нечего терять

Есть такие неочевидные в моменте, но такие очевидные после расставания минусы долгих отношений — у вас формируется круг одних и тех же близких друзей. Сначала вы все знакомые, начинаете встречаться всё чаще и чаще, а потом уже тусите все вместе, называете друг друга «друзья семьи». И после расставания (если таковое неожиданным образом случается) делите не только совместно нажитое имущество, но и совместно нажитых друзей, — даже если они, собаки такие, делиться никак не хотят. Вот Димка — флегматичен, и его безапелляционное: «Я на своём дне рождения хочу видеть вас двоих, хоть и по отдельности», — вынуждает со скрипом подчиниться, потому что вдогонку следует не менее убедительное: — Антош, серьёзно, вы оба — мои гуси, и сердце не переживёт, если я вас…тебя и его, хорошо, не куксись, не увижу на своём празднике. Хочешь, чтобы я весь день ходил грустный, как хуй невкусный? Манипуляция, как она есть. Но Антон дружит с Димой вот уже лет пятнадцать и отказать ему — как старшему брату, совершенно непростительно. По-детски хочется свалить всю ответственность на чужие плечи, чтобы Арсений, как он умеет, сам нашёл отмазку не приходить, но нет — даже он перед язвительным взглядом Димы в этот раз не может устоять. Или не хочет. Хер его, этого Арсения, разберёшь. Поэтому как здорово, что все мы здесь сегодня собрались! Незабываемый вечер встреч, безудержное веселье, потрясающее празднование. Жаль, Антон так и не может собраться. Ни с мыслями, ни с тараканами в своей голове, ни с желанием хоть один день побыть нормальным человеком. Не человеком тире бывшим Арсения, а нормальным таким, среднестатистическим человеком, не знающим ни про каких Арсениев и в помине. И нет, он не плачет томными вечерами по прошлому, не лезет в их переписку в любую свободную минуту, не пересматривает общие фотки, — и это заслуга только того, что с Арсением они нигде не пересекаются. Он не маячит перед глазами, не названивает по пьяни, не горланит по ночам серенады под окном. Его просто нет большую часть времени, и после полугода «не-вместе» пять лет совместной жизни уже кажутся далёкими и почти позабытыми. Но оказывается, неожиданно и неприятно прошлое может встретиться вот так — на дне рождения общего друга. Встретиться и снести все бережно укладываемые кирпичики в голове одним своим видом. Антон никогда не грезит тем, что всё забыл. Невозможно перечеркнуть такую огромную часть своей жизни так стремительно — особенно, нельзя перечеркнуть Арсения. Поэтому всегда в жизни остаётся это противное но — я как бы смирился, но. Я как бы перестал думать, но. Я бы, я бы, — Антон бы нахуй всё забыл, но таких, как Арсений, не забывают просто. Их сложно, через боль, спазмы и головные боли, через нежелание принимать очевидное и нереальное притяжение обратно — в стабильность и их совместное, общее. Поэтому первые месяцы были такими невыносимыми, и поэтому сейчас он выглядит так, будто вокруг воняет мокрой псиной, — сморщено, но из тактичности делая вид, что всё в порядке. Арсений, вон, живо отплясывает в беседке с подружками Кати, заставляет их звонко смеяться и излучает ту самую неугомонную энергию, которая привлекает до сих пор до зубного скрежета сильно, — после стольких лет «можно» очень трудно принять, что теперь уже не твоё, даже если это и было, вроде как, обоюдное решение обоих. Он не знает, чувствует ли Арс то же самое, — да и честно, знать не стремится, потому что ему хватает и своих чувств с головой. Ощущение неправильности и зудящее под кожей «как мне временами тебя не хватает» устало бьётся внутри, напоминая о себе. Он уверен, на самом деле, что Арсений более отходчивый, — Антон не хочет употреблять слово ветреный, — но он легче на подъём, непоседливее, у него как будто в жопе батарейка энерджайзер, и Антон до сих пор удивляется, как они уживались долгие пять лет. Вполне возможно, что Арсений уже нашёл себе кого-то — более энергичного, более заинтересованного, более…более. Взять того же мужика в его инстаграмных историях (ужас, сплетни, достойные бывшего) — Антон не знает его лично, но кажется, что тот под стать Арсению. Тогда это неожиданно огорчает, — приходится переходить с третьей бутылки пива на что-то покрепче. Мысли хаотичны. Антон совершенно точно не смотрит на Арсения дольше положенного, — кажется, тот изначально начинает с чего покрепче, — смотрит исключительно в исследовательских целях. Через сколько Арсений начнёт крутить тут всякие акробатические штуки? Через сколько будет просить первого встречного сфоткать его у берёзы? Перебросятся ли они сегодня хоть парой слов или, как Дима и сказал, будут ходить напыщенными скунсами? Столько вопросов и ни на один Антон не хочет узнавать ответ — всё, что касается Арсения, ему теперь должно быть неинтересно. В теории. На практике же, вместо того, чтобы праздновать и веселиться со всеми, он сидит в отдалении на диване, смотря на тлеющий в мангале огонь. Активностей для него сегодня хватит, — и шашлыков, и тостов, и неловких встреч руками за столом. Они же так и не сказали друг другу ни слова, — Арсений, кажется, только коротко улыбнулся и сразу полез целовать именинника, а после — жену именинника. Антон знает, что Катя от Арсения без ума. Как и все мы, все мы… На вопросы — стандартный «на работе пиздец». Устал, заработался, хочет побыть один. Тем более, ближе к ночи все разбредаются по кучкам, — это Арсению всё неймётся в окружении дам, но большинство уже спасаются бегством от комаров, заходя в дом. Антон бы тоже, но велика вероятность по пути наткнуться на Арсения и неуклюже топтаться напротив друг друга, пытаясь разойтись. Возле мангала безопаснее — вряд ли привередливый Арсений захочет провонять костром. Или подойти к Антону, который провонял костром. Или в целом подойти к Антону. Всё-таки последняя их встреча была не то, чтобы дружелюбная. Антона вызвали на работу тогда и он не смог помочь перевезти остаток вещей Арсения на его новую квартиру, хоть и обещал, — тогда тот вспылил и сказал, что у Антона вечно всё через жопу, он безотвественный и совершенно неорганизованный человек. Антон, ясное дело, вспылил в ответ, потому что расставание потрепало нервы обоим, — сдержаться было невозможно. Удар захлопнутой двери ещё долго звенел в ушах, а чувство вины догнало только под вечер, но Антон не позвонил. Ни тогда, ни после. Вот тебе и пять лет совместной жизни, так запросто перечёркнутое одним громким хлопком. А ведь взгляд до сих пор по привычке ищет Арсения, обводит его тело, подмечает, что тот как будто ещё больше постройнел, — его запястья, до этого и так тонкие, теперь, кажется, точно удастся обхватить пальцами полностью. И это…навевает какие-то мысли, но Антон, если честно, отгоняет их подальше от себя, — они глупые и выматывающие, совсем неподходящие, хоть и такие до одури сладкие. Потому что невозможно смотреть на Арсения — того Арсения, который когда-то был его, — и не думать об этом. Он же ну…Арсений, до сих пор всё тот же, хоть и намного более далёкий, чем был хоть когда-то. И Антон смотрит, но сам с собой готов поспорить, что его взгляд скорее усталый и тоскливый, чем заинтересованный? Возбуждающий? Намекающий на что-то? И это всё алкоголь — определённо он. Все те разы, что пальцы стремились нажать на кнопку звонка, но так и не нажимали — Антон был пьян. Все те разы, что он пиздел об Арсении без умолку — он был пьян. Шутки про звонки бывшим больше не шутки для Антона лично, — он чувствует всю эту внутреннюю борьбу, происходящую в возбуждённом мозгу между алкоголем и остатками здравового смысла. Последний так кстати всегда побеждает, и поэтому, наверное, свыкнуться с жизнью без-Арсения получается быстрее. Как жаль, что Арсений обладает потрясающе-бесящей возможностью притягивать взгляды. Ничего не меняется, — Антон глупый, он ведётся, провожая виляющие к беседке бёдра. В стакане заканчивается виски-кола, и Антон подливает себе ещё, теряя Арсения из вида. Зря, очень зря, потому что тот как