Ужасные бури над головой

Афина явилась ему в видении, как она порой предпочитала делать, в тот же вечер после их побега из лап циклопа. Одиссей сидел на земле, прислонившись спиной к камню, найденному во время бесцельного блуждания по пляжу. Он позволял шуму моря, нежно омывающего берег, убаюкать себя ложным ощущением покоя, чтобы собственные мысли не уничтожили его изнутри. Слез не было, запертые в его груди рыдания бились, пытаясь освободиться из-под ужасного груза его горя. Его вины. Он невидящим взглядом смотрел на мерцающие огни костров, танцующие вдалеке, но не мог сосредоточиться на них. Как бы ни старался, концентрация продолжала ускользать каждый раз, как только ему удавалось найти точку опоры в буре, бушующей в его эмоциях. Его разум был далеко, все еще не способный забыть лица четырнадцати человек, которых он потерял. Их немигающие пустые взгляды. Знакомые карие глаза его друга, внезапно погасшие и мертвые. Кровь, все еще упрямо застрявшая под ногтями, даже после того как он лихорадочно отскребал ее с рук, сдирая кожу. Его костяшки пальцев ещё даже не перестали кровоточить. Он чувствовал, как теплая жидкость скапливается в промежутках между пальцами, окрашивая ладони в красный, и, наконец, капает на растрёпанную ветром траву. Позже он найдет это поэтичным. Кровавая жертва богам вместо монет для душ членов его команды, которые были оставлены скитаться по этой земле до конца времен, потому что просто не было времени, чтобы похоронить их разбитые тела. Не было времени, даже чтобы сунуть несколько драхм им под язык, чтобы Харон взял свое в обмен на безопасный проход в подземный мир. Руки Одиссея теребили повязку Полита и свою собственную содранную кожу, не давая ранам покрыться корочкой, пачкая простую полоску ткани своей кровью так же, как ее концы были пропитаны кровью друга. Боль помогала ему не погружаться глубже в бесконечную бездну скорби, которая, как он знал, ждала его по ту сторону мыслей. Он взял ленту и обмотал вокруг своего правого запястья, пока циклоп спал, забрал ее себе как напоминание. Он должен был закончить дело тогда и там. Он должен был послушать Афину и убить чудовище, пока у него был шанс. Но его друг не хотел бы этого. Полит был бы так разочарован в нем, если бы Одиссей убил циклопа из мести. Поэтому он удержал свою руку. Отвернулся от монстра и сбежал, как трус, каким он и был. Одиссей предстал перед своей наставницей и сказал ей: «Ведь милосердие — нужный в этом мире всем урок», в то время как в его венах кипела ярость и желание увидеть, как голова циклопа катится по земле. Царь Итаки был лицемером. Даже сейчас, полностью утопая в своем трауре, он знал, что часть его все еще жаждет отплыть и вернуться в ту пещеру. Взять свой меч-ксифос и пронзить им сердце чудовища. Устроить Политу и его людям погребение, которого заслуживали их души. Давным-давно Афина выбрала его за его остроумие и интеллект. За серебряный язык его постоянно вьющейся лжи, сказок и слов, наполненных фальшивым высокомерием. За его стратегическое мышление и склонность к озорству. Он был рожден, чтобы стать ее воином разума. Щепотка безжалостности всегда была частью сделки. Но в тот момент ничего не было важнее, чем сохранить память о его самом давнем друге еще на секунду. И если это означало принять его идеалы в свое сердце, взять ту часть Полита, которую Одиссей неохотно оценил на острове Лотоса, охваченный удушающим чувством вины, и втиснуть ее между рваными краями своей потрепанной души, то так тому и быть. Одиссей вывернул бы себя наизнанку и с кровью вырвал бы все части себя, которые делали его хорошим солдатом, если бы этим он мог удержать Полита хотя бы еще на минуту. Даже предостережения его покровительницы не смогли преодолеть эту стену неизмеримой скорби. Печаль медленно съедала его заживо, заставляя искать убежища вдали от остальной команды и оплакивать свою сердечную боль в одиночестве и темноте. Ему было невыносимо находиться рядом с ними. Видеть ту же боль, отражающуюся в их глазах. Он боялся обвинений, которые Одиссей был уверен, что найдет в их взглядах. Потому что какой капитан поведет своих людей на бойню? Какой царь умудрится сохранить шестьсот человек в живых во время десятилетней войны только для того, чтобы они умерли по пути домой? Даже полный боли взгляд Эврилоха вызывал у него тошноту, когда его первый помошник пытался успокоить его пустыми словами поддержки. Когда он пытался облегчить часть его всепоглощающего чувства вины. Одиссей знал, что ему скоро придется встать и пойти к своим людям. Присоединиться к ним у костра. Стряхнуть с себя собственную боль, как Аргос стряхнул бы капли дождя, и снова стать тем маяком надежды и силы, в котором нуждалась его команда. Однако ноги, казалось, подогнутся под ним, если он попытается встать, а окровавленные пальцы не перестанут теребить ленту с головы Полита. Ох, как ужасно холодно ему было. И все же обещающие уют огни костров сейчас казались огромнейшей ношей, возложенной на его плечи. Одиссей испустил дрожащий вздох, и затем, в промежутке между одной мыслью и другой, обнаружил себя в знакомом сновидческом мире. *** Пространство Быстрой Мысли предстало перед ним почти пустым: все цвета приглушенны, а тени неглубоки. Всеподавляющая белизна резала глаза, напоминая Одиссею бесконечные пляжи вокруг острова Сами. Незаконченная картина, словно безответственный художник только набросал контуры и не стал возиться со всем остальным. Это место очаровывало его всякий раз, когда Афина переносила его сюда, ещё с тех пор, как он был подростком. Оно приносило ему немного облегчения даже в те времена, когда мало что могло его дать. Но теперь оно казалось более пустынным, чем когда-либо прежде. Как будто что-то высосало из него магию, оставив пресным и безжизненным. Словно жестокая пародия его собственного горя отражалась на нем даже в этом месте. Казалось, что печаль была острой стрелой, нацеленной в его сердце, от которой он не мог даже надеяться сбежать, как бы сильно ему не хотелось. И прямо перед Одиссеем, с высоко поднятой головой и гневным выражением