Батя на прокачку

Меньше всего, заглянув в магазин после работы, чтобы прикупить продуктов в понемногу пустеющий холодильник, Антон ожидал там же увидеть Арсения — омегу, с которым они встречались около года несколько лет назад, но даже до совместного быта у них так и не дошло. Альфа и сам не знал до конца, почему так вышло. В один момент они поссорились, и он просто не пошёл мириться первым, а Попов из гордости решил более с ним не встречаться. Им тогда было немного за двадцать, глупые дети, подумаешь, но с тех пор Антон так никого и не нашёл. Арсений с его нежным незабудковым запахом и глазами в цвет прочно въелся в сердце, так за шесть лет никакому другому омеге его не уступивший. Они сталкиваются взглядами, и Антон замирает, забыв, как дышать. Он уже хочет было позвать омегу, убедиться, что это не сон и ему не почудилось, как понимает, что вокруг Арсения вьются трое детей — и это вводит в ступор. — Папуль, можно зефирки для какао? — канючит единственная девочка, тонкая и миниатюрная, прижимая к груди плюшевого крольчонка. Её, по всей видимости, братья рядом тоже оглядывают полки, с любопытством высматривая что-нибудь интересное. Странно, Антон не заметил у омеги ни обручального кольца, ни альфьего запаха — только свой собственный. От детей. Неужели?.. — Да, конечно… — отвечает Арсений, не сводя поплывшего взгляда с Шаста, как будто даже и не услышав просьбу дочери. Та улыбается, но со своим маленьким росточком явно не достаёт до нужной полки, хоть и тянется изо всех сил. Антон на автомате берёт большую пачку зефирок и вручает её девочке, та переводит на него взгляд голубых глазок, приоткрыв рот, словно готовая поблагодарить, но замирает в шоке. Шаст растерянно моргает, ничего не понимая. — Папа? — спрашивает вдруг девочка, разразившись плачем. — Ты вернулся? Папа? Вернулся? Мысли в голове сталкиваются, со звоном разбиваясь, пока он смотрит на маленькую омежку, не в силах осознать, что это — его дочь. Что делать, он не знает, но понимает, что стоит подыграть. Арсений определённо что-то им рассказывал, показывал фотографии, раз она его признала — значит, нужно выяснить всё у него. — Тасенька, котёнок… — слабым голосом говорит наконец Арсений, отмерев. Антон переводит на него взгляд и видит в его глазах панику вперемешку с испугом, окончательно убеждаясь, что надо довериться ему. Как прежде. — Папа наверняка хотел сделать нам сюрприз, правда, Антош? Нежное прозвище режет по ушам, но Шаст мгновенно очухивается, включая природного импровизатора. По крайней мере, пытаясь. — Да, да, конечно, звёздочки вы мои, я хотел вам за вкусняшками зайти, а вы тут... — он с трудом подбирает слова, оглядывая второго подошедшего мальчика-омежку, и замечает чуть поодаль замершего альфёнка, свою маленькую копию. — Не надо нам вкусняшек! — начинает плакать вслед за сестрой и мальчонка, имени которого так и не прозвучало. — Мы тебя хотим. От этого его сердце замирает, и в горле образуется ком. — Ну что вы, не плачьте, всё же... Всё хорошо, — воркует он и, опустившись на корточки, притягивает их в объятия. Дети виснут на нём, не желая отпускать, жмутся отчаянно. Они так... соскучились? Так его ждали? — Тась, Тём, — зовёт малышей Арсений, — вы не устали, милые? Нам уже пора домой. Антош, ты… пойдёшь с нами или у тебя были ещё какие-то дела? — уточняет неуверенно, и Антон буквально слышит мольбу согласиться, не противиться, чтобы не ломать детям их маленькое чудо. Шаст и не собирался. Благо завтра суббота, и можно будет спокойно во всём разобраться. Тася, вцепившись в него, мотает головой, Тёма же трёт глазки. Устали, это видно; Антон целует обоих в макушки. — Конечно, вместе сейчас пойдём домой, как иначе? — говорит он, прижимая