В шаге от выстрела.

- Скворцова, блять, быстрее давай. - Нечаева смято командует и в кулаке простынь сминает. Через мгновение уже всхлипывает и что-то матерное снова шипит. Почему в Ксюше есть силы быть такой сукой, когда она во всех планах внизу -  неизвестно. Откуда они в ней, с дрожащими сейчас коленями, вообще непонятно. Соня только цокает и её в ответ за плечо царапают в нетерпении. Девушка рычит, наращивая темп и вколачивая в Ксюшу пальцы, попутно меняет угол на тот, который ей так нужен сейчас. Рука ноет до безумия - кажется, что фантомная боль переходит во все остальные части тела, затмевая собой и разум. Перед глазами плывут очертания Ксюшиного лица, ее шеи с набухшими венками, изгибы талии. Ксюша подаётся бёдрами, хватается за плечи, и Соня крепко жмурится, сипя, чтобы не перестать двигаться в ней чётко и быстро. Она больно закусывает внутреннюю сторону щеки, чтобы не отключиться в этот момент - только, блять, не сейчас. Чтобы довести дело до конца. И Соня едва ли не задыхается, едва не теряет сознание, когда Ксюша кричит её имя на выдохе - высоко, рвано. И так откровенно это выходит - куда более откровеннее, чем сам по себе секс вышел. Ведь звучит не привычное "Скворцова", не обыденное "Зайчонок", а: С о н я . Буквы разбиваются о стены яркими вспышками фейерверка. Соне не хочется большего, внутри ничего не горит адской смесью агонии из желания и жара. Она только запоминает эти четыре буквы в любимой до боли интонации. Вдыхает их в лёгкие, втирает их в десна, вводит в вену. Ксюша цепляется за её плечи, царапает ногтями сильнее и тянет к себе ближе. Соня, обессиленная, падает на неё, утыкается в мокрые ключицы и даёт отдышаться им обеим; дает ей обнимать себя за спину крепко и цепко - знает, что нужно, чтобы не сорваться, чтобы не пуститься в пляс из истерии и ненависти к себе. Чтобы всех своих демонов, как это было раньше, на волю гулять не выпустить. Нечаева сидит на подоконнике, курит в форточку и думает, что она попала. Что это все - рваная сказка без нормального чёткого начала и без финала. Здесь конца не будет, не будет и чего-то светлого, разве что, рано или поздно, свет в конце тоннеля. Думает также, что нужно изымать эту зависимость свою из души. ...И катись бутылкой по автостраде, Оглушенной, пластиковой, простой. Посидели час, разошлись не глядя, Никаких «останься» или «постой» - Скворцова, а засиживаться ты надолго собираешься? - Спрашивает Ксюша деланно равнодушно и выдыхает горький дым. Она не курит сигареты. Только после встреч с Соней, которая и подсадила её на них своим нехорошим примером. И что сама теперь называет зависимостью - Соню или свои толстые сигареты без ароматизаторов - не знает. - Скоро уйду. - Соня обнимает голые плечи руками, ледяными ладонями держится за кружку, отпивая уже холодный чай. Смотрит на Ксюшу, задаёт вопрос как-то горько. - Ждёшь уже? - Хорошо было бы. - Отвечает спокойно, ровно, по очереди и на каждую фразу. - Ценю личное пространство. Нечаева тушит сигарету о тарелку, размазывая пепел. Ставит чайник, потому что пить хочет только горячий чай в отличии от Сонечки. Так и хочется сейчас Ксюше одернуть себя за рукава, упасть, распластаться на полу, на колени встать, зацепиться за Сонины ноги и умолять не уходить, даже если будет прогонять. А она ведь уже прогоняет, думает: поскорее бы, иначе не отпущу. Скворцова пьет свой злосчастный чай медленно, в душе воют злые метели, царапаются снежинками, хотя на улице - март цветёт. Пусть даже такие пустые глаза сейчас на неё глядят - уходить она не хочет до безумия. Она, как собака - на коврике осталась