хмурого лица, стояла Афина. Его божественная наставница. Женщина, которую он считал одним из своих самых близких друзей. Она пришла к нему без доспехов, лишь в шлеме, всё еще покрывавшем голову. Он стянул с себя собственный окровавленный шлем лишь несколько часов назад. Для того кто сидит на земле, как он сейчас, она выглядела невозможно высокой, возвышаясь над ним словно башня, ее светящиеся серые глаза сверкали едва сдерживаемым гневом. Она сжимала свое копье так крепко, что Одиссей боялся, что оно сломается надвое. Ее эгида зловеще мерцала. Он знал, почему она гневалась на него. Причина, очевидно, крылась в их последнем разговоре, пусть даже он был кратким. Он отказался прислушаться к ее совету, отверг рекомендации Богини Мудрости. Он уже знал, когда те слова ещё только слетали с его губ, что последствия будут не из приятных. Последствия были уже здесь, поскольку Афина, очевидно, решила, что ей надоело ждать, пока его горе иссякнет. Царь Итаки встал на нетвердых ногах, обманчиво чистые от кровавых пятен пальцы откинули вьющиеся волосы с лица. Он был готов встретить ее гнев с той гордостью, которую его корона придала ему, когда впервые оказалась возложенна на его лоб. Но не мог собраться с силами, чтобы сложить губы во что-то хоть отдаленно похожее на ту усмешку, которой он обычно встречал визит своей покровительницы. Его сердце болело слишком сильно. - Леди Афина, — приветствовал он, отвесив шаткий поклон до пояса. Его плащ разлился по земле вокруг его ног словно кровь. Бесчисленные похожие оттенки багрового были разбрызганны по ткани. Некоторые из них пятнали красный плащ-хламис уже почти десятилетие как. Афина молчала, глядя на него с чем-то похожим на жалость. Или, может быть, отвращение. Ее свободная рука подрагивала на боку, словно ей хотелось потянуться к нему. Помочь ему или придушить его, Одиссей не знал. Его голова была странно затуманена, мысли были медленными, словно проталкивались скозь грязь, а сердце было намного тяжелее, чем оно имело право быть после успешного проведения десятилетнего похода без потерь. Но, прежде всего, он просто чертовски устал. Изнуренный всеми смертями, кровью на своем мече, и ответственностью за чужие жизни. И постоянной надеждой вопреки всему, что ему не придется нести ответственность за убитых горем жен и осиротевших детей. Все эти десять лет без перерыва. У него всегда была обязанность заботиться о людях, с того самого момента, как корона оказалась на его голове. Одиссей никогда не жаловался, потому что это было для него естественным: приглядывать за своими людьми, следить, чтобы у них было достаточно еды и безопасное место для сна, куда они смогут вернуться. Никогда прежде это не казалось ему обузой. Но, боги, эта война сломала что-то в нем. Она позволила усталости закрасться в него, наполнить его настолько, что единственным желанием осталось свернуться в обьятиях Пенелопы и спать. Но он не мог это сделать. Он не мог просто сдаться сейчас, несмотря на истощение, отяготившее его душу. Итака заслужила своего царя, а его команда заслужила своего капитана. И поэтому Одиссей посмотрел на свою наставницу с вызовом, которого он на самом деле не чувствовал. Притворство, рожденное годами, проведенными на военных совещаниях, слушая, как цари со всех концов мира спорят, словно маленькие дети. Он был уверен, что она и так знает, насколько глубоко эта усталость проникла в его душу. И тут тишина между ними резко оборвалась на вдохе, голос Афины прорезал туман, словно тончайшее лезвие. - Твои действия были безрассудны. Сентиментальны в лучшем случае! Это не то, чему я учила тебя, Одиссей! - прорычала она, оскалившись в гримасе отвращения. Возмущение ясно читалось в ее слегка светящихся серых глазах, сузившихся и пристально направленных на него, словно он был ее добычей. Впервые за много лет его имя сорвалось с ее губ без капли нежности, но заряженное силой, которая завибрировала в его костях, едва не заставив его вновь упасть на колени, чтобы преклониться перед дочерью Громовержца. Царь Итаки знал, что ему следует бояться, быть в ужасе, стоя перед разгневанной богиней, которая сочла его действия неразумными. Особенно перед той, чьими сферами были воинское искуство и знания. Но все, что Одиссей мог видеть – это женщина, научившая его владеть мечом так же, как он владел своими словами, со смертельной точностью. Та, кто навещала его снова и снова и показывала, как поразить противника копьем приемами, которые ни один смертный не мог предугадать. Богиня, которая сидела у него на плече, обучая его, как поражать цель с точностью лучших лучников и как тренировать глаза, чтобы замечать то, чего не могли видеть другие. Она всегда была с ним очень терпелива. Однако теперь оказалось, что у этого терпения все-таки были свои пределы. Его грудная клетка словно сжалась, из-за чего легким стало труднее дышать. Боль растеклась словно кровь, как если бы лезвие пронзило его грудь. - Можно подумать, что ты размяк, царь Итаки. Твои друзья, мертвецы, сраженные Полифемом, наверняка могли бы немало рассказать об этом. Тон её голоса был снисходительным. Тот самый тон, который всегда появлялся, когда она подробно рассказывала о том, насколько неудовлетворительными ей казались попытки людей справиться с устроенным ею испытанием. Конечно, это до того, как появился сам четырнадцатилетний Одиссей с его юношеской уверенностью и бесстрашным духом. Одиссей научился игнорировать этот тон с годами, зная, несмотря на собственную смертность, что ее резкие слова никогда не были направлены на него. Всё-таки Афина часто говорила ему, что он был особым случаем. Но на этот раз его сердце было изранено горем, а эмоции кипели под самой крышкой, готовые безудержно вырваться наружу. Ярость, наполнившая его тело от ее слов, сделавшая его слепым к их смыслу, была обжигающей как озера Тартара. Он не был тем, кто действует под влиянием чувств, предпочитая подходить к ситуации со спокойным умом и холодным здравомыслием. Однако из-за воспоминаний о мягких каштановых волосах, мокрых от рек крови, и о ребрах, так кошмарно вдавленных