arterial

Не смотря ни на что, у него есть тело. В его венах течёт кровь. Под его кожей есть мышцы. Есть сухожилия, объединяющие и растягивающие плоть, прикреплённую к бледным костям. Есть органы; функционирующие, горячие и живые. Бьющееся сердце под рёбрами. Каждая его часть, переплетаясь и извиваясь под кожей, в идеальном состоянии существования – горящем, кровавом, сыром. Энму всегда испытывал нездоровое любопытство к плоти. Будучи демоном, он не боится разорвать себя на части. Он оставляет красные линии на коже своих рук, ломает кости на куски. Они всегда регенерируют, и боль тоже меркнет сравнимая с совершенной машиной, которой является тело. Он готов терпеть любую боль, лишь бы ощутить в руках собственный костный мозг, рассмотреть, как сворачивается кровь, как каждая частичка себя, которую он разрывает на части, становится точно такой же, какой была раньше. И это его вполне устраивает. Однажды он узнает. Он достигнет и пересечёт границу между смутным пониманием своего тела и кровавой правдой о нём. Однажды он погрузил руку в собственную грудь, обхватил острыми когтями сердце и, не раздумывая, вырвал его из груди. Кровь стекала по ладони и пачкала рукав пиджака, и он непоколебимо держал его, корчась в агонии. Так он и преподнёс его своему господину; его тело напряглось, пытаясь закрыть зияющую в нём дыру, плоть соединялась свирепо и быстро. Он поднял его перед Музаном, свежее, дымящееся, и даже сквозь боль заметил, как слегка приподнялись его губы. В выражении лица его господина было что-то противоречивое – отвращение, веселье и гордость в одном, – и Энму решил, что вырвал бы себе сердце ещё тысячу раз для него. Энму никогда не знал любви, но это – болезненный огонёк интереса в глазах Музана, ощущение, что его сердце восстанавливается в груди, – должно быть, это она. Он готов пойти на все, чтобы почувствовать её снова. / Он отчетливо помнит, как зубы Музана разрывали его плоть. Как он с жадностью вытаскивал из Энму кишки, не теряя времени, пожирая один за другим его органы. Он помнит и то блаженство, которое испытал в тот момент. Музан даже не позаботился о том, чтобы убедиться, что Энму действительно мёртв, прежде чем полакомиться его плотью, и Энму бесконечно благодарен ему за это. Умереть таким кровавым способом и увидеть перед смертью красоту, которой являлся король демонов – кровь на его губах и кровь на его когтях, опасный и хищный и голодный – это было похоже на сон. Он не мог не сказать этого. Энму должен был дать ему знать – он был так прекрасен. Лунный свет, звёзды, и кровь Энму на кончиках пальцев Музана. Совсем как фантазия. Он помнит, как расширились глаза Музана; ужас, интрига. Музан остановился. Энму ненавидел видеть как он останавливается. А потом было переливание крови, которое само по себе было сном. Агония, которую он испытал, была потрясающей. Тогда он решил, что не может позволить себе раствориться на фоне полчищ демонов. Он должен был чего-то добиться, стать одним из сильнейших. Он должен был стать ближе к Музану, ведь если он этого не сделает, то, возможно, больше никогда не сможет насладиться его красотой. Стать Первой Низшей Луной было легко, когда ему это было нужно. Но этого не было достаточно. Недостаточно для Музана, недостаточно для Энму, недостаточно, чтобы достичь мечты, которую он вынашивал с той первой ночи. Он пирует на крови и плоти других, наслаждаясь этим совершенным существованием, но этого никогда не было достаточно. Энму всегда был и останется полным желаний. Всегда жаждущим большего. Всегда нуждаясь, надеясь, видя сны о большем. В его снах – а его сны идеальны; лучшие места, где он когда-либо бывал, и единственные миры, в которых он когда-либо чувствовал себя настоящим, – зубы Музана впиваются ему в шею, и всё в крови и грязи и пекле, и когти впиваются в кожу; и тело – безупречное тело, совершенное и тяжёлое и пульсирующее – прижимается к его, и это самое прекрасное чувство, которое он когда-либо испытывал. Энму живет жалкой жизнью, вцепившись когтями в перегородку между реальностью и фантазией, и ему суждено никогда в этой жизни не познать покоя. Но ему и не нужен покой, когда у него есть красный взгляд Кибуцудзи, память о его зубах и мечта о мире, где Энму будет принадлежать ему. Это всё, что Энму нужно. Даже если он захочет большего, всё, что ему нужно – Музан, безжалостный, разрывающий его на части. Он не посмел бы просить большего. / Он окружён кровью и смертью, и он уверен, что скоро тоже встретит свой конец, но он испытывает только восторг. Он широко раскрывает руки, словно желая обнять свою смерть, криво улыбается от уха до уха, словно это самое большое удовольствие, которое он когда-либо знал, и выплёскивает свои чувства так, словно выпускает свои кишки. Энму никогда не лгал Кибуцудзи, ни разу, и не станет сейчас, даже на пороге смерти. Он не видит себя ничем большим, чем жалким монстром, каким их всех видит Музан, поэтому не пытается спастись от обещанной ему участи. Он просто благодарит его, благодарит за то, что тот позволил ему наблюдать за брызгами крови, благодарит за то, что последнее лицо, которое видит Энму – лицо его господина. Но мечтатель в нем всё же извивается – как бы я хотел, чтобы именно ваши зубы и когти лично отрывали мою плоть от костей, думает он про себя. В моих снах это ваши зубы на моей коже. Я надеюсь, – говорит голос его бьющегося сердца в то время, как он выражает свою благодарность, – что вы слышите это, что вы знаете, что единственное, чего я когда-либо хотел – это чувствовать ваши руки, разрывающие мою плоть на части. На мгновение он видит одобрение в прекрасных красных глазах Музана, и Энму ещё больше рад, что стал причиной этого в последние минуты своей жизни. Но вместо наступающей темноты – колющая боль в шее, кровь, текущая по венам, и знакомая агония, которой Энму наслаждается больше всего на свете. На губах Музана играет садистская улыбка, которую Энму видит даже сквозь дымку боли, даже когда он корчится на платформе, даже когда его тело бьётся в конвульсиях, пытаясь принять кровь и силу, которая приходит вместе с ней. Это самое потрясающее, что он когда-либо видел.