Индиана Джонс для бедных

Резкий, как раскат грома, звонок в дверь вырывает Арсения из сладких и тяжёлых объятий сна. В первые мгновения он морщится, не открывая глаз и надеясь, что ему показалось — порой ему снится, особенно в ожидании какой-нибудь доставки, как к нему ломится курьер, а потому выжидает пару минут, чтобы убедиться. Звонок повторяется, становясь более протяжным и требовательным, но Арс не спешит вскакивать с постели: долбанутых шутников и любителей нарваться на неприятности в его жизни тоже было достаточно. Арсений ленно переворачивается на другой бок, раздражённо трёт стянутую засохшей слюной щёку и зевает, почти вслепую пытаясь нашарить телефон, оставленный на беспроводной зарядке. Нагревшийся за ночь корпус немного обжигает пальцы, заставляя Арса наконец продрать глаза, чтобы взглянуть на экран. Без пятнадцати десять. Они издеваются там, что ли? У Арсения законный отпуск, который он впервые за несколько лет решил провести дома, без перелётов к родителям или в другие страны. Сезон был слишком уж насыщенным, и в качестве впечатлений ему сейчас достаточно походов в шоурумы и лесопарки на пробежки. А может, это просто старость к нему подкрадывается так, кто знает. Трель звонка раздаётся снова, а за ней вместо паузы следует стук — вот же настырные, мёртвого поднимут. Арсений, в этом году впервые попробовавший роль вампира, только посмеивается со своих мыслей, всё же откидывая одеяло. Вопреки достаточно тёплому позднему лету, его сразу обдаёт холодом — тяжело жить мерзлякам. Видимо, неспроста его назначили тогда вампиром, у них больше общего, чем кажется. Всунув ноги в тапочки и набросив халат на голые плечи, Арсений шаркает в прихожую, телефон убирая в большой карман. Когда он проходит мимо кухни, взгляд его цепляется за прибалдевшего на солнышке мохнатым пузом кверху Роню, его кота, чёрного, как сама ночь. Вообще его зовут Ворон под стать окрасу, но все друзья Арса с самого начала звали котёнка исключительно Роней, и оно как-то само прижилось. Зябко передёрнув плечами, Арсений подходит к входной двери и смотрит в глазок, чтобы убедиться, что это пранкеры-дебилы, и спокойно уйти пить свой утренний кофе. Только на лестничной площадке неожиданно обнаруживается какой-то высокий парень в яркой одежде — Арс не узнаёт его и пару мгновений мнётся в сомнениях. Открыть нельзя игнорировать, и запятую он всё же решает поставить после первого слова. Может, это новый сосед прибежал за солью или предупредить, что его топят, и Арсению тоже начать бы переживать. Сняв ключи с небольшой вешалки, он наконец открывает дверь, и ему неожиданно приходится запрокинуть голову — незнакомец оказывается выше, чем он предполагал. Арсений смотрит на него, с сомнением выгнув бровь, и молча ждёт, пока раздумав накидываться на парня с негодованием. — Привет, Арсений, — лучезарно улыбается парень до морщинок у глаз, и Арс на мгновение подвисает: красивый. Мысль о том, что это всё стрёмно и откуда этому дылде известно его имя, мелькает на краю сознания, но быстро улетучивается после следующей его реплики. — Я Антон, ты меня не знаешь, но я твой парень. — Чего? — У Арсения аж челюсть отвисает, и он ещё пару мгновений стоит с очень сложным лицом, ничего не понимая. — Если это какой-то розыгрыш, то иди лучше в соседнюю квартиру, там две одиноких подруги живут, с ними у тебя больше шансов. Он уже хочет захлопнуть дверь, но этот Антон вдруг цепляет её рукой, останавливая, чем Арсения начинает уже не на шутку пугать. В мандраже он думает, успеет ли выхватить из кармана телефон и сделать экстренный звонок, прежде чем его вырубят. — Я сейчас полицию вызову! — кричит он, дёргая дверь на себя, но наглый незнакомец не отступает, оказавшись довольно сильным мужиком — а так на первый взгляд и не скажешь, шпала шпалой. — Я серьёзно, у меня друг в ментовке работает. На самом деле он лукавит и приукрашивает, потому что его товарищ по музыкальному театру, Витя Щетков, на полицейского даже не доучился, но ведь Антон этого не знает, а для спасения жизни все средства хороши. — Да послушай же ты, — отвечает дылда как-то понуро, сведя светлые брови на переносице. — Тебя зовут Арсений, и ты не любишь, когда сокращают до Сени. — Арс, услышав этот на удивление правильный факт из своей биографии, оставляет попытки оттолкнуть незнакомца, но продолжает настороженно наблюдать. — Тебе, как и мне, двадцать шесть. Мы оба родились двадцатого марта девяностого года. Ты служишь в театре, любишь выражать себя через одежду, неумеренно пьёшь кофе и постоянно находишься в движении. А ещё ты стесняешься своего носа и асимметричных глаз, сколько бы я ни говорил, что они и делают тебя таким прекрасным. Арсений слушает его и не может понять, как такое возможно. Он, конечно, активно ведёт соцсети, и какую-то информацию можно вычленить оттуда, но вот о своих комплексах Арс не говорит ни с кем, всех вокруг обычно стараясь убедить в своей неотразимости, а потом наедине с собой страшно загоняясь. — Ты следил за мной? — спрашивает он, нахмурившись и чувствуя, как внутри вспыхивает страх. — Если ты какой-то ёбнутый сталкер, тогда я точно вызываю полицию… — Пожалуйста, дай мне всё объяснить, — почти умоляет Антон, и Арсению уже хочется впустить его, но тревога пересиливает, и он резко захлопывает дверь, прищемив незнакомцу пальцы. Тот вскрикивает от боли и отдёргивает руку. Вот и славно, может, уйдёт наконец и оставит Арсения в покое. Фыркнув, Арс шлёпает в кухню, выкладывает телефон на столешницу и упирается в неё бёдрами, переводя дыхание. Проснувшийся Ворон призывно мяукает и потягивается, подняв жопу с пушистым хвостом. Арсений гладит его по холке, успокаиваясь от любимого нежного мурчания. — Чего со мной сегодня не спал, а? — спрашивает, обхватив