к себе малышей, и почти физически чувствует, как Арсений расслабляется. — Какие у меня могут быть дела? Я по вам безумно соскучился. Он растерян, но даже сейчас он, по сути, не врёт. Он скучал по Арсению, ждал, что тот выйдет на связь, но годы шли, и Шастун смирился, что всё кончено, очень об этом сожалел. Несколько раз он порывался написать сам, но что-то останавливало, какой-то внутренний страх непонятно чего. Сейчас он понимает, что это была совершенная дурость. — Пап? — наконец подаёт голос альфёнок, тоже приблизившись, и Антон видит растерянность в его зелёных глазах, граничащую с неверием. — Тош, ты тоже можешь обнять папу, если хочешь, — подбадривает сына Арсений, и Антон чувствует, как ему становится трудно дышать: мальчишку назвали в честь него. Даже неясно, за какие заслуги, ведь он не был рядом, даже не знал о существовании этих детей. Когда Арс успел забеременеть вообще? Они провели вместе одну течку, омега уверял, что пользуется контрацептивами — дали осечку, получается? Причём сразу тройную. — Да, сынок, это я, — отвечает он мальчику и замечает, как у него тоже блестят глазки от слёз, которые тот упорно сдерживает — видно, что единственный альфа в семье, и ему рано пришлось повзрослеть. — Иди ко мне. И Тоша подбегает, прижимается к груди, схватившись за его кофту, тихо хнычет. Антон лишь гладит его по голове, успокаивая, и постепенно осознаёт, что является отцом этим детям. Они все нуждаются в нём, но готов ли он взять так внезапно свалившуюся на него ответственность? Трое детей — это ведь не шутки. Но и просто уйти, бросить Арсения, обо всём забыв, он тоже не сможет. — Пойдёмте, котятки, уже поздно, успеете ещё наобниматься с папой, — говорит Арс с нервным смешком, пытаясь улыбнуться. Антон замечает слёзы в глазах омеги и, отпустив малышню, встаёт, чтобы переложить свои продукты в тележку Арсения, а его самого заключить в крепкие объятия, тут же увлекая в поцелуй. Пусть их новая встреча произошла так странно, но он невозможно рад. Они обязательно со всем разберутся. Арсений отвечает ему со всем рвением, привычно обняв за шею, и от прикосновения его пальцев по коже разбегаются мурашки. Боже, как ему этого не хватало. — Ну что, звёздочки, сегодня устроим праздник? — спрашивает он у малышни, выпустив омегу из объятий. — Идите, набирайте чего вкусного, что хотите, и домой пойдём. Тележку дальше он катит сам. — Ура! — раздаётся дружный радостный крик малышни, и Антон посмеивается, видя, как они сразу расцвели, перестав хныкать. — Объяснишь всё потом. Откуда я вернулся хоть? — обращается он к Арсению, когда дети убегают вперёд. — С работы на севере. Это всё, что я им говорил. Что ты работаешь далеко-далеко, где нет связи, и... что вернёшься, когда заработаешь достаточно денег, чтобы мы зажили счастливо, — тихо признаётся он, стыдливо пряча взгляд. — Я знаю, что врать им так было неправильно, но я не хотел, чтобы они думали, будто папа их бросил. Я писал им открытки и дарил подарки от твоего имени, Тасин кролик как раз один из них. Я как будто и сам себя убедил, что ты любишь нас, просто вынужден был уехать. Так было проще справляться. Антон слушает его и не верит своим ушам, понимая, какой груз Арсению приходилось нести ради того, чтобы дети не чувствовали себя нелюбимыми и ненужными. Сердце сжимается в груди, но он лишь улыбается подбежавшему Тоше, который забросил в тележку несколько молочных ломтиков. — Господи, Арс… — начинает он, стоит сыну вновь отойти. — Бедные дети, это же… Для них это ведь и правда чудо… И все трое мои? — уточняет он непонятно зачем, потому что и так прекрасно видит, что его, но ему нужно ещё уложить это в голове. Он неожиданно стал отцом троих малышей, которого