Добежать до кинотеатра

      Тридцать два человека. Тридцать два человека. Три десятка и два.       Накахара тяжело прогоняет воздух. Тридцать два. И это не считать нескольких техников обслуживания. Тридцать два человека.       Прикрывает глаза, надеясь, что на этот раз уж точно навсегда. Упирается затылком о неровную поверхность холодного камня, все вновь и вновь прокручивает в голове злополучное число, словно только-только осознав произошедшее.       Ещё четыре месяца назад это были люди, а не цифры в памяти. Подумать только четыре месяца назад было тридцать два, а теперь просто два…       Морщась Накахара открывает глаза на шум, глядя как нечто искренне старается пробраться в эту небольшую щель каменной палаты полуразрушенной катакомбы. Щель тут же уменьшается, стоит ему оказаться внутри, теперь уже навсегда отрезая путь. Впрочем, навряд ли это главная причина почему Чуя так и прикрывает глаза, не смотря на Осаму, что разрывает плохо склеенный защитный костюм. Он буквально рассыпается на части, и Чуя не может его винить, все же он — это все что осталось от снаряжения этих тридцати единиц.       — Одна вспышка и все, — тихо подтверждает Осаму чужие мысли, с трудом садится рядом.       Подлетим.       Чуя смотрит на него скосив глаза, жалея, что когда была возможность отказывался себе в том, что бы глядеть на Дазая. Глупо. Как это был глупо. Сейчас шейные позвонки не позволят повернуть головы, а руки налитые свинцом, не смогут это исправить.       Ничего не отвечает. Это и ему понятно. Осаму мог бы и не подрываться с места несколько часов назад в слабой надежде все же найти выход. Он, возможно, и сам это понимал, просто не мог сидеть на месте. Чуя бы тоже, наверное, не смог, но раздробленная нога, из которой что только не торчит отказывается поддерживать энтузиазм. Осаму предлагал ее ампутировать, и Чуя уверен — он бы смог. Ученый черт его дери. Вот только если и помирать, то целым, а не как двенадцать человек будучи разделенными на кусочки.       Дазай корчится, устраиваясь поудобней, не сразу поворачиваясь к нему. Его движения в этом импровизированном скафандре выглядят забавно, отчего рыжий немного приподнимает уголки сухих губ. Осаму умудряется снять перчатки и впиться тонкими бледными пальцами в застежку респиратора где-то в недрах грязных кудрей.       Чуя вновь прикрывает глаза и тут же срывается в кашель. Он режет небо и царапает стенки гортани. От желания вскрыть гортань трясёт, но он лишь прикрывает рот рукой с множеством мелких трещин и ранок. По ладони растекается кровь вперемешку с чем-то вязким. Голову начинает кружить, пока по лёгким не даёт едва заметная свежесть. Шатен снова возится с застёжкой на этот раз пряча её под копной рыжих волос.       — Потерпи, — просит Осаму, затягивая кожаный ремень кислородной маски неоправданно туго, — лучше будет давить, чем спадёт.       Тихо выругавшись, он вытаскивает из перекидной сумки небольшой болон и пару раз бьёт по нему, потряхивает пока стрелка на циферблате не дёргается в другую сторону. Дышать становится легче. А когда Осаму заводит руку за его шею, закрадывается холодной пятерней в волосы и укладывается голову Накахары на своём худом плече, Чуе кажется, что лучше себя он никогда не чувствовал.       Забавно. Чуя чувствует себя лучше на пороге смерти. Но это даже приятно. Закрыть глаза и все, позволить газу затуманить голову, токсинам заполнить лёгкие, а какой-нибудь каменюке их придавать.       Не так. Не этого им обещало руководство, собирая добровольцев на экспедицию. Нет, они не скрывали опасности, просто, в таких ситуациях ты меньше всего думаешь, что непредвиденное заденет твою группу. Хотя, в отличии от Осаму, он был как раз-таки за этим. Прикрыть. Обеспечить защиту, вытащить из котлована, перетащить оборудование, убить дикую тварь и обеспечить спокойный сон людям с мозгами.       