Изумруд и сапфир

Антон никогда не верил, что можно влюбиться, лишь посмотрев в глаза. С раннего детства он привык, что видеть омежек полностью нельзя — таков их непреложный закон и древняя традиция, по которой именно во время первой брачной ночи омеги проходили своеобразный обряд инициации. Благо у альфят всё проще и обычно ограничивается благословением старшего альфы в семье: когда он или она понимают, что их отпрыск созрел, то передают ему семейную реликвию в качестве подарка будущему мужу или жене. Антону от отца досталось бабушкино помолвочное кольцо и головное украшение с сапфировыми незабудками. Альфёнку тогда было всего четырнадцать, и он мало что понимал, но навсегда запомнил слова отца, в скором времени скончавшегося от запущенного рака: — Пусть глаза твоего омеги будут столь же прекрасны, как эти сапфиры, а твоя любовь к нему — глубже синих вод океана. Тогда его омеги не волновали, и приданое оказалось забыто, надёжно спрятанное в специальной шкатулке в мамином комоде. Шли годы, и мысль о синих глазах всё больше раздражала и бередила душу: у всех омег Антона они были какие угодно, но не сапфировые — зелёные, карие, серые. Прекрасные, бездонные, завораживающие, но всё не те. Большинство этих омег выглядело одинаково: свободные штаны, летящие платья в пол, длинные рубахи, разноцветные платки, из-под которых не виднелось ни одного волоска. Их хотелось раздеть, но не хотелось коснуться, познать, почувствовать. Так Антон и дожил до двадцати пяти, так ни разу и не достав заветное колечко. Всё меняется после одной встречи, перевернувшей всю его жизнь. Он видит те самые глаза в толпе на летнем музыкальном фестивале, когда пытается найти друга, с которым договорился встретиться. Их обладатель стоит в стороне, отдельно ото всех, и чуть пританцовывает под льющуюся со сцены песню, а его ясные сапфиры в отблесках закатного солнца озаряются едва ли не божественным свечением. Антон забывает обо всём — куда шёл, к кому, зачем. Он видит лишь омегу, одетого до странного забавно, но при этом со вкусом: в мешковатые штаны с футболкой, огромную кофту и кепку. За непрозрачным платком не разглядеть черт его лица, а когда омега поднимает руки, и рукава кофты задираются, Шаст с затапливающим сердце восторгом видит ладони, изящество которых не в состоянии скрыть даже перчатки. Он просто встаёт рядом, тоже пытаясь поймать ритм песни, и вскоре ловит на себе пронзительный взгляд. — Тоже нравится эта группа? — высокий голос, чуть приглушённый тканью, ласкает уши, и Антон плывёт, кивнув на автомате. Хорошо ещё, что омегам вместе с внешностью так же положено скрывать свой запах всякими блокаторами, иначе Шаст, без сомнений, набросился бы на него прямо здесь. — Меня Арсений зовут, — представляется он, чуть склонив голову набок, и Антон в довесок к прочему, кажется, забывает собственное имя. — Ты глухонемой? Неожиданно Арсений дублирует свои слова руками, видимо, на языке жестов, и Антон обмирает только больше, не в силах поверить, что такое чудо вообще ходит по земле и дышит одним с ним воздухом. — Выходи за меня, — выпаливает он, так и не вспомнив имя, и Арсений изумлённо хлопает глазами, приподняв брови, но не убегает в страхе, не зовёт полицию и даже не высказывает всё, что о нём думает. — С удовольствием, но мне хотелось бы знать, за кого, — в его голосе слышится веселье, и Антон искренне жалеет, что не носит с собой бабушкино кольцо. Арсений явно воспринял это всё за шутку, а он никогда ещё не был так серьёзен. Ведь он нашёл те самые глаза. И омегу, которого ему впервые не хочется раздевать — кажется, скажи кто ему, что после свадьбы Арсений так и останется покрытым и неприкасаемым для него, Антон всё равно согласится, счастливый лишь слышать звон его голоса и видеть его глаза, подсвеченные солнцем или сиянием звёзд. — Антон, — всё-таки вспоминает Шаст. — Прости, я просто… Ты такой… — Приятно познакомиться, Антон, — кивает ему омега, сложив руки на груди. — Я обдумаю твоё предложение, но если ты в итоге сбежишь, не выполнив обещание, то позор всей твоей семье, позор тебе и позор твоей корове. Арсений заявляет это со всей серьёзностью, и у Антона уходит больше пары секунд, чтобы осознать, что он цитирует диснеевскую «Мулан». После его прорывает на смех, такой, что его сгибает пополам, и он едва не касается плеча омеги своей макушкой. Тот