чувствует, — и материализуется рядом тут же, испугав и вынудив пролить колу мимо стакана. — Да ёб… — начинает Антон, ощущая, как внутри поднимается волна жара от чужого голоса. — Испугал? Извини, — говорит голос, делая паузу, — блондинчик. Тебе идёт. — Обязательно так подкрадываться? — совладав с собой, спрашивает Антон, начиная салфеткой вытирать влагу со стола, лишь бы на Арсения взгляд не поднимать. Блондинчик? Что за слова вообще такие? — А ты что, не убежал бы, если бы я в открытую начал подходить? — его голос насмешливый, и Антон чувствует, как прогибается диван рядом, когда Арсений садится. Вот жук же. — С чего? — Твои глазки миленькие сегодня дырку во мне сделали, но ты так и не поздоровался даже. — Заметь, ты тоже, — возражает Антон, всё-таки на Арсения поворачиваясь. Тот и выглядит так же насмешливо, как и говорит, — жук как он есть. Приходится поджать губы, чтобы не спиздануть какую-нибудь хуйню. — Ой, да ладно тебе, Шаст, не чужие люди. Я всё понимаю. Что он там понимает — хуй знает. Антон пожимает плечами и отворачивается, для храбрости хватаясь пальцами за липкий теперь стакан, который приходится протереть тоже. Ну хоть какое-то занятие для отвлечения себя же от сидящего рядом недоразумения. Это недоразумение, кстати, ёрзает, устраиваясь поудобнее, и поджимает под себя ногу, перед этим сверкнув голой тощей щиколоткой. Опьянённый разум захватывает эту картинку боковым зрением, — хуета, приходится проморгаться. — Что Диме подарил? — выруливая на безопасную тему, отстранённо спрашивает Антон. — Сертификат в спа, — спокойно отвечает Арсений. — Чего? — Не смотри на меня так, я уверен, он отдаст его Кате, — Арсений хитро щурится и отпивает из своего бокала что-то…Антон уверен, что не менее алкогольное, чем у него самого. — Месяца два назад мы были в баре, и он утверждал, что запросто сходит в хаммам, потом в бассейн как запрыгнет — красота. Я сказал, что нихуя, но он стоял на своём, хуй знает зачем. Ну и вот, я ему и напомнил о его словах, — он смеётся. — Но там ещё игрушка какая-то на плойку была, которую он хотел. Я же не тиран. — Хорош, — одобрительно мычит Антон и посмеивается. — Он точно отдаст сертификат Кате. — Ага, — Арсений соглашается и снова делает эту бесючую вечно паузу — Антон так и не понимает, он использует её, чтобы обдумать свои слова, или просто маринует собеседника. — Почему блонд? — в итоге спрашивает он. — Э-э, — начинает Антон, карикатурно почесав затылок. — Не знаю? Че-то приехал как-то домой и подумал, что будет прикольно. Ну и сделал. — Тебе очень хорошо. Мне прям нравится, особенно с отросшими корнями, а то вначале как додик был. С кудряшками, конечно, ничего не сравнится, но…выглядит сексуально. Он накидывает какие-то слова, зачем-то так много говорит, отвешивает комплименты, и его улыбка — ухмылка — становится всё шире с каждым мгновением. Антон очень хочет рассчитывать на помощь государства, когда сталкивается с Арсением. С хмельным Арсением — тем более. Сексуально? Зачем он вообще это говорит? — Знал, что я покрасился? — наигранно беззаботно спрашивает Антон вместо всех своих вопросов в голове. Нарываться на чужую заведённость он хочет в последнюю очередь. — Я всё ещё подписан на тебя в инстаграме, — отвечает Арсений очевидное. Ну конечно, да. Судя по лайкам, он так и не убрал оповещения о новых публикациях. — Точно, — тянет Антон, — забыл. — Ага, то-то ты нихуя не лайкаешь. Его голос осуждающий и игриво бубнящий — так умеет только он, откидывая раздражённо лезущую на глаза прядку волос. Ему тоже идёт новая причёска — похож на какого-то диснеевкого принца или типа того, только и гляди, чтобы вокруг не собрались ослеплённые его красотой зверушки. Антон вот уже хочет надеть очки — либо от яркости, либо для того, чтобы сфокусировать слегка плывущую в глазах картинку. — Я нечасто в инстаграм захожу, — зачем-то оправдывается он, силой заставляя себя отвести слишком-очевидный взгляд. — Но иногда смотрю. У тебя волосы теперь тоже…мне нравятся. Предложение корявое и тупое, Антон бы пробил себе лоб ладонью, если бы не Арсов смешок сбоку. Зато правда и искренне. — Спасибо. Ты мастер комплиментов, — говорит Арсений, посмеиваясь. — Но у нас типичный разговор двух бывших, не заметил? Может, ещё о погоде поговорим? В словах чувствуется намёк, — обычно у Арсения такой тон, когда он задумывает что-то очень интересное на его взгляд. В последний раз, когда Антон слышал что-то похожее, они потрахались на переднем сидении новой Антоновой тачки. Антону не понравилось — слишком уж затекла спина. — А о чём нам надо поговорить? — недоумённо спрашивает он, видя, как у Арсения загорается взгляд. Ой не к добру. Тот же явно закидывает сейчас удочку, а Антон, будучи дураком, ведётся… — У тебя же сейчас никого нет? — Арсений двигается чуть ближе по дивану, сохраняя зрительный контакт даже когда отпивает из своего стакана. — Я хорошо не трахался уже полгода, смекаешь? Чужие слова обжигают нутро. Если бы Антон сейчас тоже пил — непременно бы поперхнулся, выплюнув всю жидкость на столик, на себя, диван и Арсения в частности. Он мог бы сказать всё, что угодно, спросить всё что угодно, да на самом деле начать задвигать про погоду, но нет — он выбирает это. Неожиданное, поднимающее из недр сознания томительные яркие картинки воспоминаний. Поэтому никаких отмазок от дня рождения не было? Он изначально планировал затащить Антона в постель? — Ты предлагаешь?… Голос хрипит, и Антон, к сожалению, договорить не успевает, — слева надвигается пьяненькая туча в виде Димы и поддерживающий его (или обнимающий, тут как посмотреть) Серёжа. Они оба смеются и при виде их с Арсом комично замолкают, вылупившись во все четыре слегка косящих глаза. — Какие люди! — восклицает Дима. — Да ещё и не поцапались! Я уж думал, вы весь вечер друг от друга бегать будете. — Диман, я если захочу, в соседний лес смогу убежать, — Арсений взгляд от Антона отводит и как ни в чём не бывало переключается на другой разговор. — Да про тебя и так всё ясно, но Шаст-то у нас не бегун, жалко его было бы. Антон показушно закатывает глаза и цокает, обозначая, что он, вообще-то, всё ещё здесь. Все, кроме него, негромко смеются, но Антону вот вообще не до смеха — его взгляд прикован к Арсению, такому тошнотворно спокойному и на вид совершенно беспечному. Бесит, блять, потому что вот он вечно так — вкинет какую-то хуйню и сидит довольный, делая вид, что совершенно ничего не происходит. — Подвиньтесь, голубки, — вклинивается Серёжа, — я понимаю, у вас важные разговоры, но диван-то общий. Тут хоть от костра этих пидоров крылатых поменьше. А вот бескрылых как раз достаточно, да, Арсений? Тот точно подтверждает Антоновы мысли в следующую же секунду — после слов Серёжи двигается ближе, прикасаясь бедром, и его-то положение вещей явно вполне устраивает, судя по выражению лица. Антон бы сказал, что тот только этого и ждал. Блядкий ты боже, адекватных мыслей в голове остаётся всё меньше, — ещё и от Арсения разит алкоголем вперемешку с его любимым парфюмом, это отключает всё моральное, оставляя только грязное “я хорошо не трахался уже полгода”. Это, конечно, сильное недоразумение, и Антон в какой-то степени Арсения даже понимает, но при чём тут, блять, он сам? Арсений ему улыбается — хитро так, исподлобья, мелкими глотками отпивая из стакана. Знает, падла такая, какой мыслительный процесс запускает в чужой голове, и как дразнит своим тёплым бедром, совершенно этого не стыдясь. Ему нравится выводить, — Антон в курсе, но каждый раз так бездарно попадается на это, ничего не сумев противопоставить. А казалось, что он от этого уже слишком далеко. — Что ж, пойду я, устал че-то, — пиздит, как дышит, — Диман, на спиртное не налегай, — Арсений хлопает себя по коленям ладонями и намеревается встать, в последний момент поворачиваясь к Антону лицом. — И да, Шаст, я предлагаю, — припечатывает он, наклоняясь ближе. — Давно ты меня не трахал, скажи? Последнее — настолько тихо, что даже