ладонями узкую мордочку с огромными зелёными глазами, и чмокает кошачий лобик, отчего Роня как всегда издаёт недовольные звуки. Только ему в этом доме можно лизаться-целоваться, а поползновений в свою сторону гордый Ворон не приемлет. Арсений, отстранившись, привычно включает кофемашину, насыпает корм коту и достаёт ингредиенты для шакшуки из холодильника. Только сосредоточиться на готовке завтрака не получается, мыслями он всё возвращается к недавнему происшествию, к горящим зелёным глазам и тёплой, как будто влюблённой, улыбке. Влюблённой? Его пробирает странная дрожь, и какая-то внутренняя тяга влечёт вернуться, всё же пригласить Антона зайти, держа наготове телефон. Если бы этот парень хотел причинить ему вред, уже бы это сделал, не став размениваться на любезности. Арсений даёт себе время приготовить поесть: если спустя сорок минут Антон всё ещё будет за дверью, то будет награждён завтраком за своё упорство. Арсений размеренно нарезает овощи, прогревает сковородку, пока внутри копошатся мысли, одна страннее другой: если так задуматься, Антон и правда в его вкусе. Выше него, кудрявый, с приятными чертами лица и обезоруживающей улыбкой. Арс с тех пор, как преодолел кризис ориентации в пятнадцать, таких парней себе обычно и искал, только попадались совершенно не те: коротышки, вонючки, с сальными сосульками волос, глупые, без чувства юмора. Этот список отвратительных качеств можно продолжать бесконечно. Антон же пока оставил самое приятное впечатление, несмотря на всю криповость ситуации. Почти что истинный из сказок для маленьких девочек, искатель без страха и упрека, неумолимо и безустанно ищущий свою искомую, свою желанную, повсюду, заранее любящий её всем сердцем. Легенда об искателях всё ещё жива, но подобные союзы стали настолько редки в последние сто лет, что никто и не думает особо ждать своего истинного, а сами искатели, если и рождаются, даже не начинают поиски, потому что лучше прожить спокойно одну жизнь, чем пытаться добиться перерождения, положив годы на поиски своей ненаглядной звезды. К тому же найти желанную недостаточно, нужно получить от неё полный чувств поцелуй, чтобы ваше личное колесо Сансары дало оборот. Арсению с детства казалось, что где-то далеко-далеко есть человек, который однажды найдёт его и сделает целым, но надежды разбились довольно быстро, когда он осознал, что истинность работает только для мальчиков, любящих девочек. Только такие мальчики становятся искателями и проживают жизнь за жизнью, чтобы в каждой найти свою желанную. Его же никто не найдёт. Или?.. Закончив с готовкой, он ставит сковородку на силиконовую подставку и, сжав телефон, снова идёт к входной двери, чтобы осторожно её приоткрыть. Антон по-прежнему там, сидит прямо на грязному полу у двери, понуро глядя на свои посиневшие от удара пальцы. Тут же становится стыдно и даже как будто немного больно самому. Голову тот не поднимает, даже когда открывается дверь, и Арсений пытается вернуть себе голос. — Ладно, заходи, — вздыхает он, распахивая дверь пошире, — пальцы твои посмотрю, потом позавтракаем: я шакшуку приготовил, будешь? Антон поднимает на него растерянный взгляд красных глаз — неужели плакал? — резко кивает и встаёт, отряхиваясь, прежде чем войти. — Я правда не маньяк, Арсений, я… — частит он, за пятки снимая кроссовки, но затихает под изучающим взглядом, покраснев. — Я всё объясню, но сначала и правда лучше с пальцами разобраться. — Пойдём за мной. Арс ведёт его в кухню, где над раковиной у него целый ящик с лекарствами, усаживает за стол и начинает суетиться, копаясь в бесчисленных початых коробочках и вскрытых упаковках: достаёт бинты и зарывается глубже в поисках специальной мази. — Вкусно пахнет, — вдруг раздаётся голос Антона, и Арсений не сразу понимает, что это комплимент. — Ты всегда обалденно готовишь. Даже заставил меня полюбить тыкву, которую я в детстве терпеть не мог. Арс замирает, сжав в руке обнаруженный тюбик. Только вчера он готовил любимый тыквенный суп, остатки которого дожидаются своего часа в холодильнике. Откуда он знает? Арсений никуда не выкладывает свои кулинарные потуги и вообще не приверженец фотографировать еду — зачем уделять внимание ей, если можно снимать себя? Ему становится трудно дышать. Совладав с собой, он всё же идёт к Антону, чтобы осмотреть его руки, и внутри всё снова сжимается от того, какие у него большие тёплые ладони с узловатыми венами и аккуратно подстриженными ногтями — а ещё с какой-то стати кучей колец. Куда ему столько? Арсений принимается осторожно снимать их по одному, пока Антон шипит от боли и вздрагивает. — Прости, что так хлопнул дверью тебе по пальцам, — винится Арс, отложив украшения в сторону, и выдавливает прохладную мазь, чтобы со всей нежностью обработать повреждённое место, а потом замотать бинтом. — Обязательно потом сходи к травматологу, если назначит что-то, я заплачу. Антон хлопает глазами, глядя на него снизу вверх, и качает головой. — Да ничего, на мне всё как на собаке, — пытается он отшутиться, но получается не очень. — Я за столько веков привык уже, что ты парень не промах и без боя мне не сдашься. За это я тебя и полюбил в первый раз. Так что не волнуйся, небольшой ушиб я переживу. Арсений хмурится, растерянный, и медленно оседает на стул, не сводя с Антона озадаченного взгляда. Какие ещё «века», какой «первый раз»? Какое «полюбил»? — Что ты имеешь в виду? — выдыхает он ни жив ни мёртв, почему-то подумав, что это просто розыгрыш такой, совершенно ужасная и бесчеловечная, но всего лишь шутка. Ещё и Антон отчего-то медлит с ответом, будто выжидает, чтобы разорвать его сердце потом было слаще. Это просто невыносимо. — Кто ты такой? — Меня зовут Антон Шастун, и я — твой искатель, Арсений, — отвечает