они, очевидно, знают и любят, как бы крышей не поехать от такой новости. — Да, все трое… все твои, — выдыхает Арсений, и в его голосе вновь слышатся слёзы. — Прости. Прости, пожалуйста, что не сказал ничего. Я боялся твоей реакции, боялся услышать, как ты отказываешься от них. Я бы не выдержал осознания, что ты ненавидишь меня и наших котяток. Антон делает несколько глубоких вздохов. Он хочет обиженно ответить, что никогда бы так не сказал, он же не конченный мудак, и почему вообще Арсений был такого мнения о нём, но вовремя затыкает себя — он не был на месте омеги, который узнал, что забеременел тройней от альфы, который его, по сути, бросил, пусть и не напрямую. Отказавшись мириться, разговаривать Антон первым показал Арсу, что тот ему не нужен. Естественно тот подумал, что это распространяется и на детей. Какой же он идиот, просто феерический. — Пап, пап, а можно тортик? — неожиданно просит Тася, когда они проходят мимо прозрачной витрины-холодильника, и пальчиком указывает на ряды сладостей. — Конечно, Тась, давайте выбирать. — Антон тормозит и, подхватив дочку, поднимает повыше на руки, чтобы ей было лучше видно. — Я тоже хочу посмотреть! — канючит Тёма, зацепив отца за штанину. — И я! — добавляет Тоша. Рассмеявшись, Антон опускается на корточки вновь, второй рукой подхватывает Тёму и просит альфёнка держаться за шею, смыкая руки в кольцо так, чтобы его поддержать. Так они точно не свалятся. — Только быстро выбираем, — предупреждает Шаст, чувствуя, как руки начинают гореть от такой нагрузки, но старательно ждёт. — Скорее, котятки, не играем, папе ведь тяжело, вас аж трое, — слышится из-за спины лёгкий голос Арсения, и это придаёт сил. Определившись всё-таки с выбором тортика, малышня поспешно слезает с его рук и уносится дальше, кажется, к холодильнику с мороженым. Антон же возвращается к омеге и катит тележку дальше. — Арс, я... пойду к вам, уложим детей и поговорим, ладно? — выдыхает он и вытирает побежавшую по щеке Арсения слезинку. — Не переживай так. Арсений за последние годы словно бы и не изменился, разве что глаза стали не такими живыми и яркими — видно, что весь в детях и устаёт. Неудивительно с тремя неугомонными ураганчиками. Антон коротко чмокает его в губы и прижимает к себе, когда к ним подбегают дети с мороженым наперевес. — Папуля, ты плачешь? — спрашивает Тася, взглянув на Арсения. — Почему? Папа ведь больше не далеко-далеко, он теперь с нами. И так Шаст понимает, что слёзы омеги дети видят не впервые, отчего в груди становится лишь тяжелее. — Я просто очень рад, что ваш папа вернулся, котёнок, — нежно отвечает Арсений, взглянув на Антона с такой любовью, что невольно перехватило дыхание. — Передай Тоше с Тёмой, что мы идём на кассу, пусть не теряются. Оплатив покупки на кассе самообслуживания из своего кармана (хоть Арсений и уверял смущённо, что это необязательно), Антон привычно подхватывает тяжёлые пакеты, не дав омеге даже притронуться к ним, и следует за семьёй на выход. На улице уже стемнело, пока они ходили, и детвора чинно шагает рядом, держась за Арсения, но всё расспрашивает отца о его долгих приключениях вдали от дома. Снова приходится выкручиваться. — Пап, а почему ты не приезжал? Тебя совсем-совсем не отпускали? — спрашивает Тася, взглянув на него. — У моей подружки Лизы папа тоже далеко ездит работать, но он приезжает иногда. — Я же говорил, Тасенька, что там, где работал папа, страшная-страшная вьюга всегда, там даже собачьи упряжки замерзают, — включается Арсений, видимо, заметив, как Шасту тяжело отвечать в соответствии с легендой. — А сейчас что, вьюга кончилась? — удивлённо уточняет Тёма, до этого залипавший в трещинки на асфальте. — Я просто очень хотел к