Антон еле слышит, что тот сказал. Дима с Серёжей и вовсе ушами не ведут, — уже хихикают оба о чём-то своём, и Антон им пиздец как в данный момент завидует, потому что внутренности ожидаемо вспыхивают от чужих слов — низ живота секундно сводит. И представлением, и знакомым ощущение как это бывает. Взгляд провожает виляющие бедра, и да, правда давно. Господи блядский, Арс, что же ты делаешь. Непонятно, в какую игру он играет и зачем. В его глазах даже на расстоянии видится шальной алкогольный блеск, и если трезвый Арсений — это бомба замедленного действия, то пьяный Арсений — сносящий с ног взрыв. Именно из-за этого Антон боялся и нешуточно не хотел принимать приглашение Димы на день рождения. Загородный дом, комнаты неподалеку, непосредственная близость весь день и кусочек утра после — некуда бежать, все пьяные (кроме Серёжи, естественно), творят неконтролируемые вещи. Особенно Арсений. Особенно он сам, дай ему только на Арсения глянуть. А алкоголь всегда делает только хуже и развязывает части тела. Язык — в первую очередь. А языком-то он тоже умеет не только разговаривать, и это проблема, огромная такая проблема, — но, видимо, не для Арсения. Для него вообще мало что представляет проблему по сексуальной части, и Антон это знает. Но чтобы предложить ему перепих по пьяни…до этого казалось, что для Арсения это уже слишком. Значит, у него никого нет. И этот чувак в инстаграме в совместных историях, постах и в комментариях (Антон не следит, нет) просто друг. Возможно, с привилегиями, но, зная Арсения, сильно вряд ли, — тот даже с пропеллером в жопе и тяге к чему-то новому очень консервативен в близких отношениях и совершенно точно не изменщик. Но значит ли это, что он к Антону до сих пор привязан? И зачем это Антону вообще, нахер, знать? Он задумывается и утопает в мыслях — издалека видно, как Арсений заходит в дом, и судя по тому, что проходит десять минут, пятнадцать, выходить он оттуда не планирует. Дима с Серёжей спорят про тачки, но зная Серёгу и его автопарк — дело, это мягко говоря, сразу проигрышное, но Дима, однако, не сдаётся. Антон чувствует себя лишним. Нет, конечно, он мог бы вставить и свои пять копеек в этот разговор, хоть как-то оживиться, но…делать этого не хочется. Весь день загруженное настроение не становится легче с Арсовым появлением и его предложением, а теперь Антон и вовсе не знает, куда себя деть. Это похоже на подкожный зуд — слова Арсения проникают глубоко, чешутся там и не дают покоя, и какие Антон не придумал бы сейчас отмазки, все они будут похожи на кучу говна. Потому что это Арсений, мать его, и все его предложения автоматически становятся заманчивыми. Антон вздыхает, дышит раз-два, вдох-выдох и встаёт с дивана. — Пойду я тоже, — говорит он, разминая затёкшие за всё время ноги. Тело чуть ведёт в сторону от выпитого. — Холодновато. — У вас там че, тайная сходка, а нас не позвали? — хихикает Дима, расслабленным пьяным взглядом натыкаясь на Антона. — Не, это они с Арсом пытаются сделать вид, будто не хотят потрахаться у тебя на дне рождения, — не может промолчать Серёжа. — Очень смешно, — на опережение реагирует Антон, чтобы не стоять, светя дебильным выражением лица. — Если захотим потрахаться, вы узнаете первыми. — Нет уж, скрывайте это от меня до последнего! — восклицает Дима, чем вызывает у Серёжи какой-то громкий неконтролируемый смех. Под него Антон и спешит ретироваться — ещё это он с ними не обсуждал. Щёки, оказывается, горят огнём. Непонятно — от алкоголя или он внезапного выпада Серёжи, но Антон не может совладать с ними до самого входа в дом — думает и про то, насколько был заметен Арсов недофлирт и охуевшее выражение лица Антона, и про то, что на самом деле всё для себя решает ещё там, на улице, чувствуя своим бедром чужое. Поз наверняка бы сказал, что он идиот. Ведь только идиоты прыгают на одни и те же грабли. Даже если и на такие — высокие, харизматичные, с упругими красивыми бёдрами и отросшими почти до плеч волосами. Антон ведь даже почти не пьяный, — по крайней мере, не фатально. Да, немного шатает, и рябит в глазах. Да, пока поднимается по лестнице на второй этаж, он крепко цепляется за перила, чтобы не наебнуться. Да, задумывается о сексе с бывшим. А что они, собственно, потеряют? Мысленные дебаты голос разума не выигрывает, и Антон даёт себе последний шанс — в ванной комнате умывает ледяной водой лицо, шею, долго смотрит в зеркало на своё поплывшее лицо, но оно, к сожалению, тоже не даёт ему отрезвляющего пинка под зад. Выйдя из ванной, Антон заворачивает не в выделенную ему комнату — он заворачивает к Арсению. Они, собственно, правда мало что потеряют. — Всё-таки пришёл, — утверждает Арсений, прищурившись, когда Антон, не дожидаясь ответа, без стука сразу же вваливается в комнату. — Чего такой загруженный? Его голос — на грани игривости, да и он сам — её чёртово воплощение. В полумраке, утопая в одеяле на двухспальной кровати, он выглядит по-блядски уверенным в себе. Антон и не сомневается, что тот ни разу не задумывается, что может проиграть в борьбе с Антоновой рефлексией. — Не каждый день бывшие предлагают переспать, — отмахивается Антон, закрывая за собой дверь. — Оставь провокации при себе. — Провокации? — Ага, — Антон решает не уточнять, потому что по взгляду Арсения и так ясно, что он всё прекрасно понимает. Конечно, понимает, он тот ещё чёрт на плече, а Антон не первый день живёт на этом свете и не первый день с Арсением знаком. Чужие глаза щурятся, а пальцы полностью скидывают одеяло — на Арсении из одежды только трусы и майка. Спасибо и на этом. — Ну тогда без провокаций просто подойдёшь ко мне? Антон и подходит, его не нужно просить дважды — он всё для себя решил. Под коленом проминается матрас, Арсений ёрзает по простыне, сползая на лопатки, и его волосы в творческом беспорядке укладываются на подушку, — Антон не лишает себя удовольствия убрать Арсению прядку, запутавшуюся на ухе. Они оказываются до безумия мягкими, какими Антон их и запомнил. — Мы пожалеем об этом утром? — хрипло спрашивает Арсений, секундно потянувшись в направлении пальцев. — Наверняка, — соглашается Антон, хмыкая. Вовремя же спохватился. — Но бля, Арс, ты мне напомнил, что я тебя как будто всегда хочу. Перм…перманентно нахуй. — Часто думаешь обо мне? — Арсово дыхание пьяное, обжигает краешек уха, когда Арсений тянется наверх поцелуем. Его губы проходятся по линии челюсти, зубы едва заметно прикусывают там кожу. И — о, блять, Антон думает об этом непозволительно много. Поэтому он резко выдыхает, секундно — непонятно, правда, нахера — борется с собой и уворачивается от Арсовых губ, чтобы накрыть их своими. Поцелуй выходит резким и сразу — глубоким, он выбивает из Арсения стон слишком быстро. Как же Антон это любит, — то, как у Арса дыхание сбивается, он начинает так тяжело-тяжело дышать и всеми силами гнуться в спине, чтобы оказаться ближе. От этого рвёт крышу только так, — похоже на сон, на пьяный бред, на галлюцинацию, но нет, Арсений здесь и он уже наэлектризован. От голоса разума остаются невнятные отдалённые бормотания, отголоски мольбы о помощи — Антона с головой накрывает чужой запах, теплота чужого тела, его мягкость и податливость. Никакой разумности тут больше нет. — Я слишком часто думаю о тебе, — отрываясь от уже припухших губ, шепчет Антон. Удивительно, что всё это время он не мог признаться в очевидном даже самому себе, а сейчас Арсению — запросто, достаточно только ударившего в голову возбуждения. — Очень жестоко с твоей стороны быть…таким. Язык-таки развязывается. В полумраке комнаты, абсолютной тишине рождаются нежданные откровения — и Антона на них тянет, блядово, особенно, когда он смотрит на такого Арсения. С расширенными зрачками, облизывающего свои губы, дышащего через рот. Рот, который хочется только целовать-целовать-целовать, пока не кончится воздух, пока Арсений не замычит и не прикусит своими зубами губы. — Постараюсь поменьше быть…таким, — тоже шепчет Арсений. Они как