он, набравшись смелости, его выражение лица становится более спокойным, а во взгляде читается глубинная мудрость. Арсений затаивает дыхание, сжав упаковку бинта в ладонях. — Ты мой желанный, мой ненаглядный, и как же долго я тебя искал в этот раз. Уже думал, что потерял тебя навсегда, поэтому и ворвался так к тебе. Прости, я не хотел тебя пугать. Я просто был так рад наконец тебя найти. Арсений резко вскакивает со стула и отходит к окну, где в своём гамаке валяется Ворон. Кот удивлённо урчит и приоткрывает глаза, а после лижет ладонь хозяина, стоит Арсу его погладить. Он не в состоянии устаканить всю эту информацию в голове — всё это время у него был истинный? И был всегда, на протяжении веков, искал его всё это время? И это странное чувство, преследовавшее его с самого раннего детства, ему не почудилось? — Но это же бред, — говорит он с горечью, вновь повернувшись к поникшему Антону, который, видимо, ждал немного другой реакции. — Вселенная не создаёт истинных одного пола, ведь ей нужны новые люди, а только пары истинных могут породить их. Какой ей толк от нашей истинности? Судя по тем же легендам, Вселенная поступила хитро: подарила людям любовь столь сильную, что она делала пары бессмертными, но взамен разлучила истинных, и, как будто этого было мало, даровала каждому равноценное проклятие. Истинные перерождались, покуда в них жила любовь, но, чтобы пары не злоупотребяли этим даром и не находили друг друга из раза в раз, Вселенная сделала так, что искатели помнили всё, каждую свою жизнь и свою пару, а их желанные каждую новую жизнь проживали заново. И чтобы искатели не опускали руки, не сходили с ума под тяжестью лет, маленьким подарком им стало то, что у них гарантированно рождались их дети — не перерождённые искатели и желанные, а частицы лишь их с желанной любви. Складная сказка, вот только геи и лесбиянки в эту парадигму никак не вписываются, а потому и истинностью они не наделяются. По крайней мере, так Арсению казалось. — Поверь, я сам задаюсь тем же вопросом вот уже четыре века, — отвечает Антон с печальной улыбкой, вырвав Арса из размышлений и заставив в шоке округлить глаза. — Четыре века?! — У него аж челюсть отвисает, и сердце уходит в пятки. Медленно на него снисходит осознание, что они, по всей видимости, родились ещё в доромановские времена и по-прежнему ходят по земле. Это если верить Шастуну, конечно, но верится с трудом. — Вот это уж точно бред! Хочешь сказать, ты искал меня всё это время? — Искал, и готов искать ещё хоть столько же, — всё так же странно улыбается ему Антон, влюблённо и при этом тоскливо, и Арсений понимает: он вспоминает прошлые его версии, других Арсениев, живших раньше, любивших его всем сердцем и душой. Почему-то думается о том, как же Антону, наверное, горько каждый раз находить свою любовь и не видеть горящие нежностью глаза. Благо хоть умирают найденные истинные в единый миг: стоит одному из пары встретить смерть, как второго сражает мгновенная остановка сердца — по крайней мере, так никому из них не больно терять смысл своей жизни. — Ты того стоишь. Арсений в смущении опускает взгляд и только сейчас вспоминает об остывающем завтраке, бьёт себя ладонью по лбу и лезет за тостовым хлебом, чтобы быстренько его пожарить. Мазь и бинты он спешно кидает в аптечку и задвигает её на место, ставит кипятиться чайник и садится перед Антоном с ложками. Тот посмеивается, забирая приборы у него из рук. — Не переживай так, — говорит со светлой улыбкой, и от этого вдруг становится так спокойно: Антон знает и понимает его. Наверное, даже лучше, чем Арсений понимает себя. — Смотрю, как ты суетишься, и вспоминаю, как ты с шилом в жопе носился с утра по кухне перед моей сменой на заводе. В пять вставал, хотя со службы в театре часто возвращался поздно, а я всё не мог нацеловать твои руки. Закончив с какой-то грустной ноткой, Антон принимается за еду, не поднимая взгляда. Арсений сосредоточенно жует свой тост, обмакнув его в томатное жужево. Так удивительно слушать истории о себе самом, которые ты не помнишь: почти как истории из младенчества от родителей, только ещё страннее. Но что-то всё равно зудит любопытством внутри. — А каким я ещё был тогда, в предыдущих жизнях? — спрашивает он немного неловко, будто это полная глупость. Антон смотрит на него нерешительно, закидывает в рот кусок яичницы и кивает Арсу на закипевший чайник. Нехотя приходится отвлечься. — И как ты воспринимаешь меня: как одного человека или разных? — Как одного, конечно, — раздаётся голос Шаста из-за спины, пока Арсений наливает ему кипяток в кружку, а после выливает давно приготовленный кофе, чтобы запустить кофемашину заново. — Да, из-за того, что на тебя не оказывает влияние память, как на меня, ты всегда разный, но в корне своём всё тот же, что и в начале семнадцатого века, когда мы впервые встретились. Многих деталей я уже не помню, но знаю, что сразу отдал тебе своё сердце: ты был сыном священнослужителя и учителем в приходской школе. После принятия истинности нам пришлось бежать из родной деревни от гнева наших отцов, но это было лучшим моим решением. Больше я никогда не видел родных, настоящих родных, но не сделай я этого, то нас бы сейчас здесь не было. Сейчас Арсению сложно представить себя в стенах церкви, тем более учителем, но он с интересом вслушивается, возвращаясь за стол. — И ты ни разу не жалел, что согласился на такую судьбу? — спрашивает он задумчиво, отпивая горчащий кофе. Антон пожимает плечами. — Бремя бессмертия — это ад, но знание, что я встречу тебя и получу шанс влюбиться в тебя заново, перекрывает всё. В его взгляде столько невыраженной нежности, что колет сердце: Арсений хотел бы ответить ему той же лаской и знает, что рано или поздно ответит, иначе и быть не может — но в моменте Антон для него совершенный незнакомец. — Расскажи мне что-нибудь ещё, — неожиданно просит он и даже садится ровнее, подавшись вперёд. — Какие-то… особенные моменты, знаешь? Что ты будешь хранить в сердце, сколько бы времени ни прошло. Антон улыбается, и в его зелёных глазах загорается уже более живой огонёк. — Я думал, ты и не попросишь, — усмехается он, отпивая чай. — Одна из моих любимых историй начинается в деревеньке близ Санкт-Петербурга одним погожим зимним днём…