вам, вот она и сжалилась, видимо, решила меня отпустить, — отвечает Антон, внутренне напрягаясь: лишь бы не продолжили эту тему. Благо они уже, кажется, подходят к нужному дому. Сам Шаст живёт подальше, в соседнем дворе, и обычно заглядывал в другой магазин, но тот неожиданно закрылся. Судьба, не иначе. В квартиру на втором этаже они поднимаются пешком, Арсений — с полусонными Тасей и Тёмой на руках, пока Тоша упрямо идёт рядом, и Антону даже становится его немного жаль. Тяжело расти с осознанием ответственности со столь раннего возраста, но, с другой стороны, как иначе, когда у тебя брат с сестрой омежки, не такие сильные и выносливые, которым необходима защита и поддержка. У двери Арс спускает детей с рук и отпирает её, пропуская вперёд Антона с пакетами. Тот проходит, за пятки стаскивает кроссовки и находит кухню, небольшую, но уютную, где на столе лежат вязаные подстаканники в виде лягушек и котят, а на плите стоит домашний ужин, которого у Шаста не было уже давно: сам он почти не готовит, а то, что получается, едва ли можно назвать вкусным — максимум съедобным. — Так, котятки, моем ручки, переодеваемся и за стол, — слышится голос Арсения из коридора, а следом Антон чувствует, как тот прижимается сзади, крепко его обняв и носом ткнувшись в шею. И никаких слов не надо, чтобы понять, как сильно он тосковал. — У нас спагетти с фрикадельками на ужин, будешь? — Спрашиваешь ещё, — посмеивается Шаст и накрывает его ладонь своей, нежно поглаживая. — Я тоже очень скучал. С неохотой им приходится отстраниться друг от друга, потому что прибегают дети, и Арсений принимается хлопотать вокруг них всех, вдруг оживившийся. Он аж светится от счастья, и это видно невооружённым глазом — лишние годы, накинутые усталостью, будто растворяются, и Антон вспоминает, что им нет ещё и тридцати обоим. Они так молоды, но обоих успела потрепать жизнь — и опостылевшее одиночество. Едят они под мультики на фоне, но Шаст и не против, может, хоть так в него не полетит больше вопросов — не хочется где-то проколоться и заставлять Арсения объясняться. Ему даже удивительно, как легко он вписался в эту квартиру, в эту семью, словно был недостающим кусочком, который должен был завершить картину. До серьёзного разговора ещё достаточно времени, но Антон уже знает, что скажет: он останется. Не из чувства долга или совестливости, скорее из страшного эгоизма: здесь его любят, хотят его видеть, заботиться о нём. Любить и заботиться в ответ гораздо проще. Особенно учитывая, что Арсения он так до конца и не смог отпустить. Закончив с ужином, тройняшки убегают играть, и омега только встаёт, чтобы убрать грязную посуду, как Антон останавливает его за запястье. — Иди к детям или отдохни. Я сам всё вымою, а на выходных купим посудомойку, ладно? — Антош, да не надо, это же глупости, — отвечает Арс в смущении, но Шаст лишь поднимается на ноги и целует его в висок. — Спасибо. — Это тебе спасибо, — шёпотом на ухо отвечает альфа и, проводив удаляющуюся фигуру взглядом, собирает посуду. Если уж он здесь, то сидеть сиднем, загоняя Арсения, он себе не позволит. Он хочет стать омеге поддержкой и опорой, каменной стеной, за которой будет спокойно и безопасно. Пусть занимается малышнёй или своими делами, Антон не сломается, если возьмёт на себя часть домашних обязанностей. Немногим позже он находит семью за играми в детской и замирает в дверном проёме, наблюдая, как Арсений играет с Тасей и Тёмой в куклы, пока Тоша сидит рядом, скуксившись — видимо, исполняет роль собаки, как это обычно с альфятами в омежьих играх и бывает. Правда, заметив отца, он меняется в лице и подбегает к нему, заставив и остальных повернуть головы. — Пап, пап, я не хочу в больницу