внутрь, что Одиссей все еще чувствовал привкус желчи в глубине горла, любое спокойствие давно покинуло его. Ему так хотелось кричать. - Эй! — прорычал он вместо этого, сжимая кулаки, отчаянно пытаясь сохранить самообладание перед Афиной. Он продолжал видеть перед собой изломанное тело своего друга, скорчившееся на полу пещеры. Продолжал думать об ухмылках, которыми они все обменялись, когда нашли овцу. Продолжал сожалеть о стреле, которую он выпустил по своей глупости. Они все умерли у него на глазах из-за его решения, и она... Она издевалась над ними. Или насмехалась над ним. Или над всеми ними. Этого Одиссей ожидал. Но его ярость усиливалась из-за того, как она говорила об их смертях - словно они не имели значения. Как будто ее заботило лишь то, что из них можно сделать пример. Пример для него. Чтобы научить его чему-то. Его руки дрожали от безнадежного гнева. Такого, какой человек испытывает, глядя в лицо божественного безразличия. Иногда, прежде чем разум снова давал о себе знать, Одиссей даже завидовал полубогам просто за их способность заставить двенадцать тронов Олимпа смотреть в их сторону. Тем не менее, верная своей божественной природе, она либо не заботилась о его внутренних переживаниях, либо просто не понимала их. - Ты должен был быть воином. Ты должен был вести своих людей, а не потакать собственным слабостям и жалостливым чувствам. Не знаю, где я ошиблась, но я предупреждала тебя, а ты отказался слушать мои наставления, - Афина продолжила насмешливым тоном, сейчас больше напоминая ему пантеру, чем сову, тем как она наклонялась ближе в его личное пространство. Ее голова теперь была на одном уровне с его, выражение лица было мрачным. Их наполненные ядом взгляды сошлись в битве воли, бросая ему вызов заговорить. Искушая его сказать то, что его мысли требовали высказать вслух. Одиссей чувствовал, как его глаза горят от ярости, тот же огонь плевался искрами между ребер. Но он всё ещё молчал, отказываясь попадаться на ее приманку. Его скорбь и гнев были ужасными зверями, сражающимися за господство в его разуме, требующими действий. Он сдерживал их всеми силами, что у него остались, отчаянно пытаясь ухватить ускользающие остатки логики, ещё оставшиеся внутри. Несмотря на ее насмешки и издевательства, от которых у него в жилах кипела кровь, ведь это были его братья, лежащие на земле в венках из крови… …она была права. Права в своей критике. Права в том, что возложила вину на его плечи, а не на их, никогда на их, он был их капитаном… - Итак, с этого момента ты должен заботиться о себе сам, раз ты, похоже, не понимаешь своего места. Я и так потратила достаточно времени на разочарования. Считай это моим прощанием, — сказала она, снова являя собой идеальный образ величественного превосходства, как будто не шипела обвинения ему в лицо всего несколько секунд назад. Ее серый взгляд скрывался в тенях, отбрасываемых ее шлемом. Именно это сломало плотину, образовавшуюся у него в горле. Не перемена в поведении, нет, Одиссей слишком хорошо знал Богиню Мудрости, чтобы обмануться ее маской фальшивого внешнего миролюбия. Он провел слишком много лет с ее шепотом, скользящим по его собственным мыслям. Помогая и направляя, ругая и визжа во всё горло, чтобы он вставал, вставай Одиссей, ты должен встать, или ты будешь следующим… Он слишком хорошо ее знал. И все же его богине-покровительнице удалось совершенно разбить ему сердце, приложив минимум усилий. Одиссей вкипел от новой внезапной волны ярости, полыхнувшей в его животе. Теперь он был возмущен не только ее пренебрежением к жертвам из его команды, но и тем, как она отбросила его собственные достижения. Его мысли кружились вокруг ее слов, гравируя их на коже ладоней ногтями, которые он все глубже вонзал в мягкую плоть. Знай свое место, потому что именно это она и имела в виду: он знал. Он знал, куда лучше, чем большинство считало. Несмотря на все свои хитроумные петли, свитые из предложений полных лжи и обмана, Одиссей редко действительно верил в то, что плел его рот. Он знал о своей репутации обманщика и безумца. Он замечал косые взгляды, которые бросали на него большинство солдат, когда он проходил мимо. Он знал, что в его наследии было что-то не совсем человеческое. И что, несмотря на это, он никогда не сможет даже надеяться стать равным полубогам, с которыми он подружился или которых нажил врагами во время войны. Он был просто человеком с слишком острым умом и слишком свободным языком. Но он отказывался быть под контролем. Одиссей отказывался быть игрушкой для скучающей богини, которой нечем было больше заняться, чем следить за каждым его шагом. Он скорее плюнул бы в лицо самому Зевсу и был сражен за это Царем Богов, чем отдал бы свою свободную волю кому-то другому. Но разочарование? Разве он не заставил ее хотя бы немного гордиться своими подвигами в Трое? Шпионажем, воровством, переговорами и планированием? Все это было просто... стёрто одной ошибкой, совершенной в гневе и скорби? Разве он был слишком мягок, когда придумал стратегию, которая подразумевала убийство порядочных людей в их постелях? Когда он убедил мать послать своего ребенка на смерть, чтобы только умилостивить море? Когда он сбросил младенца со стен Илиона, чтобы спасти свою семью? Разве он не был достаточно жесток, когда он снова и снова предпочитал защищать своих людей, своих друзей, и не слишком заботился о судьбе остальных ахейцев? Если Афина после всего этого считала его пустой тратой времени, то он был уверен, что ничто из того, что мог сделать смертный человек, не сможет угодить Богине Мудрости. Он был обречен на провал просто из-за преступления быть человеком. Одиссей зло уставился на свою покровительницу, пламя в его животе сжигало последние клочки затянувшейся скорби. О, она вернется, и скоро, обещало его сердце, но не сейчас. Фразы, которые он хотел бросить в лицо Афине, ползли по его горлу, царапая и круша, словно бешеные животные, пока не вырвались наружу окровавленными и хриплыми. Как будто он кричал часами напролет. Решимость удержать их растворилась во всепоглощающем водовороте