебе цветы, – Генри кивнул на букет, который Анна все ещё теребила в руках, но та только прерывисто вздохнула: — Это я́ ему хотела подарить, а он не взял... Знаешь, Генри, а возьми ты. Мамке подаришь, она обрадуется. Генри послушно принял букет. Мысль о том, что странные оранжевые цветы, предназначавшиеся Голду, будут стоять у него дома, почему-то слегка развлекала.

***

Заметив, как взгляд Анны жадно остановился на его шее, приоткрытой расстегнутыми пуговицами рубашки, мистер Голд безжалостно застегнулся и удавочно затянул галстук. Ответ на невысказанный вопрос тоже был понятен без слов. Румпельштильцхен думал двадцать восемь лет и, сверх того, еще четыре дня после разрушения заклятья, и его решение – хорошее ли, плохое ли – оказалось явно не в пользу Рыцаря. — Я выбираю ту, которая кормит Дракона, – сказал он без тени привычной издевки. Пространства для недопонимая не должно остаться, в этом были уверены оба. Анна почувствовала, как кровь похолодела в ее жилах, а сердце оглушительно застучало в ушах. Ей захотелось даже упасть, и она с непонятным удивлением подумала, что сильно ошибалась, когда предполагала, будто бы второй раз отказ получить не так уж и больно. Впрочем, сейчас, по крайней мере, рядом не стояла Белль, и никто не распространял флюиды женственности и аромат колокольчиков, а сам Румпельштильцхен не пытался издеваться. Наоборот. Он продолжил совершенно искренне: — Ты наивна и чистосердечна. Не отрицай этого. Ты хочешь победить моего Дракона, починить поломанные механизмы моей души, сделать меня прежним... Не стану говорить, что это невозможно. Не стану также говорить, что тебе может не хватить на это сил или любви ко мне. Сейчас это не играет роли. Просто постарайся понять: ты Рыцарь, и судишь окружающих по себе. Ты хочешь убить Дракона, чтоб спасти Румпельштильцхена, и я верю тебе, – Голд мягко взял ее руку в свою, не понимая, что этим жестом только кратно усиливает боль, – Но ведь найдутся люди, причем немало людей, которые воспользуются убийством Дракона и нагрянут в мою Башню совсем не с добрыми намерениями. А я буду там уже совершенно беззащитен. — Но я ведь не оставлю тебя одного с трупом Дракона!.. — Конечно, не оставишь. Но ты ведь не думаешь, что выйдешь из этой битвы без ранений, верно? Ты ослабнешь, тебе понадобится отдых, а они... Именно поэтому я выбираю Дракона, живого и здорового, и девушку, которая будет полировать его чешую. Он защитит меня, придаст мне сил. Что́ я такое без Дракона?.. У Анны задрожал подбородок. Опустив глаза, она увидела кончик трости и обувь Румпельштильцхена, которые теперь видеть совершенно не хотела. — Что ж, – произнесла она медленно, и голос зазвучал чисто, без обыкновенной для нее грубости и хрипотцы, – Никого нельзя спасти против воли. Если я насильно выдерну тебя из твоей башни, то я буду уже не Рыцарем, а разбойником. Слеза пробежала по ее щеке, и Румпельштильцхен вытер ее согнутым пальцем. «Неужели она сняла доспехи?» – подумал он без всякого удовольствия.

***

В тот день, когда гномы опытным путем выяснили, что после выхода за территорию Сторибрука происходит потеря памяти и, следовательно, смерть личности как сказочного персонажа, в городе вновь началась паника. Жители почти инстиктивно скучились в центре городка, подальше от страшной границы – лишь бы ничего не вышло! – и один только Генри, подзабытый как обеими матерями, так и новообретенными бабушкой с дедушкой, вооружившись книгой со сказками, палкой и термосом с чаем, храбро отправился исследовать границу. Сперва он ткнул невидимую силовую «пленку» палкой. Палка не рассыпалась в прах и даже не загорелась, а только уперлась во что-то невидимое и упругое, скромно засиявшее сиреневым светом. Генри отложил палку и, призадумавшись, хотел было плеснуть на магическую изгородь горячего чая из термоса («Интересно, а поцелуй истинной любви работает, когда дело касается такой вот штуки?» – пытливо подумал он при этом), когда вдруг услышал шаги за спиной. Испуганно обернувшись, мальчик ожидал увидеть Голда, Королеву Реджину или еще кого-нибудь страшного, но увидел только Анну-Рыцаря, небывало легкой походкой напрявляющуюся прямо к знаку с надписью «Сторибрук». — Подожди! – Генри уронил термос и подбежал к Анне. Схватившись за край ее куртки, он горячо затараторил: – Ты что, не знаешь? Принц объявил сегодня. Если пересечь границу Сторибрука, то ты сразу забудешь, кто такая есть! Как до падения заклятья, понимаешь? — Да? – переспросила Анна с деланным удивлением, состроив потешную гримассу, и только тогда Генри заметил, что за спиной у Рыцаря был плотно набитый походный рюкзак, – А, может, я хочу, чтоб все снова вернулось на круги своя? Может, я хочу забыть, что я – Рыцарь? — Нет! Подожди! – Генри крепче вцепился в ее куртку, хотя Анна вроде и не порывалась уйти прямо сиюсекундно, – Ты что, вот так просто сдашься? Разве Рыцари сдаются? — Так в том-то и дело. Есть такая поговорка: если лошадь сдохла – слезь. Быть рыцарем – это не значит стучаться лбом в стену до посинения, да и... может быть, мне надоело быть Рыцарем? Она смотрела на Генри грустно и устало, и у него почему-то защипало в носу. — А как же сказка? Кто тогда победит Дракона? – проговорил он, изо всех сил стараясь казаться если уж не спокойным, то хотя бы просто слегка взволнованным. Анна ухмыльнулась. — Драконам тоже хочется жить, Генри. Ты когда-нибудь думал об этом? Генри, поджав губы, отчаянно замотал головой. Анна постояла, глядя куда-то вдаль, на вековые ели и гладкий асфальт дороги, и левое нижнее веко ее едва заметно трепетало. Затем, аккуратно разжав пальцы Генри, она освободила край своей куртки и сказала почти весело: — Не переживай насчет моей памяти. Вот посуди сам: если у тебя есть лишние воспоминания, ты постоянно прокручиваешь их в голове и от этого начинаешь впадать в меланхолию и философию. А кому, извините, все это нужно?.. С прошлым надо обходиться, как с персиком: мякоть съедать, а кость выкидывать. «Мякоть» я оставила здесь, – она торжественно вынула из нагрудного кармана сложенный в несколько раз лист бумаги и почти сразу же опустила его обратно. Генри грустно проследил за ее движениями. — Ты найдешь новую Прекрасную Даму? – спросил почти смиренно. — Возможно. Не в этом дело... – Анна на пару мгновений сдвинула брови, – На самом деле, это не важно, если помнить, что все в мире суть пустота... Прощай, Генри. — Прощай, Рыцарь. Думаю, Дракон и Дама будут скучать по тебе. Да и я тоже, – Генри ободряюще улыбнулся. Крепко пожав на прощание его детскую руку, Анна по-солдатски развернулась на пятках и сделала один широкий и решительный шаг вперед, за плотную магическую границу.