бы, чтобы личное пространство, блять, не трогать. Мерзла бы, ощущая, как ветер с двери её кусает, но осталась бы. Потому что представляет сразу в красках, как будет потом одна выть в кулак, сидя под горячим душем, как отчаянно, до боли, будет тереть щёткой кожу, пытаясь смыть следы чужих прикосновений, касаний не чувств ради - просто от естественного женщине желания. Женщине - женщину. Соня теперь знает. Они обе это знают. Но Соня не понимает, каким образом её занесло к таким, блять, пониманиям и к тому, чтобы желать быть ближе к женщине - причём, не ради одной физической близости, отнюдь. Если так - было бы легче. Ответ находится сразу: как обняли её крепко, по-собственнически - так и занесло. Она теперь обучена идеально - синдром отличницы, сука, чтоб тебя - и как распалить, и под каким углом пальцы толкать, чтобы стонали ей и хрипели, и как обнимать в случае чего. В одном флаконе: личный терапевт и вибратор К.Б.Нечаевой - скоро, если не уже, её можно будет и так называть. Не то, чтобы Соня полностью против - себе даже признаваться тяжело, но Соня была бы точно за, если бы только за чувства. Ксюша сидит сейчас, смотрит на неё безразлично, волосы чёрные на глаза спадают, а она их тонкими пальцами с лица убирает. Ей страшно, ей так блядски страшно смотреть на Соню, поэтому сидит молча, даже кипятка добавить не предлагает. Впрочем, зачем? Соню уже ничего не растопит, не вылечит. Это же не простуда какая. Ей уже не поможет ни чай горячий, ни плед на озябшие плечи. Вытрахала она вместе с Нечаевой и всю свою душу - как знала, Инга предупреждала ещё в самом начале. Но метаться уже поздно, поздно менять что-то - слишком выверенно действуют; все, как надо. Пусть хоть секс остаётся, да редкие отчаянные объятия, если по-человечески быть рядом не смогут. Ксюше хочется услышать хотя бы в тихом выдохе, хотя бы в глазах высмотреть одну лишь маленькую просьбу остаться, но таковых Соня себе уже не позволяет - держит лицо ровно, во взгляде не допускает ни единого вопроса. Разговоров никому не нужно, а слов и сцен прощания - не будет и никогда не было. Соня встаёт, чашку - воспитанная, хорошая, такая молодец - убирает в раковину и быстро ополаскивает. Горячая вода руки обжигает, контрастируя с ледяными чувствами внутри. Соня понимает, что она снова тянет время, а нужно ведь одеться ещё. И такси вызвать до дома или ближайшего бара. И сердце свое идиотское залатать успеть до завтрашнего дня. Ещё нужно успеть жизнь свою спасти, но об этом Соня уже не думает. Не спасёт, видимо. *** Найдя в МПП жучок с подслушкой, Нечаева думает, что она на грани. Сердце болезненно трепыхается в груди, пульс учащается. А когда безымянная женщина с Площади лишь хмыкает и помогать ей отказывается, у Ксюши срывает крышу с петель и тахикардия берет точку роста со 130. Таблетки, которые она выпить забыла - просто замоталась, не успела -, не добавляют во всю картину ничего хорошего, только добивают окончательно, и приступ настигает её как-то слишком быстро - только доезжает до дома. Личный водитель только хмурит брови на Ксюшино: - Давай быстрее, все чистить надо, чистить, везде грязь. Потом Ксюша Соне пытается звонить, только та трубку не берет. Нечаева набирает знакомый номер снова и снова, под конец разбивая мобильный - там могут сидеть они и слушать, слушать, слушать. Ей их спасать срочно нужно - и себя, и Сонечку свою. Губы подрагивают, обкусанные и красные, руки трясутся в треморе, перебирают быстро старые книги, вытряхивая из них жучки. Обложки срываются с книг, падают, но это сейчас неважно, ведь важнее - найти тех, что в них есть. Ксюша в