галатея.

your lips,

my lips,

apocalypse.

             Анна — древнегреческая богиня, вылепленная из алебастра; изящность, манкость, толика прыткости кошки на толику расчётливости змеи. Анна не оставляет Лэйн шансов: льнёт и доверяет.       Она находит момент во время обеда, подсаживается близко-близко и доверчиво шепчет на ухо:       — У Киры сегодня дежурство, может придёшь ко мне?       Тепло чужого дыхания и тонкий цветочный запах сбивают Лэйн с мысли, рассыпая все слова в голове, которые она хотела сказать в бессвязные буквы и звуки.       Где-то с угла на них внимательно смотрит Дмитрий, внимая каждое движение; нахмуривается, когда Лэйн склоняет голову к его сестре, закрывая весь обзор.       — Если я спрошу «зачем», ты ответишь?       Анна заговорчески улыбается и неопределённо отвечает:       — Скажу лишь, что тебе точно понравится.       — А если нет?       — А я вот уверена — понравится! Это тебя немного расшевелит.       — Будем заниматься кардио? — усмехается Лэйн.       — Тарантиновские диалоги, — цокает Анна, — просто приходи ко мне в комнату после восьми — всё сама увидишь. Придёшь ведь?       — Приду.       Не пойдя на сделку с Пилеоном Лэйн только закрепляет тонкий узелок доверия в хитросплетённом макраме из чувств. Она терпелива: нитка за ниткой, ход за ходом вытягивает из Анны всё, что та утаивает под жёстким взглядом и непоколебимостью.       Мир уже не спасти, но ведь можно забрать от него хоть йоту?

***

      Сосредоточиться на переводе Книги Апокалипсиса не получается: всё внутри раздирает от неподдельного любопытства. Собственное расследование становится уже не таким интересным.       Время — бесконечная прямая, ведущая в никуда. Время требует усердия, но Лэйн больше не может — или не хочет? — ей нужно всё и сразу, без остатка.       Часы показывают едва ли восемь, когда девушка минует несколько этажей и столовую, пока не оказывается во дворе Оксфорда; ливень не сбавляет оборотов размывая всё вокруг, а низко висящая луна, как треснувшее блюдце, ухмыляется ей вслед.       Единственное, что не даёт ей промокнуть — это чёрный зонт, невольно прихваченный у Яна.       На лестнице, ведущей к нужному коридору, Лэйн встречает Киру; кивнув в знак приветствия и хитро улыбнувшись, она проходит мимо, не задав ни единого вопроса.       Чем ближе, тем сильнее стучит сердце в ушах, учащая пульс.

      комбинация — хэй, мама!

      Зайдя в комнату, Лэйн не спешит выдавать своё присутствие, останавливаясь на пороге. Наблюдать за Анной оказалось намного интереснее: танцуя под неизвестную для неё песню, доносящуюся из старого магнитофона, который остался, наверное, от прошлых хозяев, она сталась такой расслабленной, открытой, по-своему счастливой.       Беззащитной — в каком-то смысле.              Анна её не заметила: прикрыв глаза она полностью погрузилась в себя, кружась и тряся головой в такт музыке, хаотично танцуя, как Молли Рингуолд в фильме «Клуб 'Завтрак'». На ней нет очков. Бегло оглядев комнату, Лэйн замечает их сложенными на тумбочке неподалеку.       «Резонно», — подумалось ей, — «такой тряски они бы точно не пережили».

       Хочу целую ночь гулять с тобой, но я — примерная дочь, пора домой

      

      Отчего-то Лэйн не хотелось разрушать момент эфемерной свободы и какого-то неведомого таинства, не хотелось переставать смотреть на растрёпанные вихри каштановых кудрей и плавные изгибы талии.       Анна — Галатея из плоти и крови.       Проходит секунда-вторая, когда она замечает Лэйн в тени комнаты. И не спрашивает почему девушка пришла раньше времени.       — Ну чего ты там стоишь, как грустный Пьеро, а? — весело вопрошает Анна, утягивая её на середину спальни.       Лэйн только хмыкает, снимает свой плащ и шарф, кидая всё вместе с мокрым зонтом на близстоящее кресло. И вместо ответа спрашивает:       — Чей это магнитофон и кассеты?       — Теперь уже наши, — подмигивает Анна, всё напевая — и удивительно хорошо попадая в ноты;       Притягивает к себе, чарует и смеётся, словно они на школьной дискотеке, а не в центре Апокалипсиса.       — Ты меня распаляешь, — улыбается Лэйн, впервые за долгое время.       — На то и был расчёт, — ухмыляется Анна, игриво глядя на неё исподлобья.       — А если сюда кто-то зайдёт?       — Если зайдёт, то что? Мы же не занимаемся ничем непристойным, — цокает Анна, вновь кружась с ней за руку, — просто танцуем — всего-то!       Она играет с ней, как кошка с клубком ниток, но Лэйн отчего-то не сопротивляется, наоборот — вьётся податливо, внимая каждое её движение.