будто боятся спугнуть момент, — пальцы Арсения на щеке ощущаются невесомыми, он подушечками обводит губы, жмёт на уголок и тяжело вздыхает после, мирясь, видимо, с неизбежным, чтобы сразу же тихо-тихо спросить: — Поцелуешь меня ещё? И Антон исполняет не только Арсово желание, когда целует его, — но и своё тоже. Губы у него хмельные, на вкус как мятная зубная паста с привкусом зарождающегося похмелья, и мысли о том, что тот ждал, готовился, волнами греют солнечное сплетение. Пальцы сразу лезут под майку — такую раздражающую преграду к чужому телу, — там живот подрагивает с каждым Арсовым вдохом-выдохом, с каждым Антоновым касанием, с каждым движением языка во рту. Арсений реально схуднул — эта мысль пробегает в голове быстро и несформированно, пока подушечки пальцев гладят чуть выступающие рёбра, и хочется спросить зачем, но это больше совсем, блять, не его дело. В губах растворяется сладкий выдох, когда Антон доходит пальцами до сосков. — Шаст, я тоже…тоже думал, — зачем-то шепчет Арсений. — Я не выбил дверь, когда уходил? — Правда о двери хочешь сейчас поговорить? — бормочет Антон, потянув мешающуюся майку вверх. Арсений выпутывается из неё с необычайной грацией, снова падая спиной на постель. — Нет, но…блять, я… — Не надо, — Антон отрицательно машет головой и накрывает губы, которые несут алкогольную дичь — чем меньше они скажут, тем менее неловкое получится утро. — Как ты хочешь? — Трахни меня. Без проблем. Антон не отвечает, давится воздухом — ему нравится, что Арсений такой открытый с ним и больше не играет. Знает, чего хочет, даже если несвязно пытается говорить о сложном сейчас. Ни к чему кокетство — Антон уже заведён. Ему хватает их общей, затянувшейся игры в жанре второсортной порнухи — «двое бывших на дне рождения у общего друга», где герои трахаются под носом ничего волшебным образом не замечающих гостей. Глупо это всё и как бы не пожалеть, но тормозить уже поздно, — в глазах напротив только похотливый азарт, а в чужих пальцах желание добраться до сути. Антон, ведомый, стягивает с себя толстовку, футболку — одежды слишком много, она слишком сильно мешает, но долгожданное прикосновение кожи к коже моментально снимает всё недовольство. Арсово тело ему знакомо. Слишком хорошо, слишком явно, — он все трещинки может различить языком, узнать, после — зализать, выдавив из Арсения жадные скулящие стоны. Даже в полупьяном состоянии, в плывущей слегла картинке и звуках, которые словно сквозь толщу воды, — он различит. Надавит, где нужно, облюбит, где не нравится — обойдёт. И всё вслепую, на мышечной, мать её, памяти. Потому что Арсений — произведение искусства, которое Антон исследовал так много раз, что уже давно сбился со счёта. И он бездарно соврёт, сказав, что его вштыривало когда-то так сильно от кого-то другого, — Арсений апогей его спермотоксикоза, предвестник его крышесносного оргазма, виновник множества стояков не к месту. Он весь — олицетворение секса, страсти, красоты. Антон тот ещё ценитель. Выцеловывает вздымающуюся грудь, трёт подушечкой пальца сосок, и Арсений так сладко мычит, так выдыхает, что кружит голову, — это ёбаные американские горки. Страх и адреналин Антон, может быть, и не любит, но вот делать Арсению хорошо — да. Целовать его губы и чувствовать проворные пальцы на своей шее. Гладить его бёдра и ощущать, как они слегка толкаются вверх. Узнавать запах его парфюма, который за всё время так и не меняется, — запах его тела, который Антон не спутает ни с чьим другим. Наверное, он был слишком самоуверенным и недалёким, не признаваясь себе в очевидном, — он хотел секса с Арсением. Чаще, чем предполагает факт их расставания. Чаще, чем должны, наверное, хотеть друг друга бывшие. У него в пальцах тремор, в глазах — жжение, того и гляди звёзды посыпятся, а в мыслях — слепое обожание. В данный момент, прямо сейчас. Арсений громко стонет, когда Антон касается его члена, залезая пальцами под резинку трусов. Раньше после однозначных намёков он ими пренебрегал, — теперь, кажется, засомневался, что Антон на это клюнет. Зря, очень зря, Антона хлебом не корми, дай залезть Арсению в трусы, — завтра свою безотказность и неизменную покорность этим голубым глазам он точно будет презирать ещё больше прежнего… А пока губы Арсения распухают от поцелуев, а дыхание совсем уж сбивается в возбуждающе-тяжёлое придыхание. Пальцы уже явно отдельно от мозга — и Арсовы тоже, он ими прижимает за задницу ближе, лапает везде, где может дотянуться, с раздражённым фырканьем пытается справиться с застёжкой ремня и молнией, которые поддаются только после тихого мата и Антоновой помощи. Они остаются в одних трусах, и это жестокое упущение, — нужно ближе, нужно откровеннее, нужно проникнуть и раствориться, и не свалишь тут всё на пьяный бред. Потому что хочется приговаривать об Арсовой красоте, плавности, сексуальности, мягко, в кожу, одними губами, — глазами прошивая насквозь. Потому что даже если действия похабные, мысли — всегда только об одном. Это у Арсения суперспособность такая — отшибать все мозги разом. Вот и сейчас — языком своим дразнится, лижется, посылая по всему телу покалывающие импульсы одним только прикосновением к чувствительному. Он тоже, оказывается, не забывает, — что Антона от поцелуев в шею мажет, что от этого трясутся коленки, а от мягкого дуновения ещё и тянет закатить глаза. Как же, блять, приятно. Как же блять — Арсений. Тот между тем целует снова — в губы. И переходя на короткие, но мокрые поцелуи, неуклюже, запыхавшись, поднимается по изголовью вверх, вровень с Антоном. Но ни на секунду не даёт от себя оторваться — в этом весь он, в этих сжигающих поцелуях, жарких выдохах, откровенной близости. Он шарит ладонью по постели и залезает под подушку пальцами. — Презики, смазка — тут, — отрываясь, всё-таки говорит Арсений и достаёт то, о чём говорит. Хочется иронично поддеть, что на день рождения друга с таким набором не ездят. Но это же Арсений, он может. — Я не буду спрашивать, — вместо замечания отвечает Антон, забирая всё из чужих рук. — И не надо, — Арсений передразнивает и комично меняет интонацию на Антонову, но его возбуждённое дыхание перевешивает в желании выиграть в словесной перепалке: — Лучше…не заставляй меня ждать. — Ляг обратно тогда, не бубни. Арсений, вопреки всему, только качает головой и, снова мокро поцеловав в губы, поворачивается к Антону спиной. Его задница жмётся в пах, Антон свистяще выдыхает, обхватив Арсения за живот ладонью. — Что, у бывших только суровый мужской секс без зрительного контакта? — спрашивает он, прижимаясь губами к чужому уху. — Ой, заткнись, — фыркает Арсений. — Хочу жёстко, ты в миссионерской вечно нежный зайчик. — Как будто тебе это не нравилось, — Антон зеркалит Арсову реакцию и цокает языком, получая в ответ закатывание глаз. Жук. Лишь бы оставить за собой последнее — не важно, слово или действие, — и вот его задница снова отводится назад, ёрзает, посылая по телу терпкое и волнующее. Антону, в целом, не принципиально, — дай бог будет поза, в которой можно удержать своё слегка шатающееся тело, а остальное приложится. Так даже лучше, можно беспрепятственно лапать Арсову задницу — округлую, мягкую, — оттягивать ягодицу и слегка похлопывать бедро. Горячо. Идеально. Потрясающе доступно и — только для него. Арсений ещё грудью ложится на обивку изголовья кровати, выгибается, демонстрируя плавный изгиб поясницы, — такую поясницу только любить, выцеловывать губами и вылизывать языком. Помнится, как Арсений кайфует от Антоновой ладони — надавливающей вниз, заставляющей прогнуться ещё сильнее, призывнее, на грани с не присущей Антону грубостью. Кокетничает он — нежность ему тоже нравится. Но раз так, Антон не спорит. Трусы только у Арсения сдёргивает вниз, помогает их снять и откидывает рядом с прикроватной тумбой, — кожа под ними молочная совсем, притягательная, вся усыпанная родинками, её так и хочется всю искусать. Антон рядом с Арсением вообще превращается в какого-то