Страница жизни

Я зашла в гостиную в промокших до носков ботинках и удивленно оглядела тебя. Ты стояла перед зеркалом в бордовом платье с глубоким вырезом вдоль спины и красила губы. — Ну, и за каким чёртом ты купила карамель? Я месяц назад только вылечила флюс, — раздражённо произнесла ты, бросив холодный взгляд сквозь зеркало. Твоя фигура была ещё хороша. Сложена она была пропорционально, изящно. Кожа гладкая, правда, не особенно белая. Спина под хлопковым платьем покрыта лёгким пушком. Впадина вдоль позвоночника глубокая, ровная. Возраст — да, ничего не скажешь, ты уже зрелая женщина. Всё равно твоя фигура, с грудью не большой, но и не маленькой, выглядела удивительно законченной, очень подходящей для страстных танцев, требующих подвижного тела. — Меня успокаивает карамель, — как-то рассеянно бросила я с долей непонимания в голосе. — Ты как ребёнок, — раздражения в твоём голосе стало больше. По слуху резанул металл в твоей интонации. В душе закипела ярость. Захотелось грубо задрать платье и врезать по аппетитным ягодицам; сдавить мёртвой хваткой твоё хрупкое горло и почувствовать под пальцами бешеный пульс, ощутить и окунуться в запах страха и возбуждения. Но я не сдвинулась с места, лишь расслабив ладонь, небрежно швырнула кулёк кофейных леденцов на диван. Я смотрела на твоё красивое лицо: чётко очерченное, очень подвижное. Волосы чёрные, сравнительно мягкие, струящиеся через гребень, длинные распущенные волосы, скрывающие левую половину чистого лба... падающий из окна свет создаёт вокруг головы золотистый ореол — потому что ты пользуешься дорогим маслом для волос. Но что-то было по-другому. В чём дело? Может быть, ты сознательно не даёшь прочесть выражение своего лица? Не понятно — рада ли ты уходить отсюда или же наоборот. С нетерпением достаю пачку красного Marlboro и закуриваю сигарету, проходя вглубь гостиной и открывая окно. В комнату, как клуб черного пара, ворвался пропитанный дождём ветер. Захлебнувшись им, закашливаюсь, снимаю очки и протираю слёзы. Электрические провода, верхушки столбов, карнизы стоящих в ряд домов вдали, на широкой улице, слабо поблёскивали, когда на них падал свет фар проносившихся мимо автомобилей, точно следы мела на черной доске. Я догадываюсь, что ты собираешься домой к мужу и детям, но не решаюсь спросить об этом. Гордость и брезгливость сковывают язык. От этого лишь напряжённо курю, вслушиваясь в вечернюю городскую суматоху. Поднося сигарету к губам, ощущаю твой ещё сохранившийся терпкий вкус. Мгновенно по низу живота блуждающими и покалывающими огоньками пробежало возбуждение. Сказывалась длительная бессонница — что-то давило на переносицу и виски, стоять под холодным ветром становилось невыносимо. Швыряю не докуренную сигарету в окно и в мокрой одежде ложусь на диван. Чёрный мрак, как тушь в стакане воды, разливается в сердце. И так на протяжении последних трёх лет. Каждый раз, когда ты уходишь я живу со страхом, что ты больше не вернёшься сюда. Просто удалишь мой номер и забудешь обо мне. Я испытывала отчаянное одиночество, какое можно увидеть в глазах старой подыхающей собаки... безысходность, которая слышится в разносимом рельсами звоне, когда глубокой ночью ремонтируют пути. Ощущение скованности; понимания, что какое бы выражение ни пыталась придать своему лицу, оно не дойдет до тебя никогда. — Тебе плохо? — и, почувствовав моё душевное состояние, уже другим, успокаивающим, как ночной ветерок, голосом добавила: — У меня в сумке есть хорошее обезболивающее. — Ты меня никогда не слышишь... — Ты всегда замалчиваешь. Таков твой характер. Ты не можешь меня понять. Наш разговор напоминал два рельса, проложенных без точного расчёта и расходящихся в разные стороны. — Ты молода, а я уже не в том возрасте, когда страдают от любви, — добавила ты, повернув лицо в мою сторону. Я терпеть не могла, когда ты рассказала о чём-то с таким видом, будто сообщала о подсмотренном через замочную скважину, слишком глубоко, заглядывая ко мне в душу. — Он хоть починил забор на даче? — я нарочно выбрала безобидную и нейтральную тему. — На выходных поедем туда. Твоего мужа я знаю неплохо, исходя из твоих кратких рассказов о нём. На вид худой, но мускулистый. Страдает небольшой близорукостью и носит контактные линзы. Чуть вьющиеся волосы. В левом углу рта едва заметный шрам (должно быть, следствие драки в школьные годы). Характер скорее мягкий. В день выкуривает не более десяти сигарет. В юности позировал обнаженным для фотожурнала. Просто идеальный мужчина. И меня, само собой, захватил круговорот, в центре которого была обида, и тут тормоза оказались бессильны. Пока центробежная сила не вырвала разум из моих рук, и прекрасно осознавая опасность, я продолжала стремительно мчаться вперёд. И ничего нельзя было поделать. — Там мы ещё не трахались, — задорно произношу я. — Там кругом соседи. Я не хочу давать повода. До боли остро ощутив неожиданно изменившийся тон, я замолкаю. Я не могла придти ни к какому решению... испытывая что-то вроде недомогания, точно перед простудой. Не выключенное отопление дышало непереносимым жаром. Я взглянула на календарь — уже вторая половина февраля. Я даже растерялась. Словно обращаясь за помощью, снова смотрю на тебя. В чём же дело? Может быть, это кипящее вожделение не более чем плод моей фантазии? Сколько я провела без сна, ожидая твоего звонка? Сквозь футболку поползли струйки липкого пота. Нечто едкое, как горчица, проникло в каждую пору, обжигая тело. Ты набрасываешь бежевое пальто на плечи, заботливо оставляя на столе какие-то таблетки и на прощание целуешь меня в лоб, как покойника. — Запишись завтра же к терапевту, — бросаешь напоследок, скрываясь в темноте прихожей.