играть! — жалуется сын, когда оказывается в безопасности Антоновых сильных рук. Тот лишь посмеивается, проходя в глубь комнаты. — А если мы с тобой оба будем больными? — спрашивает Шаст, присев на ковёр к радости Таси и Тёмы, которые тут же облепили его. — В мяч погоняем завтра во дворе, можешь друзей своих собрать. — Правда? Обещаешь? — у альфёнка загораются глаза от такой перспективы, и Антон вновь чувствует сдавивший горло ком. Он сейчас ему и не такое готов пообещать, а потом выполнить даже больше, чем от него ждали. Сам он вырос с холодным отстранённым отцом, который в итоге ещё и слился, чтобы больше в жизни сына почти не появляться. Антон не хочет того же для собственного ребёнка. — Конечно, сынок, а теперь дай остальным тебя полечить. Блестящий взгляд Арсения, наблюдавшего за этим, он замечает немного позже, но сказать сейчас ничего не может без того, чтобы не взволновать детей — их взрослые проблемы и заботы касаться не должны, а уж тем более их душевная боль. Арс все эти годы старательно выстраивал вокруг них нерушимые стены, чтобы не омрачить малышам беззаботное счастливое детство, и Антон не станет их ломать. Скорее поможет таскать кирпичи. Когда же он замечает, что мелкие начинают зевать, то поднимается, с готовностью протягивая им руки. — Смотрю, тут уже котята клюют носиками, пойдёмте-ка умываться и спать, а папуля приберёт здесь, — предлагает Антон и, к собственному удивлению, не встречает сопротивления. Тройняшки отдают Арсению игрушки и тянутся к отцу, чтобы оказаться на ручках, а после они дружно идут в ванную, где Шаст помогает им выдавить зубную пасту и контролирует процесс, устало привалившись к стиралке. Он смотрит на всех троих, таких разных и таких похожих, и сердце полнится нежным чувством, до этого ему незнакомым. — Умылись мои лягушата? — с ласковой улыбкой спрашивает Арсений, заглянув к ним, когда малыши уже вытираются одним большим полотенцем. — Тогда пойдёмте баиньки и постарайтесь не подраться, заказывая сказку Алисе. — А можно нам папа почитает? — канючит Тася, и Арс бросает на альфу неуверенный взгляд, будто спрашивая, насколько он хочет заниматься ещё и укладыванием, но Антон без раздумий кивает. — Почитаю, но только одну сказку, так что выбирайте. Арсений тормозит его у порога детской и смотрит снизу вверх горящими глазами, положив тонкие ладони ему на щёки. — Я буду ждать тебя на кухне. Приходи, когда они уснут. Антон оставляет на прощание короткий поцелуй в уголке его губ, уже чувствуя, что хочет большего, но пока не осмеливается зайти дальше. Тройняшки спустя десять минут споров всё-таки вручают ему потрёпанный сборник сказок Андерсена, но больше ничего конкретного, и выбирать приходится самому. «Русалочку», «Девочку со спичками» и «Стойкого оловянного солдатика» он отметает сразу, потому что знает, что дочитать не сможет, в итоге натыкается на вполне безобидного «Снеговика», которого и начинает читать, отыгрывая персонажей разными голосами, из-за чего малышня заливается смехом, и жестикулируя. Благо карьера юмориста помогает из чего угодно отыгрышем сделать комедию. Вдоволь насмеявшись, мелкие быстро устают и начинают сопеть даже раньше, чем Антон закрывает книгу — умаялись котятки, думается ему, пока он осторожно целует всех троих в лобики. Арсений действительно оказывается на кухне, погружённый в чтение за стаканом кефира, но сразу откладывает книгу, заметив альфу, и встаёт. — Ну как, уснули? Не капризничали? — уточняет взволнованно, словно бы готовый извиняться, но Шаст лишь заключает его в объятия и зарывается носом в тёмные волосы. — Сопят как ангелочки, не переживай. — Боже, Антош, я и не знаю, как тебя благодарить, ты не должен был… — частит омега тихо, руки