Ну людям с мозгами и Дазаю Осаму.       — Не спи, — требует Осаму, похлопывая по волосам какого-то грязного оттенка. Он говорит это и себе пытаясь побороть усталость. Но навряд ли это хорошая идея, лучше спокойной умереть, чем все ещё цепляться за какие-то надежды, — Чуя.       — Я здесь, — тихо отзывается Накахара и немного морщится от того с каким хрипом выходит его голос ударяясь о стенки кислородной маски.       Так и сидят, облокотившись на холодную стену. А ведь не так давно сидели за столом, спорили в кого больше войдет консервированной рыбы.       — Чуя, — зовёт Осаму, когда Накахара снова почти заснул, — а давай сходим в эту субботу в кино.       — В своём уме? — выдыхает рыжий и прикрывает глаза, но шатен настойчиво потряхивает и заставляет слушать.       — Вот ты какое кино любишь? — спрашивает Осаму, словно сейчас нет ничего важнее, — нет, погоди, я угадаю. Боевик? Нет-нет, это ожидаемо. Мелодрама?       — Дурак, — смеётся Чуя, опаляя респиратор паром, — как мы с тобой пойдём в кино, если оба здесь помрем?       — А я тебя и не о настоящем спрашиваю, — обижается Дазай, — А о субботе! А до неё ещё пять дней.       — Ну, — кажется, спорить с мужчиной нет смысла, — на что угодно давай. Только не на приключения по джунглям. Мне хватило.       — И то верно, — смеётся Осаму, выводя какие-то узоры у рыжего виска, — тогда давай на какую-нибудь романтическую ерунду? Ну знаешь, последний ряд, романтика, герои целуются, и мы…       — Целоваться в кино? — недовольно спрашивает Чуя, хмурит брови, — да ещё и на первом свидании?       — Так это у нас свидание! — радуется Дазай, — Я так и знал, что ты поймёшь меня, моя судьба.       — Иди на хуй, Осаму, — бурчит Чуя и серьезно отрезает, — на романтику я с тобой не пойду.       — Тогда, — как-то мечтательно тянет шатен, — пойдем на что-нибудь новенькое. Держу пари пока мы тут торчали в мире вышло столько ужасных фильмов! Вот ты любишь ходить на плохие фильмы? Нет? Можем на классику куда пробраться. Смотрел те старые мультфильмы? Чуя твоя жизнь скучна до безобразия и несчастна. Но ничего, сходим в кино возьмем покрон…       — Не люблю попкорн.       — Что?!       Возглас Дазая прошелся по стенам пещеры, поиграл в мелких расщелинах и вернулся к ним с новой силой и обрубленной фразой. Эхо немного сотрясло мысли в чужой голове.       — Ай, — воскликнул было Осаму, но Накахара через силу поднял руку и попытался зажать тому рот. Неповоротливая конечность, просто проехалась по чужому подбородку так и не достиг цели, так что рыжий решил пойти на крайние меры, — больно, Чуя, не щипайся!       — А ты не ори, — прошипел Чуя.       — Прости-прости, — сбавив тон, Дазай придвинулся поближе и продолжил, — Да, Чуя, жизнь у тебя прямо всеми цветами радуги играет. Хорошо. Возьмем шоколадное печенье и молоко. Оно тебе понравится, не думаю, что в детстве ты его пил, учитывая твой рост. Ай, больно же щиплешься!       Чуя усмехнулся, глядя как эта хренова шпала потирает и без того настрадавшееся тело.       — Чуя жестокий, — хныкал мужчина, а после лукаво усмехнулся, — Но Чуя улыбается.       И правда. Чуя хмыкнул и облокотился на мужчину, позволяя тому перебирать сухие волосы.       — Чуя-чуя, как ты жил-то до этого? — снисходительно вещал шатен, — Все, в эту субботу мы идём в кино и есть печенье. Думаю, для первого раза возьмем простое, какое-нибудь шоколадное. Или просто сахарное? Ты любишь сахар? Чуя, это не повод для смеха!       — Прости, — Осаму надул губы и демонстративно отвернулся, — А потом может мы пойдём и покормим карпов?       Услышав просьбу, мужчина, сверкнув глазами, тут же развернулся обратно.       — Мыслишь в верном направлении, — похвалил он, — Давай в воскресение сходим в храм и хорошенько их откормим. А потом отправимся на колесо обозрения!       — Дазай, — тихо посмялся Чуя, — ты висел верх ногами на больше высоте. Колесом тебя не удивить.       — А я может не на колесе иду кататься, а на тебя, глупый, любоваться.       И это заявление, почти детское и откровенно глупое, сказанное, с чистой искренностью все же заставляет Накахару нашарить рукой чужую. Она так и лежала рядом с ладонью Дазая. Подумать только, четыре месяца. Это не считая подготовки. У них было столько времени на все эти глупости…       Дазай поглаживает большим пальцем его ладонь, а после подносит к губам. Таким грязным, израненным и бледным, но таким нежным. А после переплетает пальцы как того и хотел рыжий. Прикрывает глаза и немного съежат, только что бы уложить голову Накахары под другим углом, более комфортным для шеи.       — Знаешь, — невзначай бросает Осаму, после продолжительной паузы, — я ведь с пяти лет не был в океанариуме.       — О-о-о, — Чуя, что снова балансировал на грани сознания, едва качнул головой, прогоняя туманные образы и мысленно вернутся в Йокогаму, — Там много чего изменилось. Привезли пиздец каких редких рыб, а ещё стали разрешать гладить черепах с этого года, — Накахара прошептал в чужую макушку, что так самоуверенно расположилась на плече, — Мне сводить тебя туда?       — А Чуя, — ухмыляется Осаму, немного запрокинув голову назад, встречаясь с уставшим, но уже слегка задорным взглядом, — Чуя выигрывает мне рыбку из тира, если он там все ещё стоит? Ну такую плюшевую, красивую.       Чуя фыркает:       — Обойдешься.       И отворачивается, больше не смотря на мужчину.       — Я видел, как Чуя палит! Это не честно! — тут же закапризничал Осаму, — Если не выиграешь мне рыбку, то я обижусь! И больше не пойду с тобой никуда.       — Напугал, — как будто бы они вообще куда-то пойдут, — хорошо, — сдается Наказара, — возьму тебе какую-нибудь скумбрию.       Дазай скривился.       — Если тебе не надоело глотать их последние несколько недель, то пожалуйста…       — Надоели меньше, чем ты, — у Дазая глаза темные. Они не пронизывают насквозь, а затягивают. Затягивают глубоко, с головой, пока его лицо не озаряет хулиганистая улыбка, — ты чего?       Мужчина начинает копошение, возится, притискивается ближе. Хотя, казалось бы, куда еще. Садится прямо, опираясь спиной на сырую глыбу и притягивает. Чуя шипит, когда его обнимают за талию и заставляют расположится немного боком, чтобы спиной ощущать тепло другого человека нежели чем неровную поверхность. Так намного удобней и, Накахара не сознается, приятно. Чувствует, как быстро бьется чужое сердце.       — Тогда, — шепчет Осаму, — я просто обязан удержать свою лидирующую позицию!       — Идиот.       На это Дазай хрипло смеется, а после погружается в уже не такую страшную тишину. Его дыхание сиплое, тяжелое, но ровное и даже какое-то успокаивающее. Чуя не успевает прикрыть глаза, как мужчина вновь тормошит его.       — А потом мы пойдем есть мороженное! — продолжил Дазай, мерзко хихикая, — Чуя будет есть фруктовый лед, а я буду думать о всяких непристойностях.       — Только попробуй! — сонное состояние подозрительно исчезает, — Запихаю тебе ее вместе с палочкой!       — А куда? — промурлыкал мужчина, — Я могу выбрать? Тогда можно это будет не мороженное… Ай! Чуя, прям локтем!       — Придурок, — дует Накахара, а после мгновенно меняет тон, — Осаму, залезь в мой карман.       — Быстро ты…       — Тише, — шипит Чуя и позволяет не менее поворотливой кисти выудить из кармана небольшой прямоугольник фольги, — не смей смеяться.       Осаму хрипит, надрывает от увиденного и явно планирует выдать нечто этакое, но боль в горле пресекает любые попытки. Отвернувшись, сплевывает то ли кровь, то ли сгусток чего-то иного и весело сопит:       — Не ожидал.       