Меж двух огней

      Донне Лючии теперь кажется, стрелки часов этого мира отныне не вращаются по кругу, а торчат вперёд, словно стрелы из мишени, смотря перьями ей в лицо. Угнетают, блестя остриями, обломанными углами, упрекают ее молча, пришивая портняжной иголкой к душе благородной ведьмы паршивое чувство вины. Несвойственное ощущение для человека, уверенного в каждом своем шаге, в движении, отточенном до совершенства, вышколенного, заученного. Но нельзя иначе. Никогда, ни при каких обстоятельствах донна Лючия не показывала и не признавала своей уязвимости. Пока эта самая уязвимость, колючая и болезненно влекущая, не объявилась вновь всполохом, неоново-желтым, жгущим люминесцентной краской по глазам, сверкая золотыми волосами, прошитыми нитями истинной магии... Донне Лючии тревожно. Сидя перед костром на грубом бревне и вдыхая пламенный воздух, смещенный с таинством свежести предстоящей ночи, она старается дышать размеренно. Но каждый раз срывается, и сердце болезненно замирает, а после разжимается в скрипучей диастоле. — Вы были их наставницей?       Наставницей... Кажется, это слово не подходит для тех отношений, что было у донны Лючии со своими подопечными. Кажется, ни одно из существующих слов, ни на итальянском, ни на каком другом языке — магистра знает ещё английский и португальский, пару лет работала в Гуарде на банковской службе — не способно описать, как именно, конкретно, в какой динамике и статике волна жёлтой, полупрозрачной магии захватила в свои силки такую сильную волшебницу. Попалась в даже не намеренно поставленный — словно забытый капкан, неловко споткнулась. — Да. — Интересно. Веспер сильно с тех пор изменилась?       Как сказать тебе, девочка?.. Ты и представить не можешь себе ту, кто ещё полчаса назад стояла перед донной Лючией на коленях и благоговейно прижималась к иссохшей, потресканной морщинами руке, с упоением захлебываясь восхищением. Разве можно подумать, что эта величественная женщина когда-то была ещё совсем молодой девицей, что могла она когда-нибудь только учиться тому, что теперь, кажется, делает, не задумываясь? Никогда... Это секрет, таинство, в которое посвящают лишь избранных... С которого началось все и которым, должно быть, закончится. — Она всегда была своевольной. Не видит ничего, кроме цели, к лучшему оно или к худшему.       Девчонке ни к чему знать сейчас, насколько Веспер не видит преград, когда механизм уже запущен, когда судьба ловчей вплетена в этот дивный и страшный узор, который донна Лючия не хочет видеть полностью, но предчувствие и просто здравомыслие шепчут ей, рассказывают о наметанных пунктиром линиях. И картина та все сильнее пугает даже ее затуманенный возрастом взор.       Веспер была непреклонна и даже порой нагла — несгибаемый стальной прут, хлесткий и резкий. Донна Лючия помнит, как двадцать лет назад впервые увидела ее на оживлённом пешеходном переходе осенью, с противоположной стороны дороги. Изящная, манкая, в свои восемнадцать старалась выглядеть старше. Темная помада на тонких губах, приталенное пальто — молодая женщина, держащая голову и смотрящая только прямо. Вперёд. В четверть второго по протоколу подоспевшей полиции на улице Кампо ди Фьери почти происходит авария. Вылетевший из-за угла серебристый минивен смертоносной стрелой бросился на переходящих дорогу. Обрушился бы и не заметил, просвистел, промчался мимо, если бы не... Вспышка света, мгновенная, ослепляющая, жёсткий удар, по инерции тянет упасть. Содрала ладони, новый брючный костюм извалян в дорожной пыли. Очки отскочили на твердый бетон, по правому стеклу полоснула длинная, точно изящным ногтем оцарапанная трещина. Барьер, неоновый, прозрачный, словно стекло витрины, освещенной ночными огнями, сбивает с ног и сминает автомобиль, комкает бампер и переднее стекло, словно принтер, зажевавший лист офисной бумаги. Номерной знак со скрипом слетает, отскакивает куда-то в сторону, бряцая по дороге дешёвой консервной банкой. Другая... Ведьма в люминесцентном свечении, рвущемся из-под ткани замшевых перчаток. И глаза ее, обычно бледно голубые — страшно зелёные, жгущие. Их цвет и без очков понятен. Донна Лючия была впечатлена. Настолько, что, прийдя в себя, отряхнувшись от дорожной пыли и подобрав очки, с невозмутимым видом стала наблюдать, как спасительницу вместо благодарностей осыпают проклятиями, как приезжает белая машина с сине-красными проблесковыми маячками и как водитель минивена заходится в негодовании, вопрошая в воздух, кто будет покрыть его страховку и вообще ответит за опороченную честь его недавно купленного смертоносного сокровища. Бессовестные. Несправедливо. Настолько, что какой-то неведомый, неясный душевный порыв толкнул ведьму в спину, потянул, как за верёвку, привязанную