***

1801 год Маленькому Антоше десять, и старая нянька растолкала его с утра пораньше, потому что отец велели собираться с ним в поездку. Вставать совершенно не хотелось, тем более что едут они не на ярмарку, а на смотрины, как выразились маменька. Мягкая и квёлая из-за очередной напавшей на неё болезни, она осталась дома и лишь поцеловала сына в светлые вихры на прощание. На улице их встретил бодрящий морозец, кусающий за щёки, и Антоша, без того укутанный в полушубок и валенки, сжал ладошки в рукавицах, желая согреться. Сани ещё запрягали, и кони хрипели, нетерпеливо перебирая копытами. На будущий год отец обещал подарить ему собственную кобылку, чтобы во время охоты ехал сам, рядом, а не отсиживался вместе с провиантом и крепостными. — Папа́, а куда мы едем? — спросил Антоша по-французски, потому что, хоть они и были мелкопоместными дворянами с небольшой деревушкой, но отец его мечтал о блестящей военной карьере для сына с последующим улучшением их благосостояния. Сам Антон оценил его усилия лишь многим позже, сначала на полях отечественной войны тысяча восемьсот двенадцатого года, а после и в жизни обыкновенной — для искателей знание языков никогда лишним не будет. — На обед к его сиятельству, — коротко ответил отец, и Антон, знавший о его строгости, не стал уточнять слова матери. — Веди себя прилично и покажи себя с самой лучшей стороны, чтобы граф не отослал нас ни с чем. От его благосклонности зависит твоё будущее. Если бы ещё Антоша понимал, что тот имел в виду. Своё будущее он знал и так — дорасти до необходимого возраста, а после навсегда покинуть дом, чтобы отправиться на поиски своего желанного, своего Арсения. Ему не хотелось огорчать отца, но этот мужчина, как он знал, родитель ему лишь номинально, как и маменька — как бы ни было больно это осознавать, но таково проклятье искателей. Это люди без дома, без семьи, ведомые лишь одним — желанием обрести свой истинный дом. Совсем скоро они выехали за ворота, и Антоша спрятал лицо от колючего ветра за рукавом отцовской шубы. Кучер гнал тройку во весь опор по заснеженной дороге, мимо проносились голые сиротливые просторы спавшей природы с редкими следами. Антоше подумалось, как будет здорово возвратиться к вечеру на ягодный чай с баранками и, сидя у печки, слушать рассказы любимой няньки, пока потрескивает лучина на столе. Когда они наконец въехали на территорию богатой усадьбы, Антоша успел засопеть, и теперь резко проснулся, потеряв тёплое плечо отца. Им помогли сойти с саней и увели лошадей на местную конюшню, чтобы накормить и дать отдохнуть после тяжёлой дороги. Антоша, всюду следовавший за отцом, только и делал, что поражённо рассматривал графские хоромы, прежде в этой жизни видевший такую красоту, лишь проносясь по улицам Петербурга. — Доброго здравия, ваше сиятельство, — благоговейно сказал отец всё на том же французском, когда их представили графу, высокому стареющему мужчине, в чьих ясных синих глазах читался холод, не менее жгучий, чем на улице. — Это мой единственный сын, Антуан. Антоша спешно поздоровался, скромно склонив голову. Хоть граф и не выглядел, как упырь, но всё равно вселял страх во впечатлительное детское сердце. — Рад знакомству, — ответил тот с прохладной вежливостью. — Мой младший сын как раз твой ровесник, думаю, вы поладите. Арсени́! — требовательно позвал он, обернувшись, и в этот момент в гостиную вбежал запыхавшийся темноволосый мальчишка. Антоша не мог поверить своим глазам. Впервые за два с лишним века они встретились так рано, ещё в детстве, и его желанный оказался совсем близко к нему — не в далёкой Сибири или столице, а по соседству. Арсений очаровательно рдеет щеками под пристальным взглядом Антона и решительно хмурится. — Вы меня звали, батенька? — всё же нашёлся он, взглянув на своего отца, а Антоша всё не мог осознать, что вот он, его звезда, его ненаглядный и милый сердцу друг. Никогда прежде Антон не видел Арсения ребёнком, ведь фотографий в те далёкие времена ещё не было, а портреты едва ли передавали действительный образ изображаемого. — К обеду позовут через пару часов, пока можете поиграть наверху, — теперь в голосе графа звучал отголосок теплоты, почти что нежность. Арсений кивнул и вновь посмотрел на Антона с некоторым смирением — как и прежде, он не узнал своего наречённого, не обрадовался ему в первый же миг. Ещё одно горькое проклятье всех искателей. Старшие тем временем ушли, обсуждая свои взрослые дела и оставив их одних. Арсений замялся, видимо, не уверенный, хочет ли вести навязанного гостя к себе. Антоша попытался выудить из памяти хоть что-то, что помогло бы ему растопить сердце его желанного. — Ты любишь корабли? — спросил Антоша, припомнив, что в одной из прошлых жизней Арсений бредил морем. Синие глаза его звезды зажигаются привычным нежным огнём, и он кивает, улыбнувшись. — Покажешь? — Пойдём, у нас с братьями целая коллекция! — довольно воскликнул Арсений, уже гораздо больше похожий на то, каким Антон его помнил, и повёл нового друга вверх по лестнице, крепко схватив за руку. Антоша же бежал за ним, не чувствуя под ногами ступеней и отчаянно сжимая его ладошку в ответ, с одной лишь мыслью. «Я пойду за тобой куда угодно, мой желанный, мой дорогой, мой ненаглядный, только позови».