устроив у него на груди, и сердце разбивается от его виноватого тона. — Я их отец, — выдыхает Антон так, будто это достаточное оправдание всему, но Арсений явно так не считает. — Да, но ты же не знал, не планировал, наверное… Тем более их трое сразу. Ты не обязан брать на себя ответственность, если не хочешь, я просто скажу им, что ты… — он запинается, всхлипнув, и Шаст понимает, что даже если такое возможно, доверие этих детей окажется предано, а сердца — непоправимо разбиты. — Я всё ещё безумно тебя люблю и хочу, чтобы ты был рядом, но я пойму, правда. И малыши поймут. Нет, не поймут. А в глубине души ещё и не простят, даже не осознавая этого. Но тем не менее Антон благодарен, что ему дают выбор, ни к чему не обязывают и не обвиняют. Слова же о любви бередят душу, воскрешая прежние чувства, и без того жившие в нём все эти годы. — Да, я не планировал становиться отцом, я даже постоянного омегу с момента нашего расставания так и не нашёл, но не это важно. Важен ты и дети, а также тот факт, что вы всё это время жили в ожидании меня. Возможно, нам понадобится время, но я не хочу отказываться от вас. Я хочу быть альфой для тебя и отцом для них. — Он прижимает омегу к себе крепче, гладит по спине и позволяет тому тихонько всхлипывать себе в грудь. — Тебе больше не нужно быть сильным, ладно? Я буду рядом. Я всегда теперь буду рядом. — Ты представить себе не можешь, как я по тебе скучал, — тянет Арсений сквозь слёзы, тоже обнимая Антона. — Мне было так тяжело и страшно одному. Помню, как каждый день сидел с телефоном, готовый тебе позвонить, и не решался. Когда узнал, что жду тройню, рассказал обо всём родителям, вернулся домой, потому что один бы не вывез. Половину беременности пролежал на сохранении и всё мечтал, как было бы хорошо, будь ты со мной. Я даже единственного альфёнка назвал в честь тебя, чтобы ты был рядом хотя бы так. Чтобы смотреть на него и помнить, ради чего я всё это делаю. — Ш-ш-ш, сейчас всё позади, — пытается утешить его Антон, а у самого глаза на мокром месте. — Я теперь с тобой и скорее умру, чем отпущу снова. Прости меня, что допустил это тогда. Я уже и не помню, из-за чего мы поссорились. — Я тоже, — тихо смеётся Арсений и, чуть отстранившись, заглядывает Антону в глаза снизу вверх. Так хочется податься ему навстречу, поцеловать, подхватить на руки, как прежде, и больше он не медлит: хочешь — делай, пока не пожалел о несделанном. Это теперь его новый девиз. Арсений нежно стонет ему в губы, но отвечает пылко, словно сам только этого и ждал. Шаст несдержанно поднимает его, сажает на стол и углубляет поцелуй — от тончайшего запаха незабудок крышу сносит невозможно. — Родной… — шепчет Антон, чуть отстранившись, но Арс обнимает его крепче, вслепую расстёгивая его джинсы. — Не останавливайся, — умоляет сорванно, пахом прижимаясь к стояку Антона, пока тот пальцами касается его влажного входа, убеждаясь, что не порвёт, — ты мне нужен… весь ты… Ими овладевает что-то странное, бешеное, рвущее тормоза. Шаст опомниться не успевает, как уже толкается в омегу членом, распахнув его домашний халатик и приспустив трусы, пока Арсений старательно глушит стоны. Они слишком скучали. Антон скользит в нём пару минут, постепенно ускоряясь, кусает шею несдержанно, но внутрь не изливается, вовремя вытащив, и сжимает оба их члена вместе, одновременно доводя до разрядки. Пытаясь отдышаться, он заглядывает Арсению в глаза и вновь целует. — Как я жил без тебя… — шепчет, носом потираясь о его щёку и вслушиваясь в счастливое урчание на ухо. — Мы были такими дураками, — вздыхает Арсений мягко, пока они поправляют на себе одежду. — И чего я боялся всё это время? Я и сам теперь не понимаю… Антон уже собирается что-то