отшатывается, и в сапфировых глазах загорается мимолётный испуг. Антон знает, что не все альфы достаточно благородны, чтобы чтить традиции — омег отлавливают, трогают, раздевают, даже насилуют, после чего тем ничего не остаётся, кроме как выйти замуж или покончить с собой. Реакцию Арсения можно понять, и альфа спешит показать ему, что у него нет дурных намерений. — Прости, прости, я не хотел, просто ты… Я теряю дар речи и понимание, кто я вообще, когда смотрю на тебя, — признаётся он, и омега вновь приподнимает брови, чуть успокаиваясь. — Ты ведь даже не видишь меня, — отвечает он с сомнением и сильнее запахивает кофту. — Я вижу достаточно. В тот день они гуляют до позднего вечера. Антону приходится позвонить Диме и сообщить, что встретятся они в следующий раз, и сколько бы друг ни ворчал, Шаст знает: этот омега того стоит. В душе поселяется странное трепещущее чувство чего-то родственного, тёплого и нежного, чего он прежде никогда не знал. Раньше его влекло желание, хищное любопытство, но не теперь: к Арсению магнитит вопреки одежде и первородному инстинкту. Позже Антон отвозит его домой, открывает перед ним дверь машины и с замиранием сердца наблюдает, как омега светло смотрит на него, покинув салон. Так не хочется с ним прощаться, но они уже обменялись контактами, и больше поводов оттянуть время Шаст не находит. — Когда мы увидимся снова? — спрашивает он в надежде на «завтра» или хотя бы «на этой неделе». — Я хотел бы познакомиться с твоей семьёй, чтобы подтвердить свои намерения. — Так зачем тянуть? — Антон не видит, но слышит усмешку в его голосе. — Мои родители не спят, ждут меня. Ты можешь подняться и познакомиться. Или струсил? Арсений подначивает его, проверяет, и это видно невооружённым глазом: явно достаточно было таких же «влюблённых с первого взгляда», сбегавших, стоило лишь зайти на более зыбкую территорию. Да и часто омежки соглашались дать прикоснуться к себе в обмен на обещание взять их после этого замуж — несправедливый мир с такими обходился особенно жестоко. — Нет, я поднимусь, — спокойно отвечает Шаст, хотя чувствует слабость в коленях. К подобному жизнь его не готовила, значит, придётся импровизировать. Покидает он квартиру омеги спустя час уже «зятьком» и «Антошей», напоследок получив от Арсения воздушный поцелуй и счастливый блеск в глазах. Он летит вниз по ступеням, как на крыльях, и греет его лишь одна мысль: скоро этот омега будет его. Весь его.

***

День свадьбы наступает так быстро, что Антон и опомниться не успевает, как уже стоит у алтаря в ожидании своего ненаглядного жениха, к которому теперь сможет прикоснуться, взять его за руки и ощутить тепло кожи не через перчатки, прежде чем к помолвочному кольцу добавит обручальное. Узнав о грандиозных планах сына, мама и отчим настаивают на дорогой церемонии по всем традициям, а он и не спорит, прекрасно зная, что Арсений и сам будет рад покрасоваться в шёлке, кружеве и живых цветах. Его облачение Антон не видел, только молча переводил деньги, предвкушая, как в первую брачную ночь будет слой за слоем снимать с драгоценного мужа его наряд. В действительности Арсений оказывается даже прекраснее, чем он предполагал. Облачённый в белый струящийся шёлк, кружевные перчатки и легчайший газовый покров, закреплённый на голове с помощью венка из белых пионов, омега стройной походкой следует ему навстречу, склонив голову в знак покорности. Единственное яркое пятно — это сапфировое украшение, которое поддержит причёску, когда Антон откроет всем его лицо, «сорвав его цветок». От этого вида захватывает дух не меньше, чем в их первую встречу, пусть даже Шаст не видит его глаз. Арсений излучает едва ли не ангельский свет, и всё внутри трепещет от мысли, что вот, это чудо упало прямо ему в объятия и приняло его, полюбило в ответ, хотя знакомы они всего три месяца. И это были лучшие три месяца в жизни Антона. Арсений встаёт напротив него в благоговейной тишине, поднимает голову, и сквозь полупрозрачную ткань совсем немного угадываются черты его лица. Антон едва не забывает слова клятвы, запинается, но никто не смеётся над ним и не награждает осуждающими взглядами. Омега же проявляет ангельское терпение в ожидании своей очереди, и звук его нежного голоса вновь пускает мурашки по телу. Антон представляет, как тем же голосом он будет петь колыбельные их детям, и глаза