Луна, желтое пятно, висит во тьме. И я прошу об одном — дай руку мне.

      Слов ей не разобрать, очевидно в песне поётся на русском, так что Лэйн остаётся только подпевать бесхитростный припев и ловить ритм импровизированных движений.

Хэй, хэй, хэй, хэй мама.

      В мире сегодняшнего дня этническая принадлежность не имела никакого веса — все говорили на английском и этого было достаточно, но Анне было приятно вспоминать родной язык в незамысловатых, но таких любимых песнях. Ей нравилось втихомолку делиться этим с Лэйн — она-то точно её поймёт! (а может просто сделает вид, что это так).                    Речь Анны на русском звучит по-другому: ярко и гулко, открыто и по-своему беспечно. На английском она говорит твёрдо и холодно, с налётом британского акцента. Совсем как Дмитрий — выверенно и чётко, без права на ошибку.       — Что это за песня? — спрашивает Лэйн, в перерывах между танцами; (на деле они просто скачут и кружатся по комнате, поднимая пыль, но это не так важно).       — Название уже не вспомню, но знаю только, что это из репертуара Комбинации, — отвечает Анна, и чуть призадумавшись добавляет: — мамина любимая группа.       Песня заканчивается и начинается какая-то другая, но на краткий миг взгляд Анны гаснет. Непоколебимость трескается под натиском детских воспоминаний.

алла пугачёва — этот мир.

      Перед глазами словно открывается старый пыльный альбом с давно забытыми фотокарточками: зимнее утро, громкое радио, колючие варежки, перепалка Дмитрия с отцом, мамин голос, старые мультики.       Жизнь разделяется на до и после, разрывается на части, как кусочки ткани.       Мираж давно минувших дней в один миг трескается от прикосновения холодных ладоней Лэйн к её щеке и тихого голоса.       «У неё кровь плохо циркулирует», — невпопад подмечает Анна.       — Какой она была, твоя мама?       — Классной. Мама всегда была такой… понимающей и весёлой. В моей голове она до сих поёт по утрам свои любимые песни и готовит самые вкусные блинчики. Помогает и наставляет, когда что-то не получается и вечно смеётся.       Анна знает, что болтает лишнего. Знает, что наверное не стоил этим делиться, но ей просто хотелось это сделать, без каких-либо обиняков и секретов. Не самый тактический ход с её стороны.       В раскосых антрацитовых глазах Лэйн не читается ожидаемое Анной понимание, лишь глубокая задумчивость.       «Не глаза — холодная чёрная бездна», — думает Анна, но не перестаёт глядеть в них.       — Ты что, накрасилась? — спрашивает она, сменяя тему и разбавляя тишину.       Кивок.       — А где тушь взяла?       — Это не тушь, а кайял. Я взяла его в косметичке, которую нашла ещё в поезде.       — А вдруг конъюнктивит? — хмурится Анна.       — Ну ты же меня вылечишь, да? — почти доверчиво-ласково улыбается в ответ Лэйн.       Анна рассеянно кивает, вслушивается в музыку и жмётся ближе, легко покачиваясь в такт.       Песня, звучащая из магнитофона, тихая, с каким-то грустным напевом. Тоска окутала их в свою кружевную шаль, словно минуту назад здесь не звучал советский озорной поп.

Этот мир придуман не нами

Этот мир придуман не мной

      Кажется, за окном разражается раскат молнии, когда Лэйн тянется к губам Анны.       «Сейчас или никогда».       Анна не сопротивляется, — и оказывается напористее, словно только и ждала этого. Целует с нажимом, загребая её в свои объятья.       Лэйн хотелось бы стать для Анны бережным скульптором, тщательно вылепливая обманчиво хрупкие запястья, изгиб губ и бровей, показать всю изящность покатых плеч. Возмолиться Афродите, лишь бы быть рядом.       Писала бы про них сама Сапфо? Стали бы они частью её элегической лирики в ямбе в другой жизни? Встретились ли бы при других обстоятельствах?       Лэйн хочется столько сделать и сказать, но безысходность положения — дьявольские силки.       — Если мы умрём на задании, будет что вспомнить в Небытие, — вдруг хохочет Анна, разрывая поцелуй.       С её стороны это звучит даже как-то отчаянно, но Лэйн почему-то становится смешно.              — Дмитрий прибьёт нас раньше.       — Точно, — кивает Анна, — но мы подумаем об этом потом, когда-нибудь потом.