Конечно. Чуя и сам не ожидал, что будет благодарен торопливому себе в прошлом за ломтик шоколада в будущем. Тогда это казалось такой мелочью да и сейчас не кажется. это не спасительный свет. Не последний глоток воздуха. Это … просто долька. Долька, которую Дазай делит на две половинки, помогает с распоротом от махинаций с ним голову немного кружит. Собеседник продолжает о чем-то вещать кажется обещает поделится своей любимой в следующий понедельник.       Так самоуверенно.       Тело давно перестало ощущаться, мертвенный холод не пробирает, а укрывает с головой. завлекает и будто бы предупреждает. время пришло. насладись теплыми руками человека рядом с собой Чуя.       — Ты же знаешь, — прерывает Накахара поток таких детских желаний, — знаешь все лучше меня, Осаму.       Никто не вытащит их отсюда. Это место станет очередной могилой. Чуя лишь надеется, что не умрет первым. оставлять этого идиота с неживым телом совсем не хочется.       — Чуя. Ты только не засыпай, хорошо? — тихо шепчет дазай, — Я не пойду с Чуей в кино, если он сейчас уснет. Так Чуя точно все пропустит и нам снова придётся все планировать… Не засыпай, Чу… * * *       Дазай открывает глаза, когда слышит треск. «Открывает» — слишком громкое слово. Услышал скрежет и на секунду узрел комки сырой земли под ресницами.       Закрывает, чтобы в следующее мгновение открыть вновь и увидеть несколько десятков теней. Они тянутся к респиратору Накахары, кружат и вальсируют, плывут в пространстве. Веки вновь опускаются.       Поднимаются с резкой волной шума. Громкий шепот, настойчивое требование, которому Дазай явно не хочет следовать, вынуждая черные волны силой отдирать его руки от разодранной формы рыжего напарника. Шум тут же заменяет знакомый звон, а после знакомая тишина.       В следующий раз тьму прорезает тонкий луч фонарика. Глаза насильно держат открытыми, цепко следя за реакцией зрачка.       Осаму слышит много новых звуков. Они обрушились резко, волной. Душат в гомоне. Дазай вертит головой, пытаясь сбросить их, шарит руками по земле, скребет ногтями и пытается нащупать что-то. Что-то. Он держал что-то. Кого-то. Это нужно вернуть. Чью-то ладонь вложить в его.       Может тени милостивы?       — Оставьте… он интуитивно… больше не вкалывать, … сердце может не справится… просто… да… подтащите поближе… еще ждать       Сухая, грубая и пыльная. Но такая родня ладонь. * * *       Осознанно Дазай открывает глаза в тепле. Тело разрывает от боли, мышцы саднят, готова грозится вот-вот разбиться. Потолок белый. Это вызывает тошноту, но стоит привыкнуть к свету и перестать морщится, как белый потолок становится молочным. Взгляда от этого зрелища не оторвать, шея не хочет помочь голове хоть немного сдвинутся.       Жесткая трубка царапает гортань, когда врач извлекает ее, позволяя вздохнуть самостоятельно. Он грубо игнорирует движения, попытки найти знакомую ладонь. Шурует с приборами, вносит данные и вкалывает новые растворы. Тьма забирает его.       При следующей встрече светловолосый светит довольным лицом и сосредоточенным лицом. На этот раз внимательней слушает хрипы, которые Дазай ощущает словами, снова берет показания и щелкает приборами.       — Не скажу.       Отрезает доктор. Теперь Дазай точно уверен, что это врач. Волосы забраны в низкий хвост, на носу блестят овальные очки, через которые глядят зеленые самоуверенные глаза.       В этой противно светлой палате мужчина выглядит слишком естественно.       Иногда Осаму кажется, что лучше было в той темной пещере, чем здесь, в помещении с медикаментами.       — Чуя, — снова повторяет Осаму, — Со мной был Чуя Накахара, двадцать шесть лет…       — И цвет волос, и год рождения, и группу крови — я помню, — продолжает мужчина, — Вытащили. Но на этом все. Вы только смогли самостоятельно держать спину. Скажу — ломанётесь.       — Не скажете — пойду без разбору.       Мужчина дописал последнюю строчку:       — Научитесь самостоятельно сидеть для начала.       Да так и выходит. Тихо. Здесь тихо. Здесь никто не говорит хриплым прокуренным голосом, не слышно возмущенного сопения и такого незлого, а знакомого «придурок». Здесь через окно бьется солнце, но Осаму признает только одно солнце, что грело в экспедиции и грело на последнем вздохе.       Куникида Доппо. Так звать лечащего врача, со слов медсестер именно он вытащил Осаму с того света. И все еще продолжает работать с осложнениями. Самого Дазая посвящать во все отказываются, якобы из-за риска сильного волнения.       Кроме персонала никто не заходит, одна милая леди с очередной капельницей как-то обронила, что несколько журналистов караулят двери больницы. Кажется, стоит поправится как налетят стервятники и утащат на конференции. Оно и понятно… ушла целая команда, а вернулось…       Осаму сжал руками простыни. А вернулся он. Только ли? О Чуи Накахаре упорно не хотят говорить.       — В реанимации, — сжалилась очередная медсестра, — Я видела его мельком.       Жив.       — Насколько все плохо?       Девушка покачала головой и поспешила скрыться.       Тогда Осаму принял первую осознанную и серьезную попытку к бегству. Вытащили. Они вытащили Чую, а все остальное не имеет значение. Дазай откинул одеяло, перетащил непослушные ноги к краю. Неважно как, но он доберется до Накахары.       Открыл глаза с криком Доппо. Уже в постели.       — В своем уме?! — кричал очкарик, размахивая бумагами, — а если бы Харуно не пришла проведать? Сколько еще в отключке бы провалялся на полу?! В твоем состоянии нельзя никакой активности!       У Куникиды Доппо, Осаму обнаружил подозрительную любовь к повторениям. Иначе почему угрозы, что нерадивому пациенту вколют успокоительное и привяжут к кровати звучат так часто. Дазай смог дойти до двери с четвертой попытки. Пятая должна быть победная.       Осаму проснулся прикованный к кровати.       — Дазай-сан, — позвала его Харуно, она немного вздрогнула стоило шатену тут же открыть глаза, — Накахара-сан переводится на этаж ниже. Подробностей не знаю, но Хигучи-сан сказала, что он вчера приходил в себя. О вас спрашивал.       — Харуно-сан, — тихо позвал Осаму, — прошу вас… Харуно-сан…       — Что такое?..       — Отвяжите.       — Простите, — прошептала девушка, — не положено… Распоряжение Куникиды-сана…       — Харуно-сан… пожалуйста…       — Нет… я не…       Кирако Харуно тут же отпрянула от койки и выбежала вон со словами:       — Простите, не могу, Дазай-сан!       Живой. Теперь точно живой. Дазай улыбнулся. Живой. По лицу расползается улыбка. Губы не такие сухие, но улыбаться все равно непривычно.       Хорошо. Живой. Это хорошо. Дазай набрал в грудь побольше воздуха:       — Куникида-сан, умираю! Помогите, прошу вас! Умираю, Куникида-сан! * * *       Голову кружило, а все тело продолжало ломить, несмотря на то количество обезболивающих препаратов, которым его обкололи. Быть может все дело в них, в последний раз, когда Чуя был в сознании, то ощущал свое тело иначе. Но запах здесь намного лучше, чем там.       Там почти не было кислорода, а здесь… здесь открыты окна. Накахара настоял на сквозняке. Он разбавляет запах медикаментов и приносит свежесть. Чуя прикрыл глаза, немного повернув голову в сторону окна. Врач сказал, что ответит на все вопросы после, оставил присмотр на персонал и велел отдыхать. Последняя медсестра, что навестила его ответила на один вопрос и помогла принять сидячее положение.       