начинает пощипывать от слёз. Когда они оба смолкают, приходит пора обмена кольцами, только прежде нужно снять перчатки. Антон так долго этого ждал, но всё равно не спешит, касается осторожно изящных рук, по одной стягивает с них кружевную ткань и убирает в карман своего пиджака. Кожа у Арсения на удивление прохладная и бархатная, и Шаст позволяет себе невиданную вольность — подносит тонкую ладонь к губам и целует её внутреннюю сторону, «горсточку», со всей нежностью, на которую способен. Омега издаёт судорожный вздох. После обмена кольцами наступает самый важный момент — снятие покрова и поцелуй, ведь Арсений теперь мужний омега и может больше не скрываться от чужих глаз. Антон трепетно цепляет его венок, аккуратно приподнимает и вместе с передней частью фаты, закрывавшей лицо, отдаёт на временное хранение Диме, своему свидетелю. Теперь он смотрит на сияющее от счастья лицо Арсения, жадно выхватывая каждую чёрточку: и нос-кнопку, и тонкие губы, и скопление родинок на щеке. Весь зал замирает в ожидании поцелуя, который скрепит их союз, но Антон тратит ещё несколько секунд на то, чтобы наглядеться на своё сокровище. В сапфировых глазах вспыхивает искорка волнения, и это срабатывает, как спусковой крючок: очнувшись, Антон подхватывает его на руки, чтобы скомпенсировать небольшую разницу в росте, и целует, чувствуя, как любимые руки обнимают его за шею, а по щекам всё же текут предательские слёзы. Он никогда не чувствовал себя счастливее. Остаток вечера они проводят на приёме в дорогом ресторане, ни на секунду не расцепляя рук. Арсений сияет ослепительной улыбкой и почтительно склоняет голову в благодарности на каждое пожелание, почти не пьёт и ведёт себя скромнее обычного — видимо, чувствуя, что сегодняшний праздник не столько для них, сколько для семей. Их праздник начнётся под покровом ночи в уединении Антоновой квартиры, в которую Арсений уже перевёз вещи, а после продолжится где-нибудь на Бали под жарким солнцем и вблизи океана. Пока же нужно потерпеть. — Жаль, отец Антона не дожил до этого дня, но, уверена, он счастлив за вас и гордится тобой, Антоша. Ты нашёл свой сапфир, — так заканчивает свою долгую речь его мама, и Антон чувствует ком в горле при упоминании отца. Тот как будто знал, к чему рано или поздно придёт его сын. В их семье у всех омег яркие выразительные глаза, иначе и быть не могло. — Если я твой сапфир, то ты мой изумруд, — тихонько шепчет Арсений ему на ухо, пригубив шампанское, и Антон расплывается в улыбке. И как в это чудо можно было не влюбиться? Позже, когда гости, наевшиеся и выпившие достаточно, поднимаются со своих мест, наступает черёд танцев под живую музыку, и молодых приглашают первыми. Репетировать им приходилось по отдельности, и Антон не уверен, что не отдавит любимому мужу ноги, но никуда не денешься. Глаза Арсения полны любви и света, и Шаст, как заворожённый, подаёт ему руку. Пусть они и не отпускали друг друга весь вечер, но сейчас эти прикосновения чувствуются иначе, куда более интимными. Дыхание спирает, когда он касается талии омеги, и кожу холодит шёлк. — Не переживай, мы с тобой — одно, — тихо говорит ему Арсений, пытаясь успокоить, а после начинают играть первые ноты их вальса, что-то из Таривердиева, омега выбирал сам. Антон отдаётся музыке, на автомате переставляя ноги, и не отрывает от мужа взгляда, счастливый ощущать его так близко: чувствовать тепло его кожи и слышать запах, уже более яркий и различимый, от которого ведёт похлеще, чем от вина. Осознание, что он у Арсения первый и единственный, давит и одновременно освобождает, ведь ему не с чем сравнивать. Вот только Антон не собирается просто покрыть его и пометить — в своих мечтах он давно уже придумал, с каким наслаждением они проведут эту особенную ночь. Ладонь у него потеет от волнения и двух сотен глаз, устремлённых на них, но Арсений и бровью не ведёт, всё такой же неизмеримо счастливый. Будто Антон и в самом деле драгоценный изумруд, редкое сокровище, доставшееся омеге так внезапно. В конце танца Шаст вновь приподнимает мужа, чтобы поцеловать, и тот охотно отвечает, пока все вокруг кричат «Горько!». Вот только Антону сейчас невозможно сладко, ведь в его руках — лучший омега, который теперь весь его. Которого можно касаться, видеть, любить, — и чувствовать его столь же сильную любовь в ответ. И это дороже любого сокровища.