яростной боли. - Это так похоже на тебя, не так ли? Почему я должен удивляться? - Царь Итаки горько рассмеялся. Звук резал ему уши своей фальшью. Его голос был чем-то тихим и ужасным, наполненным соленой водой, душившим и топившим слова в слезах, которые он отказывался проливать. Не обращая внимания на кровь, разливавшуюся в его груди, словно расплавленная бронза, от ран, нанесенных его душе, Одиссей двинулся на Афину. Его ноги были далеко не устойчивы, они все еще дрожали под тяжестью понесенных потерь, но будь он проклят, если позволит богине увидеть, как трясутся его колени. К его удивлению, она отступила на несколько шагов, на ее лице застыло ужасающе пустое выражение. - Ты всегда была эгоистичной, гордой и тщеславной! - Осторожнее, сын Лаэрта, — предупредила она негромко, словно оцепенев. - Однако, в отличие от тебя, я не могу просто сбежать! — его обвинение разнеслось по пустому пространству, возвращаясь к нему искаженным эхом. Его собственный голос издевался над болью, таившейся под его языком, когда вернулся лишь смехом, слова были украдены силой бога. Глаза Богини Войны светились ослепительным серым светом, ярость нарастала вокруг них, как гроза. Её гнетущая тяжесть давила на его плечи. Дитя Зевса разгневалось. И когда Одиссей продолжил, это уже не было словами царя Итаки, а лишь мальчика. Юноши, которым он был когда-то, много лет назад, до похода, превратившего его в человека, которым он никогда не хотел стать. - Каждый раз, когда кто-то умирает, мне достается справляться с последствиями. После Трои я не мог спать, так что мне в титуле, который ты мне дала? — плюнул в нее Одиссей, его руки были вытянуты так же, как когда он стоял на стенах города Аполлона, а толпа солдат скандировала его имя внизу, пока его мир рушился. Их голоса гремели так громко, что он почти пропустил звук, с которым сбежала его собственная человечность. Так же, как сейчас. Труп младенца, все еще завернутый в мягкие одеяла, расплющенный где-то под ногами солдат. Это был не тот образ, который он, вероятно, забудет до конца своих дней. Воспоминание об этом на мгновение лишило его дыхания, и наступила тишина. Афина подкралась ближе, крепко сжимая копье в одной руке, а в другой — покрытую золотом эгиду. Куда больше хищник, которым (как он знал) она и была, но не показывала ему этого годами. Голова Горгоны на ее щите насмешливо улыбалась, ее пасть широко раскрылась. Может быть, чтобы проглотить его целиком. Окружающие ее змеи ползали в желтом металле, как будто это была вода. Глаза дочери Кето пристально смотрели на него, в них сверкало обещание безболезненной смерти в камне. Гроза, гремевшая в его ушах, стала громче. Богиня Мудрости остановилась, возвышаясь над его хрупким смертным телом больше, чем когда-либо прежде. Ему показалось, что он слышит вой ветра. Но он всё ещё не боялся. Одиссей вздохнул. - Я напомню тебе, что считал тебя другом, но теперь с этим поконченно, — сказал он, внезапно снова устав. Но ярость всё еще жгла его горло, неумолимая, как Судьба, которую ему поведали когда-то давно. - По крайней мере, ты перестанешь лезть в мои мысли. И ты получишь то, что хотела, сэкономишь себе время, своё разочарование. Прощай, черт возьми! Ярость — вот все, что знал его разум в тот момент. Гнев — единственное, что могли сложить его губы. Разбивающее сердце горе — одинокое чувство, стекающее по его ребрам и заполняющее грудь до краев. Океан, в котором он наверняка утонет. Глаза Афины засияли ярче. Две парные звезды, направляющие солдат к победе или гибели. Тот же свет, который безопасно провел его через войну. - Ты не хочешь обучаться, друга не ищу я. Я считала тебя своим генералом, сын Лаэрта, но, похоже, я ошиблась, — заявила Богиня Мудрости с той окончательностью, которая успокоила окружавший их гром, превратив острые углы ярости в мягкие петли безразличия. От этой перемены у Одиссея едва не подогнулись колени. А затем, поскольку боги, как известно, жестоки, и смертные короли, даже избранные, не были исключением для этой жестокости, она добавила тихим голосом разочарованной матери: - Какая напрасная трата моих усилий. Боль была переменчивой вещью, она мерцала в предложениях, которые не должны были её причинять, и полностью игнорировала те, которые должны были ранить глубже, чем любой меч. Именно это послало молнию через его позвоночник. Одиссей не был неуверенным в себе человеком, он знал свои достоинства и недостатки и как с ними справляться, чтобы получить желаемое. У него была прекрасная жена, милый сын и царство, полное верных подданных. Боги были благосклонны к нему. Однако что-то в нем сжалось, как раненое животное от ее слов, шипя и рыча на ту, чьим оружием было оскорбление. Набрасываясь теперь не в гневе, а в обиде. Это был особый вид пытки - быть отвергнутым тем, кого считал семьей. - По крайней мере, мне есть за что бороться, а не только за свою чертову репутацию. Если ты утверждаешь, что ты намного мудрее, почему ты всю жизнь одна? Он знал, что говорить это было неразумно, а предполагать — несправедливо, поскольку только боги вольны жить так, как им заблагорассудится, и наказывать тех, кто оспаривал это право, как они считали нужным, и все же… - Ты одна! — закричал он, потому что это было правдой. Потому что он годами надеялся, что Афина позволит ему стать ближе к ней. Что его покровительница позволит ему перелезть через стены, которые она возвела вокруг себя, словно щит. Но она так и не сделала этого. Он горевал вместе с ней о смерти афинян, которые лишились жизни во время войны, но она никогда не показывала никаких признаков сожаления об их кончине. По крайней мере, не ему. Но он слышал ее скорбь в тишине, которая царила в его сознании в течение нескольких дней после каждой кончины. Одиссей пытался разделить с ней свою радость. Когда его команда сделала ему булавку для плаща в форме совы Афины, потому что он потерял свою прежнюю. Она кивнула с одобрением, и этого было достаточно для него в тот день. Когда родился его сын, он так отчаянно хотел, чтобы она встретилась с Телемахом, что позвал ее к себе с