к рёбрам, пойти в участок, куда отвезли и криминального автолюбителя, и незаконную спасительницу для дальнейших разбирательств, чтобы... Она не знала, чего хотела и как называется этот порыв внезапной жажды отмщения, но, стоило увидеть ее, светловолосую, изящную, леди, не иначе, облаченную в тёмно-синее пальто, что-то сжалось в груди, засвербило, прося, умоляя прекратить это все немедленно. Здесь и сейчас. Поручиться, защитить... «Такой красивой девушке заключение не к лицу»       Это была не ложь. Слишком возвышена для каменных стен, для этой исполосовавшей облик решетки, за которую какие-то варвары отправили столь тонкую, вышитую бисером, написанную кистью, выточненную по мрамору ведьму. Другую. Свою.       Донна Лючия никогда прежде не видела такой преданности, такого преклонения в чужих глазах, смотрящих только на нее. Сколь бы Веспер ни была горда, одно в ней было истинно и неприкрыто, что раньше, что вот сейчас — больше, чем уважение. Почти подобостранстная влюбленность, жжение голубых глаз, смотрящих на наставницу и видящих в ней не пример, не цель стать похожей — бесконечную и недостижимую вершину, идеальную и незыблемую, кристально прекрасную, сотканную из самой магии, из ее существа, абсолюта. Донне Лючии приятно было чувствовать себя обожаемой. Нравилось, что молодые ведьмы равнялись на нее, желали показаться перед ней умелыми, талантливыми. Чтобы хвалила, чтобы уважала в ответ. Когда-нибудь посчитала за равных себе, достойных.       Донне Лючии было их даже жалко. Назима и Веспер только и делали, что соревновались, стараясь смотреться в глазах наставницы лучше, чего только не вытворяли, только бы ее поразить. «Магистра, смотрите, я выучила новое заклинание!»       Вдали от шума города и глаз Магистерума юные ведьмы практиковались в магии. На заднем дворе одного из оставленных до лета коттеджей в шорохе листвы шуршали перьями сизые голуби. Пухлые и глупые, курлыкали они, выискивая под деревом себе пропитание. Надеялись на удачу или милость судьбы. Вот только немилость ее нашла одно из них гораздо быстрее.       Резкий хлопок, в бесплатном золоте багровой лужей распластался бездыханно один из тех голубей, что секунду назад опустил голову вниз — должно быть, нашел, чем поживиться. Только вот не успел. Серые перья разметались по двору, как от разорванной подушки, припорошили землю траурным пеплом ничего не значащей кончины. Это была Назима. «Ничего удивительного. Да и слишком грязно. Таким заклинанием не воспользуешься, если не хочешь после проблем. Смотри, я покажу кое-что получше».       То была уже Веспер. Донна Лючия помнит, как девушка присаживалась на корточки, чтобы быть к птицам поближе, выжидала, пока самые обнаглевшие голуби подойдут поближе, смешно переваливаясь и качая пустенькой головой то вперёд, то назад, несчастные, не знающие, в какие цепкие руки так доверчиво спешат, перебирая розовыми лапками. Вновь всполох неоново-желтой магии, отблеск затейливых узоров на лице, зелень ядовитых глаз. Толстый и на вид мягкий голубь, крупный, и должно быть, самый бесстрашный, вмиг замирает и валится навзничь, обмякая. Распластанный, разбрасывает в стороны крылья, падает вверх брюшком. Сомнений нет — он больше не дышит.       Донна Лючия тогда ничего не сказала. Не был верного ответа, правильного или неправильного выбора, осуждаемого или поощряемого. Просто голуби. Разорванные, распластанные. С остановившимся сердцем.       Донна Лючия тогда молчала, сидя вечером у окна и потягивая из бокала совершенно не чай. Порой она позволяла себе выпить, да и ученицам не запрещала. Красные капли разбивались о скатерть, пачкая чистую ткань. «Магистра, вы расстроены?»       Чуткая, проницательная. Чувствующая тонко, полная эмпатии. Жестокая и беспощадная, с желчным пламенем в глазах. «Это из-за той птицы, да? Вы осуждаете».       Пред ней опустились на колени, склонили голову, покорно и кротко. Нежные пальцы перебирали ткань платья, тихо и мягко. Любя. Не щадя, не жалея. «Нет, почему же? — ничем донна Лючия не собиралась себя выдавать. Даже когда ее так виртуозно поймали. — Довольно находчиво убивать не сразу, а выжидать. Да и остановить ей сердце умно — так действительно меньше последствий». Неправда. Не совсем.       Ведьма жалела не птицу. Сколько таких же голубей переезжают машины, как много из них умирают от голода? Сам факт того, что Веспер пойдет на подобное, отважится, не дрогнет. Начинал настораживать. А после по-настоящему стал волновать.       Она всегда глядела умильно и благоговейно, тая и умоляя: «Смотри на меня, ну же! Ведь для тебя же стараются, разве не видишь?». Она увидела поздно.       