***      

Домой они возвращаются заполночь и целоваться начинают уже в лифте, не в силах дотерпеть до квартиры — Арсений прижимается к нему, пылающий и благоухающий, как цветочное поле, отчего самоконтроль трещит по швам, но сдаваться Антон не намерен. — Как же долго я этого ждал… — выдыхает омега, глядя на мужа затуманенными страстью глазами. От его нежной, трогательной покорности не остаётся и следа, но это даже хорошо, потому что полюбил его Антон далеко не за это. Покинув лифт, они ненадолго отрываются друг от друга, чтобы не заниматься непотребствами в подъезде, и Шаст сдавленно матерится, не попадая ключом в замочную скважину. — Надеюсь, со мной у тебя таких проблем не будет. До него не сразу доходит смысл слов омеги, но с запозданием они вызывают смех, — под градусом его вообще всё смешит, даже самая тупая херня вроде пальца. — У тебя есть сомнения? — подначивает его Шаст, распахнув наконец дверь. — А теперь дай мне перенести тебя через порог. — Ты ведь знаешь, что сейчас это бессмысленная традиция? — говорит Арс с той немного снисходительной интонацией, что Антона немного подбешивает, но он не спорит: прошли времена, когда омегам запрещали учиться, так пусть душнит сколько ему вздумается. — Знаю, я просто хочу поносить своего драгоценного мужа на руках, это для тебя имеет смысл? Ему так нравится, что всякий раз, когда он называет Арсения «драгоценным», тот тушуется и краснеет очаровательно. В такие моменты он вспоминает, что его муж не пришелец с другой планеты и не эфирное создание, а всего лишь омега — который не привык к подобному отношению, ведь семья у него хоть и любящая, но строгая, не разменивающаяся на ласку. Антон ещё в первый день их знакомства решил, что покажет ему другую сторону любви, покажет, что не все семьи должны быть такими, как его. Получив от мужа кивок, Шаст всё же претворяет план в жизнь, вносит его в квартиру, ставит на пол и помогает снять верхнюю одежду — тонкое пальто, купленное специально на свадьбу, и шёлковый платок, не скрывающий лица. Арсений сжимает лёгкую ткань, прежде чем она выпадет из рук, и тянется к Антону, чтобы снова поцеловать, на этот раз уже с большим огнём и вожделением. — Возьми меня… — шепчет он, совсем поплывший, жадно зарываясь пальцами в русые кудри, которые не смогла усмирить даже укладка. Антон скользит руками к его заднице, обтянутой брюками, оглаживает и надавливает на шов аккурат у входа, вызывая скулёж — просто мёд для ушей. — Не раньше, чем нагляжусь на тебя, моё сокровище, — усмехается альфа и утробно рычит на ухо Арсению, отчего тот трепещет и течёт. — Я хочу зацеловать и искусать тебя всего, надышаться тобой до одури и вылизать. Уверен, ты невозможно сладкий на вкус. — Замолчи, — пищит омега, отчаянно краснея, чем распаляет его только сильнее. Антон и не думал, что так легко сможет вывести его из равновесия. Подхватив Арсения под бёдра, Антон несёт его в их теперь уже общую спальню и кладёт на кровать, наслаждаясь тем, каким уязвимым тот кажется в своём желании большего. Распалённый, Арс трётся о постель текущей задницей и тянется было расстегнуть рубашку, как его останавливают за запястья. — Нет, сапфир, я хочу сам, — рокочет Антон, склонившись над ним, и ловит на себе горящий взгляд. Одели Арсения, конечно, на совесть, а дорогой наряд изобилует таким количеством застёжек, что хочется грешной мыслью сорвать их в нетерпении, чтобы скорее добраться до желаемого, но Шаст держит себя в руках, по одной расстёгивая пуговки и крючки, не забывая при этом осыпать поцелуями отрывающиеся редкие участки кожи. Арсений под ним хнычет, торопит его сорванным шёпотом и стонет, когда Антон снова касается его губами и языком. От одного этого тело наполняется истомой и тёплым приятным чувством сытости. Если такой будет каждая их ночь, то альфа нашёл свою заветную звезду. Распахнув шёлковую рубашку, он обнаруживает стягивающий талию Арсения корсет, — благо без завязок, только на крючках, — который поддерживает тончайшую нательную сорочку. Сквозь неё просвечивают набухшие от возбуждения соски с небольшими ореолами, и