Олимпа, но был встречен только безразличием и чопорными поздравлениями с хорошо выполненной работой. Тогда он, еще молодой парень, ухмылялся и шутил и носил свое гордое звание отца, словно повязку на глазах. Он пытался, пытался и пытался разделить свою жизнь с богиней, быть ее другом, а не просто ее чемпионом. Афина отказалась позволить ему это, но она потакала ему в их товариществе. Она позволяла ему смягчать свой острый язык рядом с ней, брать у нее силу, когда он сомневался, что война когда-нибудь закончится. Она позволяла ему сделать ее своим доверенным лицом, когда его мысли становились более темными и жестокими, чем мог вынести его зять или лучший друг. Афина оставалась, слушала его планы, его истории, его ложь и его ужасные шутки, на протяжении большей части его жизни. Он никогда не был по-настоящему одинок, но она всегда была. И Одиссей знал это. В этот момент, встретив разъяренный взгляд богини своим собственным, он понял, что теряет ее. Несмотря на все предыдущие слова, обещавшие её уход, лишь этот взгляд, наконец, вбил в его толстый череп мысль, что если Одиссей позволит ей уйти вот так, то вероятно, никогда больше ее не увидит. Ветры, кружившиеся вокруг них, снова усилились, на этот раз заревев даже в его груди. Царь Итаки увидел боль в ее грозовом взгляде, укол боли, хорошо скрытый за серой стеной гнева. Тот же взгляд, что был у Полита, когда Одиссей спустился из горящего дворца Илиона, с кровью ребенка, все еще свежей на его запятнанных руках. Его меч, истекающий алой кровью, отнятой у людей, защищавших свой дом так же, как он сам бы стоял за свой остров. Сходство было столь поразительным, что его змеиный язык утратил всю свою хитрость. Сердце забилось в груди. И если его самый близкий друг требовал от него ответов с безжалостной настойчивостью, забыв о приличиях после такого преступления против ценностей морали, богиня молчала. Слишком тихо для той, кто всегда отвечал на покушение на свою гордость молниеносной местью. Отсутствие ее ответа охладило гнев Одиссея до тлеющих углей, согревавших его живот, но не способных разжечь безрассудный гнев, который ранее бродил в его разуме. Слезы собрались в глазах, когда его дыхание прервалось, внезапно появившись, хотя их не было весь день. Еще не стекая по щекам, но уже заставляя горло сжаться вокруг той абсолютной пустоты, который даже бессмертные могли бы подавиться. Его взгляд на долю секунды оторвался от Афины, скользя по пустоте, украшенной серебряными нитями скорби, прежде чем вернуться к неподвижному силуэту своей наставницы. Он не замечал этого раньше, слишком ослепленный собственной душевной болью, чтобы обращать внимание на горе этого места. С внезапным пониманием, которое росло в глубине его мыслей с того момента, как покровительница привела его сюда, Одиссей понял, почему оно ощущалось таким исключительно бесплодным именно в эту ночь из всех ночей. Когда он взглянул на серьезное выражение лица Афины, правда об этом разлилась в его груди поразительным чувством боли. Скорбь бога не всегда была такой заметной или величественной, как заставляют нас верить истории. Часто это что-то тихое, скрывающееся под слоями ярости или безразличия, но оно есть. Скрывающееся в тишине, в грозе или даже в отсутствиях. И уж он-то, из всех смертных, должен был помнить об этом. По крайней мере, когда речь идет об этой конкретной богине. Ярость полностью оставила его, словно вытекла из его конечностей, резко отступила. Его взгляд упал на землю, неспособный встретиться с зеркалом собственной грусти, глядящим на него. Плечи опустились, отягощенные словами, застывшими в воздухе между ними. Бремя, под которым он боялся упасть. Тоска обрушилась на него, словно волна, заставив его спотыкающиеся мысли замереть настолько, что все, что он мог делать, это дышать. Одиссей уже потерял так много. Десять лет своей жизни, проведенные вдали от дома с людьми, которых он в основном презирал, на войне, которая не приносила ему никакого удовольствия. Часть его самого, которая умерла вместе с малышом Астианаксом. Четырнадцать человек, погибших от удара дубины циклопа. Его друг, мертвый на полу пещеры, потому что, несмотря на всю свою хитрость, царь Итаки не смог перехитрить жажду крови, рожденную местью. Он отказывался терять ещё. Он сморгнул слезы, отбросив боль подальше от своего разума, потому что теперь ему нужно было это исправить. Починить то, что сломали его необдуманные слова. Одиссей увидел тот самый момент, когда черты Афины затвердели, вновь превращая ее в ту богиню-воительницу, каковой ее рисовала репутация. Снова став воплощением холодного, строгого разума. Небрежная хватка на ее копье снова стала твердой. Ее мощь возвышалась над ним и наполняла его рот вкусом меди, подсчитывая годы, отпущенные ему Судьбой, словно песчинки. Как же это было ужасно, стоять перед существом такой силы и все же чувствовать себя таким уверенным в своем бесстрашии. Раздался гром, и Одиссей, наконец, обрел голос, отсекая любые слова, которыми Афина хотела заполнить гулкую тишину. Его пальцы дрожали. - Подожди, я... — выдавил он сквозь отчаяние, подступавшее к горлу. - Я знаю, что ты мне скажешь. И я прошу прощения за то, что так поспешно отверг твой мудрый совет. Я, возможно, еще не до конца понимаю последствия своих действий, но я уверен, что они будут тяжелым бременем. Мне стыдно признаться, что я позволил себе быть ослепленным тяжелой утратой, которая меня постигла. Ему пришлось начать с этого, потому что, какими бы жестокими, злыми словами они ни бросали друг в друга, именно это пренебрежение с его стороны в первую очередь вызвало их разногласия. Его покровительница явно сдерживалась изо всех сил, ее серые глаза светились ярким светом, как само солнце. Рот сжался в строгую линию, но она наклонила голову, показывая, что готова выслушать то, что он скажет. Облегчение покалывало его затылок, подстрекая позволить немного робкой улыбке вырваться на губы. Вместо этого он безжалостно втоптал искушение в землю. - Я очень хочу, чтобы ты поняла, что я действовал не из злобы или чувства превосходства над