ответить ему, как слышит приближающиеся к кухне лёгкие шаги с тихими всхлипами и настораживается. Кто-то из детей проснулся? — Папа? Папа! — зовёт Тёма, потирая заплаканные глазки, и щурится из-за яркого света. Шаст тут же бросается к нему, поднимает на руки, прижав к груди, и целует в русую макушку. — Ты ведь… не уйдёшь больше?.. — Ш-ш-ш, конечно, не уйду, с чего ты взял? — воркует он с сыном, пока Арсений наливает тому водички, и Тёма медленно пьёт, всё не в силах успокоиться. — Я теперь всегда буду с вами, котёнок. Пойдём ляжем в кроватку? Малыш кивает, но, отдав стакан, намертво вцепляется в кофту отца. — Я боюсь один, — хнычет он и дрожит в руках Антона. Видимо, спокойной ночи у них сегодня не предвидится. — Мы с папой будем рядом, Тёмочка, ладно? — со всей любовью и терпением увещевает омега, поглаживая малыша по ручкам. — Тебе кошмарик приснился, что папа ушёл? — Тёма кивает, всхлипнув. — Тише, тише, это всего лишь сон, сынок. Видишь, папа рядом и никуда больше не уедет, ни на север, ни на юг. — Да, потому что кроме вас мне больше ничего не нужно, малыш, — Антон оставляет поцелуй в его волосах и чувствует, как маленькое тельце расслабляется, а Артём зевает, головку уложив ему на грудь. Они с Арсением возвращаются в детскую, укладывают ребёнка обратно и садятся у его постели в объятиях друг друга. Тишину летней ночи нарушает лишь шум дыхания да всхлипы, пока Тёма наконец не засыпает, убаюканный родительским запахом, но они так и не поднимаются. Арс так хорошо устраивается в его руках, что совершенно не хочется пока его тревожить, поэтому Антон лишь утыкается ему в макушку, слипающимися глазами продолжая рассматривать сгущающуюся вокруг тьму. Он думает о многом: как неожиданно и резко повернулась его жизнь, наполнившись неизвестным доселе смыслом. Антон и не знал, каким будет отцом, хочет ли им быть вообще. Ему казалось, что ещё рано, время придёт — и вот пришло. У него трое чудесных малышей и самый лучший омега, которого только можно пожелать. Отказаться от них было бы преступлением. Ему всё ещё немного страшно: подвести, не справиться, оказаться не тем, кого они любили и ждали. Он самую малость чувствует себя самозванцем, но пытается отогнать эти мысли. Если бы у Арсения была хоть доля сомнения, он бы сказал об этом, но нет. Арс верит в него, как всегда верил, смотрит так преданно и счастливо, сияет почти, хотя столько горя хлебнул из-за нежелания Антона уступить и признать себя виноватым. Он ангел, которого Шаст не заслуживает, но клянётся себе не потерять. Когда он понимает, что омега уснул, то решает переложить его на кровать, чтобы с утра они не проснулись с деревянными конечностями. Приходится постараться, чтобы не шуметь, но всё же он встаёт с Арсением на руках и уносит его в сторону спальни. — Антош?.. — раздаётся полусонное, когда Шаст уже готов устроить его на постели, и Арсений смотрит на него почти неверяще из-под ресниц. Словно бы Антон и их сегодняшняя встреча ему приснились. — Спи, спи, мой хороший, я с тобой, я здесь, — шепчет он, поцеловав омегу в лоб, и тот улыбается едва-едва. Антон отходит, чтобы сбросить одежду, и возвращается к Арсению, забирается к нему на пахнущую незабудками постель и привлекает к груди. — Спи спокойно, родной. Арс тихонько выдыхает, обхватив его рукой, и прижимается всем телом, пока Антон накрывает их тонким одеялом. — Я так тебя люблю, — звучит едва слышно, и горячее дыхание щекочет шею. Сердце сладко замирает снова, и Шаст делает вдох, решаясь. — И я тебя люблю, — отвечает в тёмную макушку. — Моё драгоценное счастье. Спасибо, что дождался меня. — Каждый миг стоил того, чтобы ты сейчас был со мной. И Антон наконец чувствует, как по щеке покатилась слеза.