Антон жадно приникает к одному, посасывая его сквозь ткань. Омегу выгибает на постели с тихим скулежом, и так он понимает, что нашёл очередное чувствительное место. Хотя Арсений сейчас, кажется, весь целиком — сплошное чувствительное место, отзывающееся на каждую мимолётную ласку. Антон покусывает бедный сосок, обводит языком по кругу и терзает вновь, после переходя к следующему. О себе в этот момент он совершенно забывает, дорвавшись до запретного плода, и изводит мужа ожиданием, не в силах успокоиться. Ему хочется больше и больше. — Антош, мне… жарко… — стонет Арсений, откинув голову назад и изящно выгнув шею, которую Шаст тоже не оставляет без внимания, кусая легко поддающуюся кожу. Глубинный инстинкт требует, чтобы все видели, что этот омега только его — и чем больше подтверждений этому будет, тем лучше. — Антош… Очнувшись, он всё же откликается на мольбу, выпутывая Арсения из одежды, и продолжает начатое, пока муж ногтями впивается в его плечи. От контраста ощущений Антон стонет, потираясь о бедро Арсения, но спуститься ниже он ещё успеет — на соблазнительную пятую точку у него особые планы. — Как ты пахнешь, у меня просто башню сносит, — говорит он, носом потираясь о шею, и обдаёт горячим дыханием пунцовое ушко. — Я всю жизнь тебя искал. — А я всю жизнь тебя ждал, — лепечет Арсений, сводя брови на переносице. — И ты всё равно меня мучаешь… — Я просто хочу залюбить тебя до беспамятства, сокровище, — посмеивается Антон, после посасывая его мочку и кусая ухо. — У нас вся жизнь впереди, — стонет омега, совершенно не убеждённый. — Да, но другой такой ночи у нас уже не будет, — шепчет альфа, наконец оторвавшись от него и глядя прямо в глаза. — Будут тысячи других, но такой, как сегодня, когда я впервые увижу тебя без одежды, впервые возьму тебя и сделаю тебе хорошо — уже нет. Я хочу, чтобы ты каждой клеточкой чувствовал, как я тебя люблю, и до последнего дня помнил эту ночь — помнил о ней в самые тяжёлые моменты и знал: ты моя главная драгоценность. По вискам Арсения скатываются две слезинки, и он поджимает дрожащие губы, всхлипывая, отчего у Антона сжимается сердце. Он ведь не хотел доводить до слёз. — Я тоже тебя люблю, — с запинками выговаривает омега, ладони положив ему на щёки и ласково поглаживая. — Ты единственный, кто… принял меня таким, какой я есть. Кто слушал меня и видел меня, несмотря на тряпки. Если бы у меня была хоть доля сомнения, я бы никогда за тебя не вышел, но ты не дал мне ни единого повода. Тебе не обязательно показывать мне, как ты меня любишь и хочешь, я и так это знаю, Антош. Антон ластится к его рукам и растроганно зацеловывает припухлые губы — больше слова им не нужны, чтобы понимать и чувствовать друг друга. Арсений стонет ему в рот и расслабленно растекается по постели в ожидании продолжения, и Шаст всё же опускается, коленями приземлившись на пол. Сам он всё ещё одет, и это доставляет дискомфорт, но все мысли заняты лишь расхристанным, изнывающим мужем. Его брюки тоже оказываются застёгнуты на крючки и молнию, и Антон вжикает ей, снова натыкаясь на преграду в виде согревающего белья, промокшего уже насквозь. Он стягивает с омеги штаны, приподняв бёдра, отбрасывает их в сторону и припадает с ласками к небольшому члену, отчего Арсений вскидывается навстречу и лишь разочарованно стонет, понимая, что это только начало новой сладкой томительной пытки. — Как ты восхитительно течёшь, сапфир, уже весь мокренький, — тянет Антон довольно, языком теперь собирая излишки смазки, которые не в силах удержать ткань. — Я вижу, как сильно ты меня хочешь, молодец, умница, — ответом ему служит лишь довольный скулёж, и так он понимает, что можно продолжать в том же духе. — Ты ведь хороший омега, примешь меня целиком, да? — Да, Антош, мне… как же мне… А-ах! — альфа особенно сильно надавливает языком на шов, проходясь по ложбинке, и ловит мелкую дрожь. — С ума меня сведёшь… — Не раньше, чем ты меня, — усмехается Антон, всё же приспуская термобельё, под которым с удивлением видит самые бесстыдные и роскошные кружевные стринги. — А ты тот ещё