Донна Лючия ее жалела. Жалела, ведь девочка слишком старается, рвет жилы, лишь бы быть лучшей. Во всем и везде. Доказать, что достойна, чтобы смотрели и восхищались, принимая за равную. Обожали. Веспер ведь никогда все равно не будет довольна, сколько бы ни старалась.       Донна Лючия помнит, как тем вечером, с нее, разморенной и расстроенной, уставшей и пожеванной изнутри, стягивали очки, тогда казавшиеся неподъемными. То ли наваждение, то ли сон, к глазам ее тянутся тонкие пальцы, давят на виски, мягко гладят. «Сожалею, магистра, но это даже не жертва».       К ослабшим, тяжёлым векам прикасаются неожиданно твердые губы. Наваждение или пьяный бред — на утро ведьма видит на своем лице бордовые пятна. Тонкие отпечатки, следы кроваво-темные, пьянящие. И в сердце что-то ломается.       Веспер взрослела так быстро и так умело осваивала все новые грани собственной магии, что магистра и не заметила, как ученице исполнилось двадцать пять. Взрослая и столь уже сильная, что может посоперничать со многими. Лючия поняла, как же она постарела, когда ученица нечаянно сбила ее с ног небрежно выпущенным заклинанием. Потеряла бдительность, отпустила внимание. Непозволительная беспечность. «Простите, магистра, я вас не видела».       И пусть ей помогали встать и даже осведомились, не сильно ли задело, донна Лючия поняла: Веспер она как равную себе воспринимать уже не сможет. Как можно считать равной ту, кто уже, всего в двадцать пять лет, тебя на голову выше?       Веспер всегда стремилась к совершенству, к идеалу во всем. Превосходить, главенствовать, быть первой. Лючию пугало желание ученицы быть всегда впереди. Она перебарщивает, желая собственного могущества. Все больше ее глаза затягивает ядовитый огонь.       Одинокая и покинутая, Веспер жаждала внимания, уважения, того удовольствия, которое испытывает лишь человек, чьи заслуги признали. Донне Лючии теперь кажется, собственными руками она воспитала прекрасное, обворожительное и беспощадное чудовище. Она приманит и удавит, вокруг шеи обовьется, придушит. Сломает позвонки с нежной улыбкой и блеском ледяных глаз, только бы получить свое. Донна Лючия чувствует, что собственными пальцами вырвала затычку из бутылки с неоново-желтым джином. Изящным, совершенным, к которому сердце тянется невольно, само того не желая, рвется, даже в груди старой ведьмы трепещет, благоговея.       Веспер опасна. Веспер хитра и своего не упустит. Веспер прекрасна, легка, как сама магия, и разрушительна, бьёт молниями своих амбиций по всем несогласным. Веспер способна возглавить страшную бойню, но сможет ли она ее выиграть? Окупится ли та кровь, какую Веспер прольет за себя и других?       Донна Лючия, сидя на грубом бревне у костра и смотря на девчонку с горящими светом глазами, боится, мысленно заставляя себя перестать теребить отворот рукава и так нервно и часто поправлять очки, все сползавшие с переносицы. Не видя Веспер, она все равно ее вспоминает, в черном платье и темными тенями, пеплом распыленными вокруг глаз. Настоящая ведьма. И помада вновь темная. Как издевательство. Как предупреждение. Как насмешка и тонкая ниточка, цепляющая давний крючок ностальгии, рвущий его со всей силы, заставляя безмолвно кричать. Очаровалась, попалась в сети так глупо, с разбега.       В темноте глаза ловчей бликуют от вспышек-плевков костра, отражая взвизги огня. Плещется жажда, желание. Тоже амбиции, тоже стремления.       Донна Лючия видела их переплетённые пальцы, их мягкие взгляды, сверкающие в полутьме восхищением. Булавкой кольнула ей в грудь то ли ревность, то ли крадущаяся за спиной старость, все ближе, настойчивее тянущая к горлу свои жилистые, костлявые руки. Смыкает на шее, ногтями царапая, рисуя все новые морщины. Коверкая. Пора прекращать. Думать и вспоминать, лелеять в сердце мечты, жить ими и смотреть, смотреть до ослепления на статную фигуру своей ученицы, которая отныне Верховная. Которая тебя переплюнула. Которая тебя теперь во сто крат умелее. И которая выбрала другую. Не тебя. Бессильная ревность, даже возмутиться нельзя. Беспричинно. Бесполезно. Беспочвенно. Донне Лючии нельзя.       В искрах костра, в дыме и пепла, сплетённая с природой и такая от нее отличная, Верховная ведьма вместе со своей ученицей о чем-то говорят вполголоса. Разговор без свидетелей, не для лишних ушей. Донна Лючия вновь чувствует, что замышляет Веспер, чего так хочет и ради чего не погнушается ничем. Это только предположения, не хочется, чтобы они подтвердились, но...       Берегись, ловчая времени — как бы и тебе не стать приманенной голубкой, приласканной, целованной в темя. С сердцем, коварно замерщим, крикливо остывшим в объятиях неоново-желтой змеи-искусительницы.       Веспер может быть любой. Веспер может перешагнуть собственные чувства ради идей, ради принципов.       И кто кого здесь ещё использует?