***

— А что было дальше? — спрашивает Арс, за время истории не заметивший, как расправился с завтраком. Так странно слушать о том, как когда-то он был графским сыном и жил в богатой усадьбе — сейчас бы ему такую. — Мы с тобой подружились, и ты убедил отца взять меня под крыло, — продолжает Антон с лёгкой улыбкой, полной ностальгии. — Благодаря этому я позже стал героем отечественной войны, дошёл до Парижа и по возвращении должен был жениться на твоей сестре, но не стал. Признался во всём тебе, и ты уехал со мной доживать свой век в глухом поместье. Мы были счастливы, это главное. Арсений встаёт из-за стола, собирает посуду и загружает посудомойку, давая себе небольшую передышку. Пусть недоверие к Антону улетучилось, но осознание ещё не настигло его в полной мере — всё это кажется диким сном, от которого он вот-вот проснётся, чтобы только разочарованно вздохнуть. — Жаль, что я ничего из этого не помню, — тихо делится он, возвращаясь за стол. — Больше всего я люблю участвовать в спектаклях по классике, говорят, мне очень всё это идёт. — И хорошо, что не помнишь, — осаждает его Антон, вытащив конфету из вазочки на столе. — Иногда я хотел бы забыть всё, кроме тебя. Все ужасы войн, эпидемий, голода и неудобств. Я пережил столько, что и врагу не пожелаешь, кошмары сопровождают меня уже пятый век, и я правда рад, что ты каждый раз как чистый лист. Тебя не тяготят тоска и горе, ты для меня из жизни в жизнь — глоток свежего воздуха, напоминание жить моментом, потому что твоё время не вечно, ты переродишься и снова меня забудешь. Арсений сникает и вдруг тянется накрыть ладонь Антона своей, чтобы сочувственно сжать. Он и представить не может, как это страшно — жить, помня о том, что даже счастье с истинным скоротечно, несмотря на бессмертие. Шаст с благодарностью во взгляде касается его ладони большим пальцем, трепетно поглаживая. — Ты поэтому решил с порога мне объявить, что ты мой истинный? — Арс пытается разрядить атмосферу, и Антон охотно поддерживает его желание. — Веришь или нет, обычно я так не делаю, — отвечает он расслабленно, откинувшись на спинку стула. — У меня никогда не было большой проблемы отыскать тебя, чаще всего ты находился в Петербурге — Петрограде и Ленинграде в том числе, иногда в Омске, а в этой жизни почему-то обитаешь в Москве. Вот я и запоздал. Арсений смеётся с того, как жестока бывает вселенная в своей иронии. Он ведь жил в Питере несколько лет, а потом его пригласили в Московский театр оперетты и несколько других. Интересно даже, как бы сложилась его жизнь, найди его Антон раньше — но что толку гадать, если ничего не изменить. — Главное, что ты меня нашёл, а когда — уже не так важно. В глазах Антона вдруг появляется странное выражение, сложно читаемое, и Арс уже хочет спросить, как тот сам открывает рот. — Знаешь, а ведь у нас была жизнь, когда мне приходилось искать тебя дважды, — задумчиво тянет он, видимо, вновь погрузившись в воспоминания. Арсений поднимается налить им домашнего лимонада, готовый слушать. — Это было после Великой отечественной. Там так запутанно всё получилось… Я оставил тебя в Ленинграде, сам пошёл добровольцем, закончил офицерскую подготовку и вскоре уже руководил эскадрильей. До самого Берлина дошёл, а там меня под конец войны и подбили, пришлось несколько месяцев с ожогами и переломами лежать в госпитале. Меня ещё неходячего переправляли в СССР на поезде, это был кромешный ужас, но это, оказывается, было не самой большой моей проблемой. Арсений делает медленный судорожный вздох: одно дело слушать о событиях более чем вековой давности, а совсем другое — о таких близких, ещё живых в памяти людей. Страшнее только осознавать, что он был там, хоть и в прошлой жизни, но ведь душа его, даже перерождённая, осталась прежней. Он вновь садится за стол и пододвигает к Антону стакан, тот только кивает, продолжая рассказ: — Мы с тобой потерялись. Как ты потом рассказал мне, тебя вывезли в эвакуацию в Киров вместе с другими актёрами, в сорок третьем ты уехал в Москву, чтобы там работать. А я искал тебя в Ленинграде…

***

1945 год Антону всего двадцать шесть, а он уже чувствовал себя древним стариком. Ходил он с тростью, так как переломанная и обугленная после падения из самолёта нога срослась неправильно — благо хоть осталась вообще, и воспаление чудом купировали в госпитале, где он провёл месяц, прежде чем его вместе с остальными бравыми ребятами переправили на родину. Не все дожили до родимой стороны. Старший лейтенант Шастун, многое повидавший за свою долгую жизнь в целом и за время прошедшей войны в частности, старался равнодушно смотреть на гниющие тела мёртвых товарищей, которые на очередной станции собирали, чтобы захоронить в братской могиле. Казалось бы, над головой давно уже мирное небо, они ехали домой, к любимым семьям, и всё равно безжалостная война не отпускала тех, на кого успела положить глаз. Антона тоже лихорадило одной ночью из-за так не вовремя подхваченной простуды, и над ним, он помнит, суетилась молодая медсестра, тоже чернявая и синеглазая, как его Сеня, чью мятую фотокарточку он неизменно носил в кармане все эти годы, целуя перед каждым вылетом — на счастье. Впоследствии он добрался до Ленинграда только к июлю и нашёл их с Арсением дом разбомбленным. От их уютной половины коммунальной квартиры, которую они делили с другой парой истинных, ничего не осталось — но в больший ужас его приводило непонимание, где ему теперь искать своего желанного. Антон обивал пороги театров, рылся в телефонных справочниках и думал, что близок к сумасшествию: не мог же Сеня раствориться в воздухе? Шастун жив, значит и его искомый тоже — иначе они оба были бы мертвы. Найти Арсения ему помогают его бывшие коллеги по театру, вернувшиеся в Ленинград после снятия блокады. Они дали ему новый Сенин адрес, московский, сказали, в какие театры обратиться, в случае чего. Он рванул в тот же день, не спал ночь в поезде — от волнения и от того, что ему мерещился запах гниющей плоти. Поезда теперь ассоциировались у него со смертью, слепой и жестокой. Раннее сентябрьское утро встретило его на перроне лёгкой прохладцей, и Антон по памяти поковылял в сторону метро, в надежде, что сможет спросить, до какой станции ему ехать. Путь до нужной квартиры оказался тернистым и долгим, Антону приходилось останавливаться, чтобы отдыхать: проклятая нога не давала покоя. Но в конце концов он пешком поднялся на третий этаж и постучал в дверь, уже не чая увидеть свою звезду. Открыли ему не сразу, лишь после повторного стука, дверь распахнулась, и в проёме он увидел своего Арсения, милого и родного, сейчас и в половину не такого живого, каким он был до войны. Тем не менее его потускневшие глаза загорелись узнаванием, а по бледным щекам побежали слёзы. — Антошенька? — спросил он так, будто не верил до конца своим глазам. Антон сделал шаг ему навстречу и, бросив трость на пол, заключил в самые крепкие объятия. Почувствовав его тепло и его запах, Шастун и сам готов был расплакаться: нашёл, снова нашёл, вот он, его ненаглядный, его желанный. Арсений же вцепился в него насмерть и теперь тихо выл в его грудь. Антон без устали гладил его по спине. — Это я, Сень, это я, ш-ш-ш, я рядом, я с тобой, всё хорошо, — шептал он без разбору, одной лишь интонацией пытаясь утешить, и ему самому от близости истинного становилось легче. Арсений всё не отпускал его, даже когда Антон потянулся закрыть за ними дверь. Разуваться тоже пришлось, не выпуская его из рук. — Где ты был?! — слёзы облегчения у Сени перетекли в истерику, и теперь он сдавленно кричал, закашлявшись. — Столько времени прошло, а от тебя ни весточки! — Я писал тебе в Киров, родной, но ты мне не отвечал, — тихо сказал Антон, прекрасно понимая его состояние и стараясь удержать его маленькую бурю внутри своих рук. — Я отправлял тебе письма из Москвы! Я уже не знал, что и думать, — Арсений отстранился от него, чуть успокоившись, и теперь вытирал слёзы с лица. Антон поцеловал его в лоб и взял лицо в ладони, теперь глядя прямо в покрасневшие глаза. — Прости, прости меня. Видимо, письма затерялись, и я, не зная, где тебя искать, решил начать с Ленинграда, — повинился он, и Сеня накрыл его ладони собственными, прежде чем встал на носочки и прильнул к Антоновым губам. Как же безумно Антон тосковал по нему все эти годы. Они ведь всего раз успели повидаться до начала блокады, а вскоре после Арсений был уже далеко, и Антон не смог бы вырваться к нему при всём желании. — Я боялся, что ты меня не найдёшь, — сорванно проговорил Сеня, стоило им разорвать поцелуй, и Антон погладил его по волосам, чувствуя, как душа встала на место, ведь вот она, его душа, стоит прямо перед ним и слёзы льёт, не в силах успокоиться. — Ну что за глупости, Сень. Моё сердце компас, а ты — север. Что бы ни случилось, я тебя найду. Пока мы любим друг друга, я никогда не перестану искать. Тогда они оба знали, что они — древние. Редкие пары выдерживали гонку на протяжении нескольких веков, но Антон не сходил с дистанции, какие бы испытания ни подбрасывала ему судьба. Потому что он знал: Арсений ждал его. Не осознавая этого и ничего не помня, но ждал, Антон чувствовал его зов и их взаимное притяжение. Сдаться означало бы предать его, подвести, а Шастун не мог себе этого позволить. Ведь без Арсения, без его ненаглядной звезды, ему не нужна эта треклятая вечность, постоянно норовящая причинить ему всё больше боли. И пока Арсений его ждёт, Антон готов искать его снова и снова.