Один вопрос. Он успокоил и одновременно довел до новых раздумий, породил больше вопросов, которых не дали задать.       Жив…       Чуя немного улыбнулся. Жив-таки, после всего.       В дверь что-то вписалось. С размаху. Ручка нелепо попыталась повернуться и тут же вернулась в прежнее положение. Со второй попытки дверь открылась и в комнату ввалилась причина чужого беспокойства.       Причина улыбается, держится за дверной косяк и тяжело дышит, плохо переставляя ноги.       — Там… Харуно сказала, что крутят такую паршивую мелодраму… мы не должны ее пропустить, Чуя.       Он тянет руку вдоль стены, опирается и втаскивает металлический штатив, перенося вес уже на него. Несколько шагов и тот падает на постель. Накахара вовремя подставил руки, притянул мужчину, позволяя уткнуться в ключицу. Осаму закрывает глаза, он тяжело дышит, сжимает простыни. Чуя вплетает руки в его волосы, притягивает ближе, выравнивает провод с раствором.       — Дурак.       Шепчет Накахара на что шатен только смеется.       — Куникида… сказал мне тоже самое.       Он замолкает. Молчит, только дышит с трудом. Но улыбается, держится за худые плечи и немного приоткрывает глаза только для того, чтобы их спокойно прикрыть вновь.       — Там такой сюжет, Чуя, — Накахаре показалось, что прошла целая вечность прежде, чем Осаму заговорил, — Такая нудятина, Чуя, представляешь? Мы должны это увидеть, Чуя обещал мне кино. Чуя обещал мне закуски и печенье.       — Осаму, — зовет Накахара, перебирая кудрявые волосы, — ты на ногах не стоишь…       — Но сегодня суббота…       — Сегодня не суббота…       — Ты зануда, — печально вздыхает Дазай и прижимается ближе, — А еще глупый. И совершенно не веришь в меня.       Чуя тихо смеется, смотрит, как Дазай нехотя отлипает и пытается подняться на ноги. На этот раз у него выходит лучше, Осаму хватает бледную руку с веснушками и поднимает над головой:       — Давай, Чуя, как долго ты сможешь держать так руку? Готов поспорить, что не продержишься и минуты. * * *       — Где вы их нашли? — устало спросил Доппо, сжимая переносицу с такой силой, что пальцы немного заболели.       — На выходе с парковки.       Куникида правда считал, что самое страшное в работе с Дазаем Осаму — это удержать его в кровати. Затем, Доппо понял свою ошибку и расширил границы с «кровати» на «палату».       Но и это поле оказалось мало.       Один едва ходит, опирается на коляску. Второй не сможет ходить без протеза. Осаму скрывает мандраж и одышку, Чуя раздраженно опирается руками на скамью и перетаскивает единственную сохранившуюся ногу, к которой пока не вернулась чувствительность. Где и как они нашли деньги Куникида не знает, но рискнет предположить, что Дазай обыграл кого-то из персонала в карты. В бледных руках Накахары упаковки с едой, кажется, Осаму нисколько не стыдился, что загрузил его сладостями, используя как тележку в магазине.       — Чуя, не расстраивайся, на этот раз мы почти дошли! — Осаму бухнулся на скамейку, на которую пересел Накахара под пристальный взгляд врача, — У нас уже все было готово, Доппо, — вымолил Дазай, — мог бы и отпустить на часик. Посмотри на Чую, как он огорчен! Ты срываешь нам пятую свиданку, если я начну лапать задницу своего парня в коридорах больницы, это будет на твоей совести. Нам даже негде уединится! — он тут же поворачивается к Накахаре и шепчет, — Не будем брать коляску у Мэй, держу пари она нас заложила. Возьмем твои костыли, заодно проверим, кто быстрее. Если обгонишь меня, то мы поженимся этой осенью!       Доппо смотрит на заговорческие улыбки парочки. Сколько замков не вешай, не привязывай и не запирай, а все равно одна картина. Эти двое непременно оказываются рядом и что бы Куникида сейчас не сказал и не сделал, все прекрасно понимают, кого придется ловить в саду на следующей неделе.