твоим суждением, а из желания оправдать ожидания моего недавно у-, —Одиссей сглотнул, пытаясь выдавить слово полностью изо рта. Оно было словно дикий зверь, рвущий его горло острыми когтями. - Недавно умершего друга. Выражение лица Афины не изменилось, взгляд ее оставался острым и режущим. Хотя грохот вокруг них смягчился до нежного перестука легких прикосновений к барабанам бури, напоминая о весенних дождях, ежегодно возвращающихся на его родной остров. Он поклонился с почтением, произнося остальную часть своей речи, не видя ничего, кроме кончиков ее сандалий. Давая ей знать, что Одиссей из Итаки не чурается соблюдения надлежащего этикета. - Я полностью осознаю, что мои действия не соответствовали ни твоим идеалам, и не моим тоже. Я вел себя глупо в момент слабости, когда мой разум был затуманен горем — признал он, желая, чтобы голос не подвел его сейчас. - Я надеюсь, ты сможешь простить мне мое минутное забвение твоих учений и мои резкие слова, сказанные не без причины, но из раненой гордости и моей собственной смертной боли. Он умолял, потому что перед богиней, чью благосклонность и дружбу Одиссей яростно хотел сохранить, что еще он мог сделать, кроме как пресмыкаться? Это также был обет, обещание не позволять словам Полита руководить его действиями без причины. Компромисс между сохранением в себе последнего, что осталось от его друга, и выполнением того, что необходимо для выживания. Удивительно нежные пальцы коснулись его челюсти, прерывая его мысли. Они подняли его подбородок и заставили его выпрямиться. Ее глаза, когда он вгляделся в них, все еще были полны до краев яростного пронзительного гнева, однако, там, на краю этого ослепительного света, был также колодец, переполненный нежностью. Афина внимательно изучала его, копье и эгида исчезли в пространстве, которое Одиссей мог только надеяться посетить или понять, ее нос был почти рядом с его собственным. Его дыхание прерывалось, грудь сжималась в попытке втянуть воздух, которого словно не было. Рыдания былы похоронены глубоко под этими вздохами, застрявшими в горле. Он молчал. Ее руки на его лице, одна под правым ухом, ладонь твердо прижатая к шее, а другая скользящая по противоположной щеке, казалось, почти боясь прикоснуться, были поразительно добрыми. Как будто он был хрупким, и она пока не хотела его сломать, что, как он ни разу не сомневался, она легко могла бы сделать. Они были теплыми. Теплыми и нежными, и Одиссею захотелось свернуться в них, как побитой собаке. Это было первое по-настоящему нежное прикосновение к его коже после десяти лет бесконечной войны. Он хотел прижаться к этому прикосновению, украсть для себя немного божественной силы своей наставницы, но при всей своей ласковой природе это был не дружеский жест. Это было исследование. Она сосредоточенно сузила глаза, ища что-то, что Одиссей не мог назвать. Кончики ее пальцев рассеянно с легкой заботой прошлись по его скуле один раз, другой, пока, наконец, ее лицо не утратило суровую жесткость. Богиня Мудрости, казалось, была довольна ответами, которые нашла в его взгляде, и отступила назад, ее пальцы заправили его волосы за ухо, прежде чем она окончательно отпустила его. Тепло на его коже задержалось и покалывало. Пространство Быстрой Мысли стало мертвенно-тихим. Гром исчез из него словно по волшебству. Когда Афина заговорила, в ее голосе больше не было скрытого оттенка недоверчивой ярости, не было в нем и скрытой скорби. - Я признаю, что, несмотря на многие годы, проведенные в твоем обществе, сын Лаэрта, я так и не смогла познакомиться с тонкими проявлениями человеческих чувств. Твой способ переживать горе все еще ускользает от моего понимания, — сказала она, и ее глаза по-прежнему были холодны. - Мое прощение всецело зависит от того, сумеешь ли ты просветить меня в этом вопросе, царь Итаки. Одиссей заколебался, фразы, которые, как он знал, были когда-то усвоены им из уст его старших родственников, почти сорвались с губ. Его руки снова теребили повязку Полита, сгибая пальцы так, что они почти болели. Страх вцепился в него впервые с тех пор, как циклоп забрал свою первую жертву. Его разум кружился, вертелся, и все же мастерски избегал мысли о грызущей, надвигающейся черной бездне, таящейся в центре его сердца. О, как жестоки могут быть боги. Человеческих слов никогда не будет достаточно, чтобы описать и разобрать горе, причинённое скорбящим смертным, каким-либо иным способом, кроме неполного. Он провел рукой по волосам, еще больше взъерошив спутанные кудри, но его ногти зацепились за простую золотую ленту, прочно сидящую на его лбу. Символ намного больший, чем корона. Короны были тщательно, кропотливо сплетены в точные узоры, соответствующие положению, которое они представляли. Венок из переплетенных оливковых ветвей в честь божественного. То, что сейчас покоилось на его голове, не было ни тем, ни другим. Это была диадема царя, который отправился на войну, а не того, кто сидел на троне, простая во всей своей красоте, и обычно скрывающаяся за его волосами. Как лезвие его меча в ножнах. Его настоящая корона осталась на Итаке, в безопасности в руках его жены и королевы. Но ощущение холодного металла на коже заставило его вспомнить гостя, которого он приветствовал ещё будучи молодым человеком, принцем накануне своей коронации. И клятву верности и товарищества, которую он дал, преклонив колени перед силуэтом пепельной совы. Одиссей издал слегка мучительный смешок, звук, который граничил со всхлипом. Крик. Конечно. Если не человеческих слов, то, может быть, его собственных страданий было бы достаточно. Афина описала ему это однажды, после того, как он спросил в десятый раз, как именно работает Быстрая Мысль. Связь образовывалась, хотя и ненадолго, между ними двумя, когда они были внутри этого места. Истинная причина, по которой здесь было так много серебряных нитей, сплетенных по белому. Одиссей всё ещё должен был найти нужные фразы, дать прозвучать скорби, запертой в его груди, но он мог быть уверен, что она услышит. Поймет его, если пожелает. И судя по взгляду ее острых серых