***

Трубил рог, а с неба сыпался первый мелкий снег. За лысыми кустами губы новобранца впивались в губы дезертира; Румпельштильцхен чувствовал, как его кожу царапает корка, затянувшая рану на подбородке Анны, и мстительно царапал ее небритой щетиной. — Пора, – быстро сказала Анна, едва не задохнувшись, когда они разорвали поцелуй. Румпельштильцхен почувствовал ее вмиг потеплевшие ладони на своих худых щеках. Из косы Анны выбилась едва ли не половина волос; они задорно кучерявились во влажном воздухе. Прищуренные от радости зеленые глаза заглядывали прямо туда, где, как предполагал Румпельштильцхен, могла быть его душа. Было радостно и немножко страшно. — Прощай, – наконец шепнул он, – Прощай навсегда... — Ты не поедешь? – Анна отпустила его лицо, но восторг в ней не угас, – Соглашайся! Не хочешь меня с войны ждать? К чертям, не поеду я на эту войну! Рог протрубил снова. Зазвенели шпоры под солдатскую ругань, заржали лошади. Анна быстро обернулась. — Ну же! Еще минута. Мы горы свернем за минуту! Вон там, – она махнула рукой в сторону довольно приметного дерева, под которым, за сетью сухих ветвей, переминался в нетерпении уже оседланный белый конь, – И лошадь, и пожитки кое-какие. Деньги есть, мать в дорогу дала. Сядем, я пришпорю – только они нас и видели! Даже догонять не станут, кому мы нужны! Ну? И слова, и запах подмороженных гнилых листьев, и отдаленные крики совершенно опьянили Румпельштильцхена. — Ты предлагаешь... предлагаешь мне уехать с тобой? – словно со стороны услышал он свой голос. Анна радостно рассмеялась, разводя руками, будто весь мир теперь был в ее – нет, в их – власти. — А ты думал, я шучу, когда говорю, что посажу тебя на коня да и увезу неведомо куда? Снова вдруг бросившись к нему, она подарила Румпельштильцхену поцелуй такой силы, что с внутренней стороны губы его в кровь разбились о зубы. — Нет, нет... – будто в бреду зашептал он, не замечая, как собственные его руки крепко обняли Анну за талию. — Не поедешь?! — Не могу... – Румпельштильцхен почувствовал, как брови привычно складываются трусливым домиком, а голос дрожит на грани слез, – Я же женат, ты знаешь... — Условности! — Я... Я не могу бросить сына... И в третий раз протрубил рог. Анна вцепилась от волнения Румпельштильцхену в волосы. — Сколько ему лет?.. а, к черту! Не важно! Беги скорее, зови, возьмем его с собой! — Не могу! – слезы брызнули из его глаз с такой силой, что почти не намочили щек. В Анне будто огонек погас; наверное, эти слезы его совсем затушили, даже угольков тлеющих не осталось. Понеслись мимо, ломая ветки и гогоча, всадники. Анна, тяжело дыша, обернулась к призывно заржавшему собственному коню и, вдруг совершенно отпустив Румпельштильцхена, бросилась к животному со всех ног. Едва разбирая дорогу, Румпельштильцхен, игнорируя боль в ноге, поспешил за ней, но нагнал лишь тогда, когда Анна уже взлетела в седло, а конь радостно перебирал ногами, готовый пуститься вскачь. — Я... Я не еду. Прости меня, умоляю, прости! – он вцепился в сбрую, сам не понимая, чего желает больше: чтоб Анна задержалась еще хотя бы на мгновение или чтоб, наоборот, растворилась меж мелких опилок-снежинок как можно скорее. Определенно хотелось только двух вещей: рыдать и выть. Сняв одну перчатку, Анна вновь коснулась щеки Румпельштильцхена, и по всему его телу пробежала дрожь; он тихо заскулил, словно печальный и смиренный взгляд Анны давал на это разрешение. Еще несколько бесценных секунд утекли со взмахами ресниц, растворившись, как первый снег в лужах. Только тогда Анна наконец заставила себя улыбнуться. — Ты только помаши мне вслед платком. А то я боюсь совсем упасть... духом. И жестоко пришпорила белого коня.