бреду бегает по квартире, выкидывает зачем-то вещи из распахнутых окон. Кричит что-то, вроде как, но что - мало понимает, только смысл один: чтобы сваливали. Потом маячит у телевизора и мокрую от пота прядь с лица убирает. Страшно до одури, убежать хочется, только нельзя, ведь если не уберёт их всех, до последнего, то поймают её везде, везде найдут и поймают неприменно. - Вы, бляди такие, только попробуйте вылезти. - И пальцем в экран тычит, ударяет по нему ладонью. Смотрит озлобленно, с лютой ненавистью в глазах на серый шипящий экран, смачно плюется в него. Как заведенная повторяя, в крике срывая связки: - Твари, вы меня не достанете! Вы там и останетесь, там и сдохнете, а я, сука, жить буду, живой останусь на все долго и счастливо - свои и ваши вместе взятые! Оглядывается в поисках чего-то, чем можно снести плазму, взгляд ухватывается за бесполезную вазу, чудом уцелевшую, в углу комнаты. Она её всегда бесила и раздражала - теперь пригодится. Нечаева думает, что было, конечно, опрометчиво не выкинуть её сразу - в ней могут сидеть и следить за ней, слушать её, конспектировать каждый её шаг, каждое её слово, собирать компромат. Но сейчас ей на руку то, что она об этой вазе забыла - можно убить двух зайцев одним выстрелом. - Ксюш? Дома? - Где-то в коридоре она слышит знакомый голос. Ноток страха в нем Ксюша не улавливает. - Чего трубки не берёшь? Скворцова пожаловала. С ней избавиться от вредителей, от подслушек и жучков, которые раскиданы по всей квартире будет легче - Сонечка ведь поможет ей, правда? Сонечка не может не помочь, она ведь всегда помогает, всегда готова, она же рядом - хоть кто-то рядом, хоть кому-то Ксюша может доверять на все сто. Соня, не раздеваясь, заходит внутрь и всю картину видит сразу. Ксюша в руках вазу держит, заглядывает в неё время от времени, будто пытаясь что-то найти, и с презрением поглядывает на телевизор с парой уже убитых на нем пикселей. Взгляд, полный сумасшествия, Соня тоже замечает и понимает, что к такому она попросту была не готова: одно дело - просто нервные срывы, с которыми пусть тяжело, конечно, но она уже на опыте, наученная, но другое совсем дело - психоз. Не её специальность. - Сонь, Сонечка, здравствуй! А ты вовремя! Нам почистить тут все нужно, ладно? - Ксюша подбегает к ней, целует в щеку как-то буднично, будто просто с работы встречает. Ведет обратно в прихожую. - Здесь грязно, все грязно, грязно, грязно, нужно все почистить скорее, везде грязь сплошная. - Ксюш, все в порядке. - Мямлит Соня, а Ксюша берет её лицо в свои руки. - Нет, Сонечка, ты не понимаешь, хорошая моя, послушай меня. - Голос сипит от криков, пальцы в редких ссадинах. - Они... Они везде, они видят все, слышат нас, знают все о нас, нам надо от них избавиться, Сонечка, пожалуйста. - И помогает снять пальто, торопливо кидая его на полку в прихожей. Смотрит, чуть задумавшись, - А ты, кстати, на себе не принесла никого? Соня стоит шокированно, совсем не в силах пошевелиться, наблюдает лишь, как Нечаева её со всех сторон обходит, едва не обнюхивает; ощущает, как руки Ксюшины блуждают по собственному телу в поисках 'кого-то'. - Чистая. - Ксюша закономерно не находит ни единого жучка на Соне, выдыхает, гладит по плечу и утыкается в него ненадолго носом - не ошибалась в ней, действительно можно доверять. - Только телефон выкинь, Сонь, они там все и живут. И пошли давай, не стой. - Ксюша быстро в комнату несётся, рукой за собой зазывая. - Здесь везде грязно, здесь все нужно выкинуть, убрать, этих мразей найти и переубивать, я их удушу собственными руками, как найду... Соня в себя приходит