***

Допив лимонад, они перемещаются на диван в гостиную, и Арсений сам не замечает, как голова Антона оказывается у него на коленях, пока сам он перебирает его русые кудри. После этой истории в душе поселяется необъяснимый покой, будто так его искатель иносказательно даёт ему обещание: что бы ни случилось, я найду тебя, переплыву океаны и покорю горные вершины, залезу в дебри тропических лесов или за границы вечной мерзлоты, ты только жди. И Арсений понимает, что не зря верил в глупую старую сказку, ведь даже у законов вселенной есть свои оговорки и исключения. — А потом мы так и остались в Москве? — спрашивает Арс тихо, залюбовавшись тем, как мягкие солнечные лучи ложатся на лицо Антона, подсвечивая его. Шаст ёрзает и вдруг ловит его свободную руку, чтобы поднести к губам и поцеловать — жест до того трепетный и нежный, что невольно замирает сердце. Арсению нравится то, что Антон не спешит, не лезет целоваться и не клянётся в любви, хотя любит, конечно же, всем существом: знает, что его желанному нужно привыкнуть к нему, к мысли, что он больше не один. И никогда не был один. — Да, ты служил во МХАТе, а я пошёл в лётные инструкторы, чтобы не сидеть у тебя на шее, хотя получил инвалидность, — тихо вздыхает он. — В остальном ничего такого, жизнь как жизнь. Я был счастлив с тобой каждое мгновение и надеялся, что в этот раз мы с тобой побудем вместе подольше. Мои молитвы были услышаны. Незадолго до очередной смерти мы как раз отметили «рубиновую» годовщину — сорок лет с момента принятия истинности. И после почти полувека, проведённого с тобой… Он замолкает, вдруг помрачнев, и Арсений напрягается, не понимая, что его расстроило. Только спустя пару секунд до него доходит, что сейчас, видимо, зайдёт речь о их предыдущей жизни, которая оборвалась в тысяча девятьсот восемьдесят девятом. — Если не хочешь, можешь не рассказывать, — успокаивает его Арс, но Антон уже садится прямо. Оставшись без его тепла, Арсений вздрагивает и молча ждёт, пока Шаст соберётся с мыслями. — Пойду налью нам выпить. Антон ничего не ему не отвечает, но Арсений чувствует на себе его взгляд, прожигающий спину. Он достаёт бутылку любимого вина и бокалы из подвесного шкафчика, раздумывая, что же такое могло произойти до рождения их нынешних версий. Догадка кирпичом обрушивается на голову, и он проливает вино на столешницу из-за того, что дрогнула рука. В то время шла афганская война и, судя по посеревшему лицу Антона, это первая война, с которой он так и не вернулся. До этого он скромно говорил о своих подвигах и радости возвращения, теперь же сидит молчаливый и мрачный. Когда Арсений возвращается в гостиную, то слышит сдавленный всхлип, но, стоит ему приблизиться, Антон старательно прячет эмоции. Арс протягивает ему бокал и садится на прежнее место, нервно сжимая хрустальную ножку. Шаст же только пытливо смотрит на поблескивающее вино, прежде чем осушает его залпом в несколько глотков. — Антон?.. — тихо зовёт Арсений, осторожно касаясь его плеча. — Иди ко мне. Этот порыв утешить его накатывает резко и сокрушительно. Арс, поставив вино на деревянный подлокотник, притягивает своего искателя к груди и гладит по спине. Антон обхватывает его руками с каким-то ломающим отчаянием, и так они сидят какое-то время, пока он не успокаивается. — В прошлой жизни мы были знакомы всего пару лет, принятой парой пробыли полтора года, а потом меня забрали в армию, — тихо начинает рассказ Шаст, отстранившись, и смотрит пустым взглядом в стену. Арсений не трогает его, притихший, и понемногу пьёт терпко-сладкое вино, приятно согревающее изнутри. — Обещали, что на передовую не отправят, но война потребовала новых жертв, и вот я уже с товарищами зачищаю кишлаки. Последнее, что помню: мы попали в засаду и были расстреляны за пару месяцев до дембеля. Одно радовало, что тебе не пришлось меня хоронить. — Сколько нам тогда было? — сглотнув ком в горле, спрашивает Арс и выдыхает, глядя на профиль Антона. — Едва стукнуло двадцать. Вся жизнь была впереди. — Неожиданно он, словно очнувшись, встаёт и выходит в прихожую, чтобы вскоре вернуться с пачкой сигарет. — Пойдёшь со мной на балкон? Только накинь что-нибудь, уже холодает. Арсений без возражений следует за ним, захватив плед из кресла-качалки, и ёжится, когда Антон распахивает окно. Тот закуривает и с первой же затяжкой словно расслабляется, а Арс тянется к его сигарете, забирает из пальцев и затягивается тоже, хотя обычно не курит. — Крепкие, — говорит он, поморщившись, и возвращает сигарету Антону. Тот кисло усмехается, поглядывая на Арса украдкой. — Знаешь, вот так же мы стояли курили в восемьдесят седьмом в ночь перед моим отъездом. Никогда не смогу её забыть…

***

1987 год — Сень, да хватит тебе, — отмахнулся Антон и отвернулся от своего желанного, выдыхая сигаретный дым в открытое окно. Тогда они были в квартире Арсения, и можно было спокойно курить, не боясь, что злобная комендантша в общежитии спалит и заставит во всём здании драить полы. — Никто меня никуда не отправит. Антону восемнадцать — даже после нескольких веков почти бессмертной жизни кровь всё ещё бурлила, а все проблемы казались незначительными. На следующий день ему предстояло оставить Арсения на два года службы, и тот этому, конечно же, был не рад — сам-то он останется в их старом добром Ленинграде, продолжит учиться в театральном, куда его приняли с распростёртыми объятиями и где теперь расцвёл его талант. — Ты этого не знаешь! — продолжил возмущаться Арсений, хмурый, но невозможно очаровательный, и резко выхватил у Антона сигарету, чтобы затянуться тоже. На нём была тогда только Шастова расстёгнутая