голодного волка — желание пустить в ход зубы, пометить, облизать растёт в геометрической прогрессии с каждым Арсовым стоном. Что полгода назад, что сейчас — ничего не меняется. Только характер их отношений, но это уже лирика. В данный же момент одна всем понятная физика — Антон гладит Арсовы бёдра, живот, трёт соски и касается горячего, возбуждённого члена; Арсений дрожит от прикосновения и голой спиной жмётся ближе и ближе. Его вздохи глухие и беспомощные. — Шаст, не тормози, а, — всё равно умудряется ворчать он, переступая с колена на колено. — Я рад, что тебе нравится моя задница, но, знаешь…хотелось бы уже чего-то посущественнее. Что-то типа твоих пальцев или чл… — О боже, так ты много пиздишь вечно… — зажимая ладонью Арсов рот, шепчет Антон ему на ухо. Тот возмущённо пыхтит и кусает пальцы — несильно, играясь, но Антон отпускает. — Как будто тебе это не нравится, — Арсений передразнивается, облизывая свои губы, и не переставаёт из стороны в сторону махать бёдрами. Ещё немного и Антон точно захлебнётся слюной — от красоты чужого тела, от желания, от того, что они с Арсением наконец-то, ёб твою мать, разговаривают. Но Арсения иногда он бы всё-таки заткнул, чтобы из его рта только жаркие мольбы и хрипы вылетали, — Антон обожает, когда Арсений его умоляет. Сделать хоть что-то, поцеловать вот тут, вот там, трахнуть его, в конце концов. Когда он настолько заведён, разнежен, распят, что даже сучить больше не выходит, — Антон это, нахуй, всей душой любит. Он хватает тюбик смазки и кое-как открывает крышку, пальцы соскальзывают, от жары плывёт перед глазами, — ещё и капелька пота как назло натекает на ресницы. Арсений слишком призывно отклянчивает свою задницу, выглядит слишком блядски, чтобы это вывозить, и Антон греет смазку в пальцах, рассматривая это родинковое безобразие внизу, думая о том, что обязательно доведёт Арсения до невнятного скулежа. Чтобы больше не выёбывался. Первый палец входит мягко, встречая только лёгкое сопротивление, — не нужно спрашивать, чтобы понять, что из них двоих только Антон лох педальный, который совершает необдуманное. Арсений выдыхает, гнётся красиво, подставляется, начинает шумно дышать, когда Антон пальцем нащупывает чувствительное, трёт, параллельно целуя Арса в шею. Знает он наизусть все его эрогенные, знает, куда надавить, чтобы закатились глаза, и бессовестно этим пользуется. Второй палец уже выбивает из Арсения стон. Его приятно трахать даже лишь пальцами, — собственный член звенит возбуждением, истекает, поддразниваемый Арсовыми звуками удовольствия. Тот никогда не стесняется быть шумным, отдаётся процессу на максимум, и от этого так несёт, что чуть ли не кружится голова. Антон вбивается пальцами мерно, плавно, больше для того, чтобы подготовить, а не довести, — раздвигает пальцы в стороны, входит по костяшки, ласкает Арсения изнутри. А он-то уже мычит сладко и поддаётся бёдрами назад, пытаясь получить больше, — по груди от этого расплывается удовлетворение. И ему в Арсения всегда хочется вплавиться, раствориться в нём, пропасть, это притяжение слишком явное, слишком настойчивое, слишком…личное, что ли. Хмельные импульсы в голове заставляют облюбливать — губами по шее, как заворожённому, по коже языком прям за ухом, зарываясь носом в копну отросших волос, — Арсений мурлычет почти, принимает в себя пальцы и чёрт…сука. Приходится перехватить свой член у основания, переживая горячий всплеск возбуждённых спазмов, — Арсений оборачивается и стреляется взглядом, облизывает свои высохшие от частого дыхания губы. Это значит «хватит медлить», это означает конец Антона, как личности, буквально через пару минут. Пальцы дрожат, пока Антон пытается раскатать презерватив по члену, и Арсений своими прожигающими глазами совсем не помогает. — Будет глупостью, если… — начинает он, запинаясь, — если скажу, что скучал по этому? — По моему члену? — спрашивает Антон, удивившись внезапному выпаду. Арсений прищуривается, неопределённо машет головой. — В том числе. — Нет. Не будет. Непонятно, удовлетворяется ли Арсений ответом, но кончики его губ дёргаются в улыбке, а он сам отворачивается. Его спина расслабляется, и Антон больше не медлит, пробегается пальцами по промежности, смазывает ещё, и плавно толкается внутрь под шумное дыхание — непонятно, своё собственное или Арсово, оно сливается в единый звук совместного удовольствия. Как же, сука, приятно. — Ох ты ж.. — выстанывает Арсений, его пальцы крепко цепляются за стену, и он так, сука, пульсирует на члене, что закатываются глаза. Антон входит полностью, останавливаясь, чувствуя под пальцами дрожь чужих бёдер. — Охуенно, — шепчет Арсений, и слышно, как он облизывает свои губы. Его голос доходит с опозданием, все ощущения не в слухе — они там, внизу, где Арсений плотно обхватывает член мышцами. В нём горячо, тесно, хорошо, Антон вдыхает запах его растрёпанных волос, и на пробу двигает бёдрами — блять, Арсений, только не прекращай так задушенно мычать. Антон долго не продержится, это точно, он сам дрожит, и дрожь только увеличивается с каждым толчком, потому что иначе никак, — Арсово музыкальное сопровождение отдаётся всполохами кусачего возбуждения внизу живота. Он звонкий такой, сексуальный, отзывчивый, голову кружит, — пальцы гуляют по его коже, по тазовым косточкам, бокам, пояснице, дёргают время от времени на себя с хлёстким шлепком бёдер об бёдра. Разгон от негромкого диалога до срывающихся хрипов максимальный, а главное — так идеально их описывающий. Арсений гнётся, осинка такая, подмахивает под движения, и особенно остро сжимается, когда Антон входит под верным углом. Он старается, правда старается держать темп, сделать сильно приятно, чтобы Арсений, мать его, от реальности отключился, но это всё сложно. И с каждой секундой всё сложнее. Больше уже, конечно, срывается на беспорядочные, — он только оголённый провод и ничего другого, трудно контролировать себя, — вбивается в жаркое, прижимает хрипящего Арса к стене, успевая на ухо шептать какие-то глупости. Кажется, там что-то про красоту, охуенность, нужность, и Арсений всхлипывает, когда его член обхватывает Антонова ладонь. Они оба близко к грани — и к друг другу тоже, — Арсений извивается, его мыщцы дёргаются от каждого толчка, и он так божественно стонет, когда кончает. Этот звук записывать на диктофон и надрачивать одинокими ночами, — этот звук отдаёт в мозг пульсирующими импульсами, и Антон еле успевает вытащить, прежде чем залить взмокшую Арсову поясницу спермой. В ушах ещё несколько мгновений шумит, они оба не двигаются, и между ними только быстрое-быстрое дыхание и послеоргазменная пустота в голове. Ворочать мысли в голове физически больно, но Антон не может не думать про покрасневшую под его пальцами Арсову кожу, про прилипшие к шее очаровательные колечки волос, про его терпкий, такой привычный, но почти позабытый, запах. Шевелиться, однако, тоже сложно. Первым это делает Арсений — сползает на постель, вытягивая свои бесконечные ноги, и демонстрирует натёртые от трения об наволочку колени. Демонстрирует — это, конечно, громко сказано, скорее Антон фиксируется взглядом на этом зрелище и не может отлипнуть. Красиво. Ещё бы отдышаться. — Во рту пересохло, — хрипит Арсений, прерывая все мысленные потоки. — Там, — он неопределённо водит рукой по воздуху, — за кроватью где-то вода, подай. Выполнить поручение не сложно и не хочется даже паясничать, — самому хочется пить. Остаётся только порадоваться вечной Арсовой запасливости, которая совсем не вяжется с его спонтанностью и любовью ко всему внезапному, — Антон ему даже об этом говорит, тихо, со смешинкой, на что получает отстранённое фырканье и видит, как Арсений присасывается к бутылке, умудряясь уронить на себя несколько капель воды. Дальнейшее молчание между ними — мягкое, усталое и сонное. Тело, наконец-то получившее спокойное горизонтальное положение, запускает вращение комнаты в глазах. В ушах шумно гудит. Антон даже не замечает, как засыпает.