негодник, да, сокровище? Я думал, омежки носят только панталоны. — Ради тебя… я сделал исключение, — со смешком отвечает Арс. — Они жутко натирают. — Тогда не будем тянуть, — улыбается Антон, оттягивая вымокшую ластовицу, — разве что только чуть-чуть… И отпускает, шлёпнув омегу по самому чувствительному месту — тот едва не воет, видимо, доведённый мужем до отчаяния, и Антон сжаливается над ним, сняв с него трусы и широко раздвинув его дрожащие ноги. Арсений, полностью готовый и раскрытый, лежит перед ним ни жив ни мёртв от желания, но пугливо сжимает вход, стоит Антону склониться ниже. Он снова забыл, что перед ним девственный цветок, чистейший родник, из которого не пил ещё ни один альфа. Страх Арсения понятен, и Антон не давит, со всей терпеливостью и нежностью целуя сначала внутренние стороны его бёдер. — Ш-ш-ш, мой хороший, самый лучший, я только сделаю тебе приятно, — шепчет он достаточно громко, чтобы муж услышал. — Если не понравится, просто скажи, я остановлюсь. Просьбы продолжать он не слышит, но и протестов тоже, а потому широко лижет языком ложбинку между ягодицами и стонет, потому что собственное возбуждение становится практически болезненным. Он дышит Арсеньевым запахом, здесь особенно сильным, и сдаётся, вслепую расстёгивая свои брюки и доставая член. От прикосновений становится немного легче. Арс же тем временем охотнее принимает его ласку, пусть и взвизгивает, когда влажный язык касается его дырочки, чуть проникая внутрь. Антон вылизывает его со всем вниманием, не останавливаясь ни на секунду, хоть и подбородок уже чешется от слюны и смазки. — Ещё… это… Ан… — бормочет Арсений, сжимая в руках одеяло, и Шаста забавляет и будоражит то, что он смог довести обычно словоохотливого омегу до такого состояния. — Не могу… больше… Антон считывает это как сигнал и усиливает напор, забираясь всё глубже, оглаживая жаркие стеночки, пока не чувствует крупную предоргазменную дрожь, с которой Арсений кончает себе на живот с криком, и его ноги окончательно разъезжаются. Вытерев лицо и выдохнув, Антон поднимается на ватные ноги, принимаясь наконец раздеваться. Арсений наблюдает за ним из-под ресниц, облизываясь, и вожделение с новой силой вспыхивает в его глазах-сапфирах. И не подумаешь, что сегодня его первый раз. Выпутавшись из одежды, Антон встаёт коленями на постель и нависает над мужем, в восхищении разглядывая его обнажённое тело во всей красе — как и подобает омеге, у него узкие плечи, талия и аппетитные широкие бёдра. Противозаконно скрывать такое совершенство за слоями оверсайз-одежды, но тем приятнее знать, что в этой лотерее тебе достался джекпот. — Ты безумно красивый, — рокочет Шаст, в пальцах перекатывая соски Арсения, чтобы мягко и плавно снова его распалить. — Я смотрю на тебя и не верю, что ты реален. Таких людей не бывает. По крайней мере я таких никогда не встречал и больше не встречу. Арсений смотрит на него, распахнув глаза, вновь раскрасневшийся и искренне смущённый — нужно говорить ему подобное как можно чаще. Антон даёт себе это маленькое обещание. — Антон, прекрати, ты… — шепчет омега почти растерянно, но в его блестящих глазах столько благодарности и любви, что в спальне словно бы светлее становится. — Не прекращу, — хитро улыбается ему Шаст и сильнее прижимается пахом, стоящим членом касаясь влажного бедра. Арсений шумно вздыхает и сводит брови, явно храбрится перед самой главной частью сегодняшней ночи. — Не переживай, я буду медленно. Под взглядом омеги он обхватывает член и направляет его внутрь, действительно не спеша. Смазки более чем достаточно, но даже это не спасает от боли — не гон ведь, чтобы оба пребывали словно под кайфом и лошадиной дозой транквилизаторов, намешанных с виагрой. Арсений морщится, тяжело дышит, но не просит выйти, пережидая неприятные моменты. — Вот так, мой маленький, мой замечательный, — вновь воркует Антон, поцеловав мокрую от слёз щёку, и привкус солоноватой горечи странно контрастирует с приторной сладостью. — Ты хорошо справляешься, правда? Арс кивает и обнимает его за шею, невозможно очаровательный в своей уязвимости. Даже