рубашка да бельё, и выглядел он до ужаса притягательно — у Антона так стояло, что хоть гвозди забивай, и ссора никак не сбавляла градус накала. — Просто доверься мне, ладно? — выдохнул Шаст, вновь забирая сигарету, но затушил её после следующей затяжки, чтобы освободить руки и положить их на талию Арсения. — Мы же как-то дожили с тобой до сегодняшнего дня. Обещаю, я найду способ вернуться к тебе. А теперь перестань уже кукситься. Сеня поджал губы, но всё же сдался его чарам, обнимая за шею, и прижался к Антону. — У меня просто… предчувствие плохое, не знаю, — признался он, прячась у истинного на груди. — Но ты прав: нас бы давно уже не было, если бы не ты. Антон без лишних слов поднял его на руки и занёс обратно в тепло, но не отпустил, пока не подошёл к разобранной на ночь кровати. Целоваться они начали ещё на полпути, страстно и голодно, почти отчаянно, будто тогда уже осознавали, что это последний раз, когда они могут побыть вместе. Устроив Арсения на подушках, Антон ненадолго отстранился, чтобы окончательно раздеться — бросил брюки и растянутую нательную майку на стул, мало озабоченный их внешним видом, и вернулся к постели, где Сеня уже в нетерпении трогал себя, сунув руку в бельё. Шаст усмехнулся, склонившись над ним, и поцеловал в лоб, чтобы после устроиться между широко разведённых ног. — Убери руку, — попросил он, и Арсений охнул от того, как Антон сжал его запястье, одновременно требовательно и нежно. — Я сам. Сеня откинулся на изголовье кровати, прикрыв глаза, и в этом было столько доверия и открытости, что у Антона в сердце затрепетали бабочки. Не зря ведь говорят, что искомый — не просто твоя половина, а твоё продолжение, отражение всего лучшего, что есть в тебе и за что нужно бороться. Это так, но Арсений всегда казался ему чем-то большим, чем просто предначертанной ему судьбой. Антон не уставал от него и никогда не жалел, что продолжал всё нести свой крест. Сеня стоил каждой бессонной ночи, каждого приступа отчаяния и нужды бросать временных родителей, чтобы найти свой истинный дом. В этот раз Антону повезло — Арсений почти что сам его нашёл. Его перевели в класс к Антону в середине года и посадили рядом за неимением других мест; в тот же вечер, вызвавшись проводить Сеню домой, он стал для него лучшим другом. Они были вместе каждую свободную секунду: Арсений ждал его после баскетбола, Антон засыпал на репетициях театрального кружка. Рассказал он обо всём, когда они учились в десятом классе, во время зимних каникул — и тот поцелуй истинного, подаренный Антону поздним вечером в одном из тихих дворов, он будет помнить всегда в числе прочих. Сеня сказал ему тогда: «А я надеялся, что я твой, даже желание загадал — сбылось», и Антон едва не расплакался, потому что и сам на долю секунды стал желанным. Долгожданным. Вынырнув из тёплых воспоминаний, Шаст коснулся его приставшего члена и скользнул вниз, чтобы прильнуть к нему жарким ртом через ткань. Арсений застонал, подрагивающими пальцами зарываясь в его коротко остриженные волосы, зашипел сквозь зубы и подался бёдрами вверх, желая большего. Так приятно было чувствовать нарастающее напряжение в теле любимого, слышать его нетерпение и понимать, что это он, Антон, довёл его до такого. Чуть позже Антон оттянул зубами трусы за резинку и, поцеловав Сеню под животом, вновь приник к головке, обводя её кончиком горячего влажного языка и играясь, отчего Арсения подбросило на постели с тихим хныком. — Не могу больше… Антош, пожалуйста… — прошептал он сдавленно, но Шаст знал, что это не предел, а потому лишь усилил напор, теперь пропуская член глубже, почти до самого основания. Арсений царапал его плечи, оглаживал затылок, задыхаясь от эмоций, и Антону было жаль только, что в этот момент он не видел его прекрасное лицо — сведённые тонкие брови, закушенную губу и румянец на щеках, скрытый благодаря покрову ночи. Кончил Арсений довольно быстро, и сперма брызнула в горло, заставляя поперхнуться и закашляться, но Антон быстро успокоил встревожившегося желанного заверением, что всё в порядке. Хотя отправиться в следующую жизнь таким образом, наверное, было бы по меньшей мере иронично. — А теперь… я хочу тебя, моя звезда, — проговорил Антон едва слышно, приподнимаясь и припухшими губами накрывая Сенины, приоткрытые и жаждущие. Тот обнял его за шею, едва ли не повиснув, и довольно хныкнул, стоило Антону сжать его бёдра. — Смотрел на тебя весь вечер, облизывался и вот наконец дорвался. Какой же ты красивый, у меня просто крыша едет. Шаст всегда удивлялся тому, как ему, лопоухой большеглазой шпале, достался такой невозможный искомый, нежный и изящный вопреки высокому росту, так идеально дополняющий своего искателя во всём. Если бы Антон хоть в одной из жизней стал художником, портретами его желанного сейчас были бы увешаны все галереи мира. С трудом оторвавшись от него, Антон полез в нижний ящик тумбочки за вазелином и щедро собрал его пальцами, растирая между ними и так согревая, чтобы Арсению было приятнее. Тот как раз призывно поёрзал, приподняв ноги, и с предвкушением посмотрел на Антона потемневшими глазами. — Если будет больно, говори, — с этими словами Шаст проник в него пальцами, медленно погружаясь и чувствуя, как вокруг сжимаются жаркие стеночки. — Ш-ш-ш, держись за меня покрепче, всё хорошо. Сеня тут же вцепился в его плечи, тихонько заскулив, но уже совсем скоро расслабился, позволяя увеличить темп. Антон не спешил, хоть и понимал, что спать им осталось недолго — ему хотелось задержать мгновение и остаться в нём с Арсением как можно дольше, если не навсегда. — Я готов, — выдохнул Сеня спустя пару минут и куснул