глаз, богиня, казалось, хотела именно этого. Зарываясь пальцами во все еще кровоточащие раны, он безжалостно обыскивал свою душу в поисках фраз, которыми можно было бы объяснить пустоту, неуклонно пожирающую те части его самого, которые он считал неприкосновенными. Чтобы описать невыразимую тяжесть, тянущую его тело вниз. Усталую печаль, затаившуюся в его костях. Чувство вины, преследующее его по пятам. - Скорбь смертных, это... это как океан. Такой мучительно огромный и дикий, что никто не сможет надеяться укротить его. Он недвижим и непобедим. Воды не дадут тебе высохнуть и не дадут тебе отдохнуть. Когда ты в его середине, нет ни начала, ни конца, только надежда на то,что ты найдёшь достаточно сил, чтобы как-то добраться до дома. Это опасное место для человека, и если не быть осторожным, можно легко потерять свою жизнь в его глубинах. - Голос Одиссея надломился, воспоминания о его мертвых друзьях наложились в его голове на образ светловолосого полубога, наделенного самым ярким характером и самым громким смехом. Человека, который был потерян для них задолго до того, как Аполлон отправил его душу в подземный мир. Афина пристально следила за ним, внимая всему, что исходило из его уст. Неподвижная как статуя, которую он и Диомед украли из Трои под покровом ночи. - Для богов океан не представляет большой угрозы, — тихо призналась она, поддержав его метафору, прежде чем царь Итаки успел разорвать себя глубже, чтобы добыть еще слов. - Я знаю, — прошептал он, обхватив руками грудь в слабой попытке скрыть их дрожь. В ушах звенело эхо ударов дубинки и звук выпущенной стрелы. Он чувствовал привкус меди. Одиссей подумал, что она могла сказать что-то еще. Но все, что он мог слышать, были крики агонии в темноте. Все, что он мог видеть, были красные пятна на земле. - Такое ощущение, будто я тону. Моя голова находится под поверхностью. Я не могу понять, где верх, а где низ, и не могу дышать, потому что мои легкие полны воды, — сказал он, чувствуя, как накатывает легкая истерика. Не сейчас, черт возьми. Его язык спешил высказать все, потому что он боялся, что может подавиться всем этим. Если это уже не случилось. - Я был так зол, что это ослепило меня, потому что я был готов потерять своих людей в Илионе. Из-за троянцев, из-за богов, из-за кучи идиотских планов, которые продолжали одобрять другие цари. Затем война внезапно закончилась, и я позволил себе поверить, что смогу вернуть их всех домой живыми. И он отобрал их у меня! Но ты привел их к нему. Крик эхом разнесся в пустом пространстве, заглушая его тяжелое дыхание, пока его грудь вздымалась под подавленными воплями скорби. Его тело сжалось в комок, а руки дрожали, как крылья птицы, когда он зажал глаза ладонями, отчаянно пытаясь остановить поток слез, даже когда его кожа уже стала влажной от них. А затем тонкие пальцы нежно обхватили его запястья, отводя их от лица. Лицо Афины вплыло в поле его зрения, размытое из-за затмевающих его слёз. Ее взгляд был странно мрачен, а брови нахмурены, в едва скрываемом беспокойстве. Одиссей ухватился за это её беспокойство, словно оголодавший, цепляясь за ее предплечья со всей силой, на которую были способны его руки, слова вырывались из его рта подобно мольбам нищих, вымаливающих на площади монетку из жалости. - Прости, я поступил необдуманно, прости, прости, — выдавил он сквозь рыдания, которые наконец-то прорвались из грудной клетки к горлу, разрывая ее на части. Твоя вина, твоя вина, твоя вина, что они мертвы. - Пожалуйста, пожалуйста , я-я уже потерял одного дорогого друга, я не могу потерять еще одного. Я уже потерял Полита и не вынесу, если ты тоже уйдешь. Наставница сжала его запястья сильнее, на коже остались красные следы в форме женских пальцев. - Я уже оплакиваю одного, умоляю тебя, не заставляй меня оплакивать двои, — выдохнул Одиссей, словно в молитве, хотя это было совсем не так. Вся его фигура согнулась еще больше, отчего он казался меньше, чем был на самом деле. Его голова опустилась, словно он хотел положить лоб туда, где они держались друг за друга. Афина издала странный сдавленный звук, родившийся где-то в ее груди, ее ногти прорезали полумесяцы в его хрупкой человеческой плоти. Никогда раньше он не умолял ее ни о чем, даже во время троянской войны. Он обращался к ней за помошью, советом, иногда даже за простым утешением дружеского общения. Молился ей в храмах, выкрикивал ее имя на полях сражения. Болтал ей чепуху в своих мыслях, когда скучал на военных советах, развалившись в устланном мехами кресле, или говорил с ней, стоя на коленях на твердой земле, прося о безопасности своей жены и ребенка во время родов. Он никогда не умолял. Он делал это сейчас, потому что Одиссей знал без малейшего сомнения, что если позволит ей уйти, то нечто ужасное, более ужасное, чем кровь четырнадцати человек, запятнавшая его руки, постигнет его команду. Они всё еще были далеко от Итаки, и как он должен был…? Без Полита? Его тело содрогнулось, легкие пытались втянуть в себя больше воздуха между влажными хрипами, вырывавшимися изо рта. - Одиссей! Он даже не заметил, что каким-то образом упал на колени, пока суровый звук его имени не прорезал насквозь стук его собственного сердца в ушах. Царь Итаки поднял глаза на свою наставницу, слезы текли по его лицу, плечи тряслись в такт его задыхающейся икоте. Серые глаза Афины теперь были открыто обеспокоены, больше не светились так ярко, когда она смотрела на смертного, стоя на коленях прямо перед ним. Их руки все еще были переплетены, и это, казалось, было его единственным спасательным тросом. Ему должно было бы быть стыдно, что дочь Зевса видит его таким, однако, несмотря на то, что каждый вздох причинял боль, а душа была пропитана надвигающимся чувством пустоты, Одиссей был иррационально благодарен за ее присутствие. Он закрыл глаза, и, пытаясь скрыть свое лицо от богини, снова опустил голову. Ему хотелось, чтобы слезы перестали литься. Его грудь задрожала, когда еще один всхлип вырвался из его губ. Боги, он оставил их всех там… Одна из её рук выскользнула из его захвата. Но прежде чем паника успела