если таким он будет исключительно в постели, Антону достаточно того, что только он будет видеть мужа таким, держать его в руках, нежить и успокаивать, пока внутри бушует ураган. Постепенно, он начинает двигаться, с каждым толчком заскальзывая всё глубже, и громче шлепков кожи о кожу — только несдержанные стоны Арсения, уже срывающего голос. Антон так долго ждал этой разрядки, но теперь она всё не наступает, заставляя его ускоряться в попытках догнать её. Тем более, близится утро, а вечером у них самолёт — чемоданы, конечно, собраны, но с везением Шаста ему лучше сто раз перепроверить наличие паспорта и телефона с собой, чтобы не возвращаться в поту и мыле домой. Изливается он неожиданно, с ощущением, что пробежал как минимум марафон, и из последних сил тянет к себе мужа, чтобы поставить ему брачную метку. Начавшаяся сцепка отвлекает Арсения от короткой вспышки боли из-за вонзившихся клыков, и он обнимает Антона крепче, повиснув на нём и разнеженно урча, пока внутри набухает узел. — Теперь ты весь мой, — произносит альфа с гордостью, оставив поцелуй на влажном от пота виске. — И я буду беречь тебя, как зеницу ока, мой ненаглядный сапфир. Арсений сонно хлопает ресницами и чуть улыбается ему, его дыхание становится всё размереннее, пока он не впадает в дрёму прямо так, совершенно выбившийся из сил. Антон осторожно укладывает его на постель, укрывает их пушистым пледом и обнимает своё сокровище, только сейчас замечая в тёмных кудрях слабый блеск в спешке забытого ими украшения. Антон аккуратно выпутывает сапфировые незабудки из волос омеги и откладывает их на тумбочку. Он утыкается носом в Арсову макушку и засыпает сразу же, стоит ему закрыть глаза, абсолютно счастливый.

***

Просыпается он, по ощущениям, будто и не поспав совсем, но Арсения рядом нет, и уже давно — местечко рядом совсем холодное. Антон морщится и зевает, выпутываясь из пледа, трёт заслезившиеся глаза и мутным зрением пытается определить, сколько сейчас времени. Солнце почему-то не бьёт в глаза, странно, но дело оказывается в плотно задернутых шторах — видимо, Арс позаботился, цены ему нет. С трудом поднявшись и попутно захватив свежие трусы, чтобы не предстать перед мужем совершенно голым — хотя омеге это скорее понравилось бы, чем нет — Антон выходит из комнаты и тут же чувствует аппетитный запах еды, от которого урчит в животе. Стряпню Арсения ему уже доводилось есть, будучи у него в гостях, но теперь подобную вкуснятину он будет видеть у себя на тарелке чаще пары раз в неделю. Спешно натянув трусы, он входит в кухню и любуется практически голым Арсением, в одних стрингах и шифоновой майке танцующим у плиты — после стольких месяцев невозможности за объёмной одеждой увидеть хоть что-то, сейчас Шаст сполна наслаждается зрелищем: подтянутой фигурой, царственной осанкой и лёгкостью, с которой Арсу удаётся маневрировать между холодильником, плитой, духовым шкафом, навороченной кофе машиной, купленной специально для него, и вафельницей. Антону не хочется его отвлекать, но он всё же подходит, обнимая омегу за талию и губами касаясь холки, где до сих пор припухлостью краснеет метка. Арс вздрагивает, но лишь поворачивает голову с нежной улыбкой — его сокровище. — Уже проснулся, спящий красавец? — посмеивается он, излучая столько счастья, что Антона едва не ослепляет. — Твои любимые вафли почти готовы, на обед у нас будет курица с картошкой и лёгкий суп, я не стал заморачиваться, раз у нас вылет сегодня. Как же он очарователен в своей заботе и в том, с какой простотой он преподносит этот титанический труд — Антон за время варки каши или жарки яичницы испытывает столько стресса, что после выкуривает две сигареты вместо одной, а тут целых три блюда разной степени сложности одновременно. — Сапфир, моё «не заморачиваться» обычно включает в себя доставку или полуфабрикаты, — смеётся Шаст, благодарно целуя мужа в плечо. — А ты мне тут устроил ресторан на выезде. Арсений, нехотя выпутавшись из его рук, вынимает готовые вафли и склоняется, чтобы проверить обед в духовке — выпятив при этом зад так, что Антон нервно