Антона в основание шеи, языком собирая градинки пота. — Давай, милый. И вот как перед ним таким вообще можно устоять? Вытащив пальцы, Антон размазал ещё немного вазелина по члену, прежде чем толкнулся внутрь. Арсений вскрикнул, но быстро вжался носом в Антоново плечо, успокаиваясь, позволяя своему телу принять истинного, отдаться ему целиком и полностью. Шаст скользил в нём, сжимая бёдра, носом втягивал родной запах, не в силах надышаться — удивительно, но во все времена Сеня пах примерно одинаково: цветами и сливками, тыквой и пряностями. В смеси с запахом его тела это создавало неповторимый аромат, дурманивший Антона вот уже не один век. Увлёкшийся, он не сразу среди шумных вздохов, шлепков и хлюпов различил тонкие всхлипы Арсения. Сердце испуганно сжалось, и он затормозил, чтобы погладить его по рукам. — Что такое? Больно? — Не оставляй меня, — сказал Сеня, содрогаясь в рыданиях, и Шаст покинул его тело тут же, усадил напротив себя и крепко обнял, чтобы тот почувствовал его тепло и унялся. — Не уезжай. Что-то случится, что-то точно случится, я не могу… Я не хочу так рано тебя потерять. Вдруг мы потеряемся навсегда? Я ведь даже не вспомню тебя. Арсений редко показывал свою ранимую и хрупкую сторону, и потому тогда Антон мог лишь в растерянности гладить его лицо, стирая бесконечным потоком льющиеся слёзы. — Не плачь, пожалуйста, — почти умолял он, не понимая, что ему сказать, чтобы развеять его тревоги. Нужные слова всё не находились, но ему нужно хотя бы попытаться. — Сень, я не могу тебе обещать, что ничего не случится. Но я сделаю всё, чтобы вернуться, чтобы найти тебя вновь. Даже если сама вселенная начнёт мне мешать, я всё равно тебя найду. Ты — та причина, почему я до сих пор хочу жить. Арсений всхлипнул в очередной раз и затих, а тени от его ресниц легли на щёки. — Прости, что всё испортил… — повинился он, но Шаст не дал ему даже закончить. — Ты ничего не испортил. Иди ко мне. Арсений прильнул к нему в поцелуе, и Антон вновь уложил его на постель, готовый продолжать. Заснул же Сеня первым, совершенно вымотанный, устроившись на Антоновой груди, и до самого утра Шаст любовался им, не в силах сомкнуть глаз. Ему так хотелось запомнить этот миг, полный безмятежности и любви, до скончания времён.

***

Когда Антон заканчивает рассказ, Арсений видит слёзы в его глазах. Они успели выкурить на двоих три сигареты и сильно замёзнуть, поэтому в какой-то момент Арс оказался у своего искателя под боком. Видно и слышно, как ему больно сейчас вспоминать об этом с осознанием, что тот Арсений был прав во всём, но тогда ведь не было бы их теперешних, стоящих вместе на балконе и провожающих закатное солнце. — Я больше… никогда тебя не оставлю, если ты меня об этом попросишь, — шепчет Антон, совладавший с эмоциями, но голос всё равно немного его выдаёт. — Я не… не давлю на тебя, тебе не обязательно… — Не надо сейчас об этом, — качает головой Арс и, сжав его руку, утягивает вновь в тёплые объятия квартиры. Они отогреваются на кухне горячим фруктовым чаем, Арсений даже натягивает пушистые носки с котятами, чему Антон умиляется, наконец перестав смотреть на него до безумия виновато. Будто он страшно подвёл его тогда, в прошлой жизни, и до сих пор несёт на себе этот груз. — Уже поздно, — говорит он спустя какое-то время, проведённое в вязкой тишине, и Арсений вздрагивает, едва не опрокинув кружку. — Тебе, наверное, уже спать хочется… Я… пойду, думаю… Звучит он так неуверенно и печально, что Арсений сразу всё понимает. — А ты хочешь уйти? — спрашивает, заранее зная ответ, и что-то внутри подсказывает ему довериться и принять Антона, потому что нет смысла в осторожности, когда время всегда работает не в вашу пользу. — Нет, но… — теряется Шаст, покраснев, и Арсений легко ему улыбается. — Тогда оставайся. Ты мой истинный, мой искатель — к чему условности? — говорит, пожав плечами, и сам себе удивляется. Ещё утром он и не знал о существовании Антона, а после огрел его дверью по пальцам, но сейчас в нём ничего не осталось от скептика. — Ты ведь знаешь, что наша связь ни к чему тебя не обязывает? — уточняет Антон и встаёт, чтобы помыть кружку. Арс поднимается за ним следом, уже понимая, что хочет сделать. Стоит Антону повернуться, и Арсений, привстав на носочки, целует его, вкладывая всю бурю чувств, что испытал за сегодня. По телу разливается волна нестерпимого и одновременно с этим приятного жара, который мгновенно согревает и заставляет сердце забиться в совершенно новом ритме, настроиться на новую волну. Волну человека, который является для тебя всем. Антон сжимает его талию, будто боясь, что это сон, а после смотрит ошалевшим горящим взглядом, от которого внутри всё трепещет от восторга. Арсений уверен, что смотрит в ответ не менее безумными глазами. — Ты… Ты принял меня?.. Так быстро?.. — в голосе Антона столько искреннего потрясения, что хочется потрепать его по макушке и назвать дурачком. Собственно, это Арсений и делает. — В шесть лет, услышав сказку об истинных, я загадал, чтобы меня тоже однажды нашёл мой искатель — большой и сильный, обязательно добрый, красивый и верный, с которым мне никогда не будет больно и страшно. Мне говорили, что это глупость, что не бывает мальчиков-искомых, а я в глубине души всё равно надеялся. И теперь, когда ты здесь, я не хочу терять больше ни минуты. Антон стремительно подхватывает его на руки, крепко прижимая к себе, и Арсений обнимает его за шею механически, будто делал так уже миллионы раз. И сделает ещё — он уверен. — Я останусь сегодня? — с надеждой полувопросительно говорит Шаст, и Арсений отвечает ему, не раздумывая. — Оставайся навсегда.