***

Голова болит. Впрочем, не той острой неожиданной болью, как от болезни или сильной усталости, — скорее ноет, давит на виски, заставляя вынырнуть из сна и поочерёдно открыть слипшиеся глаза. Тешить себя надеждами, что всё это был лишь приятный влажный сон, глупо. Сопение Арсения слышится отчётливо и очень-очень близко, — стоит только голову повернуть, Антон видит и приоткрытые губы, и всклокоченные волосы, и дрожащие во сне длинные ресницы, тенями ложащиеся на щёки. Понимание личного пространства после такой ночи, ожидаемо, минимальное, и Арсений практически лежит на Антоне целиком, отбирая головой ещё и край подушки, а рукой и ногой — возможность позорно капитулировать. Тут не то, что пошевелиться, даже вдохнуть уже стоит усилий, и Антон сразу же жалеет, что просыпается первым, — видеть картину, которую он регулярно по утрам видел какие-то жалкие полгода назад, оказывается невыносимым. Ещё и стыдом затапливает как нельзя кстати, — тут тебе сразу комбо из самокопания и накрывающего похмелья, а из преград только перекрученный клочок одеяла, еле-еле прикрывающий наготу. С этой задачей куда лучше справляется тело Арсения — впрочем, такое же голое, как и Антоново. А это ещё больше катастрофа, чем всё остальное. Антон всё что угодно ставит на то, что Арсений оперативно съебался бы, проснувшись первым. Умудрился бы сделать это бесшумно и очень-очень быстро, не оставляя никаких следов и заставляя проснувшегося после Антона усомниться в реальности вчерашнего вечера. Но они имеют то, что имеют. Проблему глобального масштаба, вызваную их собственной безрассудностью. Ведь только отболело, только перестало замирать сердце при виде случайного похожего человека, только перестали беспокоить сомнения в правильности решения. Только прошло и вот — чужое дыхание чувствуется на коже, жар чужого тела привычен до тошноты, а тишина давит и не приносит ощущения спокойствия и тепла. Последние месяцы их отношений были полны молчания — напряжённого, иногда искрящегося, Антон прятался от Арсения в офисе, лишь бы не слушать эту тупую тишину, пропитавшую каждый уголок их квартиры. Съела бытовуха, вот так. Погасли, выгорели, устали, — от отношений, друг от друга. Решили в итоге пресечь всё на корню. Может быть, Антон в их финальном разговоре больше соглашался, чем говорил, но был согласен почти со всем, — кроме, возможно, того, что они друг друга больше не любили. Они расстались почти на спокойной ноте, почти близкими, хорошими знакомыми. Почти. Такие знакомые не спят друг с другом по пьяни, на утро об этом сожалея. А Антон сожалеет. Смотря на спокойное Арсово лицо, на его руку, обвивающую Антонов живот, слыша его дыхание, он сожалеет. Поздно, конечно, пить Боржоми, когда почки отказали, но он пытается, хоть и воды у него нет (к сожалению), и вроде все жизненно важные органы целы — кроме, пожалуй, сердца. Он жмурится, аккуратно вздыхает, свободной рукой трёт глаза, лишь бы не разбудить Арсения. Непонятно, на что вообще надеется — рано или поздно это всё равно случится. И случается в итоге совсем тупо, потому что Арсений, конечно, актёр, у него главные роли в театре и всё такое, но шило в жопе никуда не девается — он палится на совсем уж подозрительно дёргающихся ресницах. Антон внимательный, он наблюдает! — Не притворяйся, что до сих пор спишь, — на пробу шепчет Антон, всё-таки заставляя Арсения вздрогнуть. Голос хрипит после сна, а Арсений фыркает, по-ребячески приоткрывая один глаз. Козёл, блин. — Ты так громко думаешь, поспишь тут, — сопит Арсений, шмыгая носом. Он либо ещё в полудрёме, либо совсем сбрендил — носом потирается об Антоново плечо и не спешит убрать свои конечности, зевая и потягиваясь, видимо, решив испытать выдержку Антона на прочность. И возможно да, не чужие друг другу люди, но Антон всё на свете сейчас отдал, чтобы прекратить эти разрушающие его прикосновения. Сожаление накапливается в каждой клеточке тела — ну почему, если пьяный секс, то обязательно с Арсением? Глупый, конечно, вопрос максимально — у него-то и от бывших одно название, они все за пять лет его отношений с Арсением уже успели пожениться, выйти замуж и кто-то даже родил ребёнка, завёл котёнка, посадил дерево и тому прочее. Антон в какой-то момент с ужасом осознаёт, что ему некому, кроме Арсения, по пьяни позвонить, а рандомные встречи со случайными людьми на потрахаться совсем не про него. Вот и получается какой-то пиздец — он, Арсений и кровать, на которой они неожиданно решили вспомнить прошлое. Про неожиданно спорно. Для Антона это и вправду было таковым, потому что, собираясь на день рождения к Диме, он думал только о том, как бы не выглядеть в глазах Арсения придурком, а не как бы его трахнуть. К большому удивлению, Арсений, кажется, изначально думал о втором, — это было понятно по его поведению, словам, мимолётным деталям, и хоть Антон и был в плену алкогольной смелости, он всё замечал. Невозможно не замечать, когда знаешь Арсения, как облупленного. Тишина затягивается. Кожа на боку под чужой ладонью уже практически горит, и за неимением вариантов, как начать диалог, Антон спрашивает о наболевшем: — Ты планировал это или так, сходу придумал? Его, справедливости ради, разрывает этим вопросом с самого вчерашнего вечера, и вот он наконец-то вырывается наружу, — ну не может Антон упустить момент истины. Арсений, видимо, от этой истины хочет увернуться, — слышится пристыженная, говорящая тишина, во время которой он наконец-то слезает с Антона на вторую половину кровати. С собой забирает и тепло, и почти всё одеяло, чтобы накрыться практически по макушку — непонятно, прячется он так или нет, но Антону приходится пристыженно натягивать на себя уголочек, чтобы совсем уж не оголиться. Арсений тем временем беззаботно спрашивает: — Что именно? — Арс. Сбоку только тяжело и раздражённо вздыхают — Арсений не любит отвечать на прямые вопросы. Он копошится в одеяле, но не встаёт, а Антон не поворачивает на него голову — сейчас только такие разговоры, без прямого зрительного контакта. Всяких контактов хватило и вчера. — Я больше импровизировал, — всё же отвечает Арсений, показательно фыркая в конце. — Да и вообще, ты у нас в паре обычно отвечал за рациональность, я подумал, если это совсем уж плохо, ты откажешься. — Не перекладывай с больной головы на такую же больную, — Антон вздыхает и трёт сонные глаза пальцами. — За пять лет наших отношений рациональность у меня атрофировалась за ненадобностью. Арсений тихо смеётся, вынуждая Антона всё-таки на него посмотреть. Мягкий он, зараза, раздражительно красивый даже с утра, — закутанный в одеяло, улыбающийся уголками губ, растрёпанный, привычный. Они как будто окунаются в омут прошлого, в котором вот так непринуждённо разговаривают о всякой ерунде в постели, — того и гляди Арсений сейчас повернётся, протянет свои руки навстречу и заползёт под бок обниматься. Увы и ах. Антон вечно забывает, что всё это уже полгода как ему не принадлежит. — Извини, что полез, — говорит Арсений, по своему истрактовав Антоново молчание. — Мне алкоголь часто отключает голову. — Я знаю, — усмехается Антон в ответ. — Ладно тебе, Арс, это же ну…просто секс. Взгляд Арсения меняется. Это вот то неуловимое на границе с ощущениями, — Антон чувствует, как Арсений вдруг обрастает иголками, ощетинивается, как меняется между ними обстановка. Если до этого Антон утопает только в своём сожалении, то теперь — в чужой внезапной напряжённости. Арсений кривит губы и подрывается с постели, чтобы встать, — окончательно забирает одеяло, садится на краю, свесив ноги. Его спина неестественно прямая, а ямочки на пояснице, которые только несколько часов назад Антон любовно гладил кончиками пальцев, чересчур выделяются тенью на светлой коже. — Ну да…да, — звучит отстранённо и холодно, — просто секс. Недоумение вытесняет собой всё остальное, — Арсений разве не думает также? Вот это вот изначальное молчание, потом внезапное влечение, исходившее только из алкогольной вседозволенности. Арсению же что в голову придёт — чешет ему мозг изнутри и не даёт отступиться. Антону, на самом деле, сложно анализировать всё, что с Арсением связано, — он совмещает столько противоположностей, которые друг с другом еле-еле сходятся, что пухнет голова. После вчерашнего — особенно. Он притворяется дурачком. — Я что-то не так сказал? — Всё так, Антон, ты прав. Арсений нечасто называет его по имени. Когда злится, например, или раздражается, когда разочарован и недоволен. Когда Антон снова бросает носки под ножку кровати или не моет за собой кружку, оставляя её в раковине. Когда поздно возвращается из офиса, до этого пообещав вернуться к ужину. Когда…когда Антон явно говорит что-то не то, не подумав. — Ты не считаешь, что это просто секс? — осторожно пробует Антон. — Я тебе сказал, что ты прав, закроем тему. — Арс… — Помолчи