сглатывает, чувствуя, как его окатывает возбуждением. Рукой он оглаживает ягодицу, не удержавшись, и пальцами ведёт вдоль ложбинки. — Антош? — уточняет Арс с небольшим придыханием, и по его коже бегут мурашки. — Не заводи меня сейчас, ладно? У нас будет целых три недели, чтобы покувыркаться вдоволь. — Прости, — выдыхает Шаст, почти расстроенный, что ему отказали, но настаивать он не собирается. — У меня член не опускается, пока я смотрю на тебя такого. — Какого? — с усмешкой спрашивает Арс, разогнувшись, и накрывает слабо кипящий суп крышкой. Антон же может лишь растерянно открывать рот, как рыба — сформулироваться, глядя на мужа, тоже тяжеловато. — Кажется, я понял. Ну хорошо, у нас есть десять минут… Шаст уже хочет поинтересоваться, для чего, как омега опускается на колени перед ним, облизываясь с горящим в глазах озорством. Антон готов умереть от одного этого взгляда, но за этим следуют прикосновения, резкие, но ласковые. Арсений вытаскивает из трусов его колом стоящий член и приникает губами к головке, целуя и работая языком. — Ар-р-рс, Арс, ты чего… — Шаст зарывается пятернёй в тёмные волосы на макушке, балдея от невозможных ощущений. Опыта у омеги совсем нет, поэтому он не берёт в рот, но и его языка с пальцами хватает, чтобы Антон спермой залил его рот, расслабившись настолько, что не заметил, как к этому прибавился ещё и… золотой дождь. Арсений недоумённо хлопает глазами в первое мгновение, и Антон уже мысленно выкапывает себе могилу, но муж, кажется, не злится. — Прости, прости, пожалуйста, мой хороший, я… я просто не отлил с утра, вот и… Господи, как же стыдно… — Мне… мне даже понравилось, — прерывает поток его виноватых речей смущённый Арсений, поднявшись на ноги, — сделаем так ещё как-нибудь. А пока выключи духовку, я быстренько приведу себя в порядок, и будем завтракать. Антон заторможенно кивает, проводив его взглядом, выполняет просьбу и глубоко задумывается, что это вообще было — неужели его скромник-муж в душе тот ещё сексуальный извращенец, но возможность убедиться в этом у него ещё представится во время медового месяца. Пока же они проводят тихий семейный день за завтраком, просмотром всяких смешных шоу, нежностями, а после и обедом. Шаст поклясться готов, что ничего вкуснее не ел, просит добавки, и омега сияет едва ли не сильнее, чем от комплиментов его красоте и уму. Ему явно доставляет удовольствие подобная забота, хотя на первый взгляд и не скажешь — на первых порах Антон и не думал, что Арсений станет его обслуживать, привык уже как-то сам по-холостяцки со всем разбираться, тем более что денег на вызовы клининга было достаточно. Но Арс настоял, что справится — попросил разве что не спешить с детьми. Как только, так сразу, а пока пусть насладятся друг другом и жизнью, простирающейся перед ними. Антон согласился — торопиться им теперь некуда. После неспешного обеда они заканчивают со сборами, одеваются и вызывают такси, чтобы поехать в аэропорт. Паспорта их Арсений предусмотрительно убрал к себе, за что Шаст ему очень благодарен. Вот только, оглядев внешний вид мужа, он хмурится, меньше всего ожидавший, что омега, получив волю одеваться и выглядеть, как угодно, продолжит носить свободные брюки и безразмерные кофты, прячущие его невероятную фигуру. Они даже заводили разговор о том, чтобы сходить по магазинам и накупить ему новый гардероб, но руки так и не дошли. — Сапфир, тебе же не обязательно носить эти мешки теперь, — говорит альфа, застёгивая часы на руке. — Я ведь ничего тебе не запрещаю, так зачем? Арсений лишь пожимает плечами, выглядя при этом так, будто Антон сморозил полную глупость. — Потому что моё тело лишь для твоих глаз, — спокойно поясняет он, надевая любимую кепку, на которой когда-то красовалась надпись «PARIS», но омега отпорол буквы P и I. Получилось оригинально и странно — очень в его стиле. — Другим не надо на меня смотреть. Он коротко целует изумлённого подобным ответом Антона в губы и, подхватив свой небольшой рюкзак, выходит за дверь. А сердце альфы так и грохочет метрономом в груди, отстукивая как-же-я-те-бя-люб-лю.