как следует укорениться, другая скользнула дальше по его собственной конечности. Она остановилась чуть дальше его локтя и нежно притянула его ближе к себе. Первая вернулась сразу после этого, ладонь осторожно легла на затылок. Она направила его голову, прислонив ее к своей обтянутой тканью ключице, и осталась там, пальцы нежно запутались в его отросших кудрях. Он почувствовал, как она положила подбородок ему на волосы, его свободная рука вцепилась в ее пеплос, изо всех сил цепляясь за ткань. Афина не произнесла ни слова, ни одной ноты, но она была там, и ее руки вокруг него были теплыми. Одиссей заплакал. ⸞⸟⸞⸟⸞⸟⸞⸟⸞⸟⸞⸟⸞⸟⸞⸟⸞⸟⸞⸟⸞⸟ \_|_/ ⸞⸟⸞⸟⸞⸟⸞⸟⸞⸟⸞⸟⸞⸟⸞⸟ ⸞⸟⸞⸟⸞⸟ Он не знал, как долго они оставались в таком положении, прежде чем его дыхание наконец перестало быть прерывистым и перешло в более-менее устойчивый ритм, а слезы иссякли. Царство Богини Мудрости не оперировало смертными концепциями времени и пространства. Хотя всхлипы больше не вырывались из его горла, Афина не двигалась, а Одиссей был слишком эмоционально истощен, чтобы даже пытаться притвориться, что ее близость не была источником утешения. Поэтому они оставались в тех же позах, пальцы богини время от времени подрагивали в его волосах, цепляясь за золотую ленту, спрятанную в них. Он был не против. - Ты убедил меня, сын Лаэрта. Ее голос был таким громким в затянувшейся тишине, что царь Итаки вздрогнул, слегка отшатнувшись, когда она заговорила. Как только осознал ее слова, он издал легкий смешок, обрушившееся на него облегчение сделало его немного легкомысленным. - Я рад этому, госпожа Афина, — улыбнулся он, скрывая это от взгляда в белой ткани на ее плече. Его собственный голос был хриплым, царапающим горло как песок. - Тебе очень повезло, что я полюбила тебя за то время, что ты был под моей опекой, глупый мальчишка. Его серебряный язык хотел воспротивиться этому, нахально поправить ее, что он уже не мальчишка, а взрослый мужчина. Мужчина что почти достиг середины своего пути к могиле. Вместо этого он решил сказать другую правду, которую, как он знал, они оба предпочли бы услышать вслух. - Я считал себя таковым с того момента, как ты впервые сочла меня достойным своего внимания. Ты могла заметить это по символам твоего божественного животного и оливкового дерева, гордо выставленным не только по всему королевскому дворцу, но и по моей персоне. Булавка в виде совы Афины все еще самодовольно сидела на его правом плече, скрепляя два конца его плаща. Ветви, полные оливковых листьев, были вырезаны его собственным ножом на его ножнах, рукояти ксифоса и рукояти его лука. Она знала все это, потому что он, словно ребенок, показывал ей. В его защиту - ему было очень, очень скучно во время некоторых более длительных промежутков между сражениями во время войны. Ее тихий смешок все равно согрел что-то в его груди. Одиссей не мог видеть ее глаз, но он представлял, как они светятся от веселья, как это иногда бывало, когда ему удавалось сделать что-то очень глупое именно таким образом, который нравился ей. Вздох вырвался из ее уст, руки на долю секунды крепче сжали его тело, а затем к ней вернулась та суровость, по которой он знал Афину. - Пора тебе вернуться к своей команде, царь Итаки. Они начинают беспокоиться из-за твоего отсутствия. Одиссей моргнул, вспоминая, где он должен был быть в этот момент, а не в том месте, куда его привела Афина. Он чуть отодвинулся и сел на пятки, в последний раз за вечер встретившись с ее серым взглядом. Ее пальцы остались на его коже. Он не стал отвечать, зная, что все, что он мог сказать по этому поводу, она уже знала. - Не разочаруй меня снова, Одиссей. Я могу не быть столь снисходительной к будущим проступкам, как к этому, - ее глаза сузились, молчаливо бросая ему вызов. Он просто усмехнулся, чувствуя, что сердце все еще болит, но, по крайней мере, немного легче, чем раньше. - Я сделаю все возможное, госпожа Афина. Я не хочу вызывать дальнейшее несогласие между нами. Они оба понимали, что это чушь собачья. ⸞⸟⸞⸟⸞⸟⸞⸟⸞⸟⸞⸟⸞⸟⸞⸟⸞⸟⸞⸟⸞⸟ \_|_/ ⸞⸟⸞⸟⸞⸟⸞⸟⸞⸟⸞⸟⸞⸟⸞⸟ ⸞⸟⸞⸟⸞⸟ Разорванная кожа на его костяшках снова начала кровоточить, как раз когда обнимавшие его руки исчезли. Шипение боли сорвалось с его губ, липкая кровь натянула кожу на руках, когда они инстинктивно сжались. По крайней мере, раны смогли немного покрыться коркой во время разговора с Афиной, поскольку они больше не сочились красной жидкостью в его ладони. И на его запястьях не осталось никаких гневных следов от слишком сильной хватки. Он тщательно избегал слишком пристально смотреть на свои пальцы, чувствуя печаль, все еще бродящую в глубине его сознания. Одиссей все так же сидел, прислонившись к скале, огни костров становились все тусклее вдали. Его хламис плотно обхватывал плечи и покрывал большую часть тела, обеспечивая больше тепла, чем обычно в такую холодную ночь. Он послал Афине быстрое усталое «спасибо», его внутренний голос был окрашен благодарностью. Затем он поднялся на усталых ногах, мышцы ныли от неудобного положения, в котором он находился. Вздох сорвался с его губ, и часть ужасной тяжести, сдавливающей грудь, исчезла, вместо этого сменившись тщательно созданным чувством нежности, которая окутала его целиком. Одиссей улыбнулся незаметной, хрупкой улыбкой, размышляя, как именно ему пробраться обратно в лагерь, чтобы Эврилох не почуял его возвращения. Его первый помошник наверняка заметит еще одну тень, выплывающую из темноты. Он фыркнул, ноги медленно несли его к солдатам, план уже формировался в его голове. Если он не мог избежать своего друга то, по крайней мере, он мог напугать его до полусмерти. Эврилоху тоже стоило бы отвлечься от горя. Час спустя Одиссей крепко спал, опираясь на плечо своего друга, его руки, тщательно промытые и забинтованные тканью, лежали на коленях. Чужая рука придерживала его за талию, надежно оберегая от слишком сильного движения и опрокидывания в ту или иную сторону. Два плаща, не его собственные, были наброшены на него, чтобы защитить от вечернего холода. Тем временем яркий синяк в форме кулака постепенно распускался на его левом плече.