сейчас, ладно? — перебивает Арсений. — Всё у тебя всегда просто. — А что, не так? — Антон начинает злится. — Блять, Арс… Вот вечно всё заканчивается одинаково. Антон вообще ненавидит ссориться — с Арсением особенно, но что сейчас, что последние месяцы их отношений, просто не может выдержать этой категоричности и загоревшегося Арсового взгляда. Арсений резко поворачивается к Антону, стреляется глазами, невербально пытаясь донести, что разговор, блять, окончен. Нихуя. Он будет окончен, когда Арсений перестанет выёбываться. — Если ты не считаешь, чт… Антон не успевает договорить. Дверь распахивается в тот момент, когда Арсений тоже открывает свой рот, чтобы, очевидно, перебить и начать развивать скандал, — распахивается и являет собой дохуя улыбчивого Серёжу. — Подъём, дорогу…ша… — улыбка сползает с его лица карикатурно медленно. — Ёбаный в рот, — ругается он, стукается плечом об угол двери и заскакивает за неё, тоже обо что-то громко ударившись и замычав. — Я вчера пошутил, тупицы! По-шу-тил! За секунду Антон испытывает неописуемый объём эмоций, видит, как округляются Арсовы глаза, — они оба барахтаются на кровати, пытаясь прикрыться одеялом, которого на двоих не хватает, и которое Арсений изначально почти полностью у Антона отобрал. Приходится прикрываться подушкой, пытаться натянуть на себя простыню, свернувшись в три погибели. Арсений сбоку сдавленно пищит. — Ну вы придурки оба! — восклицает Серёжа за дверью. — Тихушники, ебать! Кто мне психолога оплатит?! Антон прыскает со смеху, хотя это нихуя не смешно, и получает от Арсения испепеляющий взгляд, — похуй, это всё равно достаточно забавно. Да, согласен, сердце долбит так сильно, что всю норму адреналина на сегодня он сполна набирает, но два злых человека на кровати — это уже перебор. — Серёг, ну вот ты нахуй так врываешься? — недовольно высказывает Арсений, гневно выдернув из-под Антона одеяло. Он принимается нервно собирать по комнате свои вещи, и Антон уверен, такому исходу Арсений даже рад — не надо терпеть серьёзные разговоры. — А че я у тебя не видел? — тут же парирует голос из-за двери. Правда он тут же неопределённо мычит и выдаёт: — Нет, ладно, соглашусь, такого не видел. Это всё абсурд, Антон трёт ладонями лицо и мученически вздыхает. Если пьяный секс, то с Арсением, если топ неловких ситуаций, то обязательно быть застигнутыми хорошим другом, — дурацкая комедия, но вряд ли Антон хотел в ней участвовать. Голова начинает ещё больше болеть. — Закончил шутки шутить? — спрашивает Арсений. — Че пришёл? — Я домой уезжаю, — отвечает Серёжа. — А мы вообще-то вместе собирались, но…слушай, я тебя долго ждать не буду. Уж без обид, Антох. — Да какие обиды, — хмыкнув, тут же отзывается Антон. Арсений, услышав его голос, вздрагивает и оборачивается. — Езжай, Арс, всё нормально. — Ага, — фыркает Арсений. — Как будто мне твоё позволение нужно. Больше ни слова они друг другу не говорят. Антон практически не шевелится даже, пока Арсений собирается — надевает шмотки свои, умывается, кое-как, матерясь себе под нос, запихивает в рюкзак остаток мятых вещей. Видно, что старается удрать, как можно быстрее, и Антон его не винит, — сам такой же, его останавливает только подгоняющий Арсения Серёжа за дверью. Тупое стечение обстоятельств. Арсений даже не прощается, — только Серёга машет рукой и усмехается, когда даёт Арсению выйти из комнаты, с его гордо выпрямленной спиной и приподнятым подбородком. Индюк напыщенный, посмотрите на него. Как повыделываться, так он первый, а как поговорить — сразу утекает, как песок сквозь пальцы. Утекает и оставляет после себя ебучую недосказанность и щемящее тоской сердце. Благо, больше никто не хочет застукать Антона за чем-то неприличным — всё его неприличное уехало на Серёжином кабриолете, — и пробраться к себе в комнату выходит без происшествий и ненужных столкновений. Уровень неловкости и так превышает все допустимые нормы, не хватало ещё выдерживать любопытные взгляды, — а Антон знает, что они будут любопытными. После их с Арсением расставания даже ленивый умудрился спросить про причины, и да, они Антоновы друзья, интересуются, потому что переживают и бла-бла-бла, но это чересчур. Думать об Арсении в любом контексте из всех имеющихся в этом мире чревато головной болью и ощущением, что ты что-то упускаешь. В случае Антона — как раз-таки самого Арсения. И не упускает, а уже упустил. И, если подумать лирически, то целых полгода назад. Антон сколько угодно может думать, что Арсений его вынудил, практически заставил, подстрекатель хренов, но проблема в том, что ему понравилось. Чувство чего-то знакомого, но тем не менее приятного — почти крышесносного — чувство, что ты на своём месте, с привычным человеком, который проникает в твои мысли преступно часто. Не просто секс, а секс с Арсением. Не просто секс. Блядство. Изнутри начинает грызть мысль, что он всё-таки идиот. Говорит прежде, чем думает, боясь чужой реакции, — ему показалось, Арсений обязательно скажет, что просто развлекается, вспоминает прошлое, и это убьёт Антона окончательно и бесповоротно. Тот, правда, так не говорит. Антон, оказывается, выставляет себя идиотом. Из дома выезжают уже ближе к обеду, когда все остальные раздупляются и пытаются хоть чуть-чуть прибраться, протирая поверхности и собирая мусор из неожиданных мест. Антон профессионально уклоняется от подозревающих Диминых взглядов, — да ладно, Серёжа ему явно рассказал, — и ни разу так и не нарывается на разговоры о важном. Вряд ли бы он смог выдержать рациональные аргументы, почему всё это очень, очень плохая идея. Пытаться поговорить с Арсением снова? Наделить их совместную ночь большим смыслом, чем она, возможно, изначально обладала? Отпустить себя и признать эту внутреннюю тягу в себе? Все эти идеи находятся где-то на уровне желания достать языком до носа — тяжко, бессмысленно, сводит челюсть от невозможности. Ещё и говорит так некстати проснувшаяся гордость — с каких это хуёв Антон должен делать первый шаг, что-то выдумывать, пытаться угадать чужие мысли, если Арсению это, возможно, в принципе и не надо. Арсению, который теперь весь оставшийся день занимает всю голову — каждую извилинку, проникает в каждую щель, просачивается в труднодоступные места. Это похоже на время после их расставания, когда на репите прокручивается последний разговор, закончившийся взаимными проклятиями, — Антон тоже теперь анализирует произошедшее. Что он не так говорит, как неправильно реагирует, как меняется взгляд Арсения на те или иные слова. Изнутри распирает мысль — это не было случайностью. Поэтому это так злит. Ведь Арсений, вместо того, чтобы найти в себе силы поговорить, прямо ответить Антону на вопрос, сбегает, прикрываясь Серёжей. Заваривает кашу сначала, а потом убегает. И Антон тоже может спустить всё на тормозах — ему не впервой — сделать вид, будто ничего не произошло, будто Арсений не сковырнул уже почти зажившую ранку своими действиями, будто Антону всё равно. Это будет ложью, зато проще. Разрушить ведь всегда проще, чем построить, особенно такое, почти разобранное до самых нижних кирпичиков, поросшее травой между слишком большими щелями. Найти нужные, подходящие кирпичи так и вообще невозможно. Подход к Арсению индивидуальный и вертлявый, с еле видными протоптанными дорожками, и Антон уже избил однажды себе все ноги под попадающие камни, когда искал к нему дорогу, — это измотало, разозлило окончательно, приведя в итоге к неизбежному концу. Антон остановился, не желая идти дальше. Но, наверное, цель стоит того, чтобы натереть себе мозоли в пути. Антон обсасывает эту мысль вдоль и поперёк, у него достаточно для этого времени в выходной день. На что ещё его потратить, как не на самокопания? В дороге, пока убирается в квартире, пока тщетно пытается посмотреть первый попавшийся фильм, — внутри расплывается неоформленное ощущение тревоги. Чёрт, Арсений самый настоящий чёрт, не покидает его ни на секунду, — и при возникновении его образа в голове, становится приятно, несмотря на все жирнющие но. Козёл, блин. Взгляд то и дело падает на лежащий под боком телефон — конечно же, всё это время он лежит без какого-либо звука уведомлений. Ладно. Ладно. Антон оправдывает себе это своей твердолобостью. Да, его гложет изнутри гордость, да, он знает, что это может плохо закончиться. Но это шанс, тот самый, который не подворачивается за всё это долгое время разлуки — такой сильный импульс, которому невозможно сопротивляться. Понимание, что, если не сейчас, то уже никогда. Прежде чем написать, Антон часа полтора гипнотизирует их чат с небольшими перерывами. Набирает сообщение и потом стирает, поражается своей тупости и неумению формулировать предложения. Бесцельно бродит по квартире, чтобы отвлечься. В какой-то момент замечает, что у него по-мальчишески совсем дрожат пальцы.

Вы: 20:56

Я сморозил хуйню

В итоге Антон формулируется почти нейтрально — признаёт вину. Телефон отказывается откинутым импульсным порывом, но Антон слишком нетерпеливый, чтобы просто сидеть и ждать, — внутренняя борьба в действии. Зелёная кнопка онлайна, благо, загорается практически моментально, как будто Арсений только этого и ждал. Антон волнуется, Антон кусает в тревоге губы. Арс: 20:58 Да ну? Это твоё мнение, ты имеешь на него право Слишком долго Арсений не думает, присылает ответ быстро — ну ладно, всегда легко нападать, а не защищаться. Даже сквозь сообщения слышится этот “да что ты говоришь” тон, который Арсений вечно использовал против Антона в любой их бытовой ссоре. Но в этот раз Антон на это не поведётся.

Вы: 21:03

Я сморозил хуйню, а ты повёл себя, как дебил

Арс: 21:03 Охуел?

Вы: 21:04

Да. От того, как ты слился с разговора

Арс: 21:05 Я не слился

Вы: 21:05

Слился как обычно

Вот теперь уж Арсений долго печатает, а потом прекращает. Печатает и прекращает. Это действует на нервы и заставляет в нетерпении теребить край одеяла пальцами, гипнотизируя то появляющиеся, то исчезающие три точки. Похоже на конфетно-букетный, когда переживаешь из-за каждого сообщения от того самого человека, сгрызаешь себе в хлам все губы, боишься сказать не то, что нужно. Как по минному полю — одна ошибка и ты ошибся. Они, слава богу, давно не в конфетно-букетном, Антон Арсения как облупленного знает, со всеми заморочками, здоровенными его тараканами в голове, поэтому и не даёт ему возможности сформулироваться и наверняка послать нахер — пишет вдогонку второе сообщение. Слышит, как собственное сердце громыхает в груди от волнения.

Вы: 21:10

Мы трахались по приколу или потому что оба скучаем?

Арс: 21:12 Ты мне ответь

Вы: 21:12

Блять, заебал

Тебе обязательно выёбываться?

А потом думает лишь секунду и уточняет:

Вы: 21:13

Сходим на выходных куда-нибудь? Я угощаю

Арс: 21:14 Сходим Козёл Собственно, они и правда ничего не потеряют. Чужие сообщения вызывают смешок, но, несмотря на это, Антон чувствует иррациональное спокойствие и удовлетворение — будто не его только что назвали козлом. У Арсения флирт такой, элитного класса. Главное, что он согласился. И дай бог больше не придётся делить друзей.