не быстро, отмирает только после того, как слышит, как Нечаева все-таки разбивает телевизор. Грохот стоит ужасный и Ксюша орёт сразу: - Пошли вы все к черту, ясно? Не доберётесь до нас, суки, не достанете! Страшно становится до безумия, а простые нервные срывы, Ксюшины истерики после секса, которых раньше Соня боялась до ужаса, кажутся теперь детским лепетом. Хочется заплакать, скрыться, убежать от такой Нечаевой. Забыть, как страшный сон - и объятия свои железные, и Ксюшины глаза чёрные, и чай холодный. Но она так не может. Не сможет забыть попросту. План действий вырисовывается сам собой, но Соня не знает - черт возьми, она ведь вовсе не знает, как себя в таких ситуациях вести нужно - поможет ли её идея Ксюше. Но Соня моргает часто, бьет себя по щекам, собирая остатки уверенности, и шагает в гостиную. - Ну где ты ходишь там, Соня, блять? - Нечаева смотрит пристально, медленно и плавно подходит к ней, потом спрашивает елейно, - И что ты там делала? Мурашки от интонации пробирают до основ. Ксюша стоит вплотную теперь, оглядывает с ног до головы: - Ты с ними была, да? - Женщина, готовая напасть, смотрит прямо в глаза, - Бросить меня решила, да? Им сдать? - И Соне оттого становится еще страшнее, но она как можно быстрее берет себя в руки: - Ксюш, живот заболел - отходила. Ненадолго. Ксюша смотрит ещё с пару секунд, а потом кивает ей, верит, спрашивая: - Кто-нибудь ещё знает, что ты здесь, зайчонок? - Нет, вроде как. - Отвечает заплетающимся языком, понимая, что пока - все идёт не по её плану. Как всегда, в общем-то. Потому что пока действует не она, а Ксюша. - Сонь, вспоминай. - Нечаева её за плечи берет, с силой сжимая на них пальцы - наверное, синяки останутся. - Вспоминай, пожалуйста, Соня, вспоминай! И трясёт ее за плечи, как куклу. Соня болтается в её руках маятником, дёргается из стороны в сторону, пока Ксюша кричит ей: - Говори, Соня, пожалуйста! Кто знает об этом? Разве ты не понимаешь, как это важно? Они ведь все услышат, узнают, они за тобой придут, за мной, за нами придут, Соня! Девушка руки её перехватывает и радуется мгновенно, что сильнее: - Нет, Ксюш, нет! - Гладит большими пальцами по ледяным Ксюшиным ладонями, заглядывает в перепуганные, полубезумные глаза, - Не знает никто. Нормально все, - и пытается отстраниться. - Все хорошо, они сейчас далеко, нас не достанут. Веришь мне? Ксюша видит ее лицо слишком чётко, слишком явно перед собой; видит, что напугана она, что руки к плечам тянет инстинктивно. А Соня думает, что пора действовать, только вот Нечаева обнимает её с силой и шепчет: - Верю, верю, Сонь. Прости меня, Сонечка, прости, пожалуйста. - Ксюша заходится в шепоте, прижимает Соню к себе ближе, извиняется, потому что видит, что больно ей сделала, потому что испугала её, а бояться сейчас нельзя, страх все портит вечно. Они вдвоём сейчас все быстро исправят, все жучки выкинут, уедут в другую страну на пмж и все хорошо будет, все в порядке будет. - Ксюш, не время сейчас. - Обнимает её в ответ, но через минуту слегка отстраняется, вспомнив про свой план. - Ты документы проверяла? Там Их, - делает акцент на этом слове, мысленно передергиваясь, нервно сглатывает, - нет? - Папки в спальне, а я до неё не совсем добралась. - Отвечает, чуть задумываясь. - Давай так: я добиваю зал, а ты - спальню. Соня кивает судорожно, думая, что пока все идёт лучше, чем могло быть. В спальне, в комоде, она легко находит ящик с документами, перерывает дрожащими пальцами папки. Руки трясутся от страха, в зале Ксюша кидает что-то о стену, а потом с воплем швыряет следом, кажется, остатки телевизора. Не слушать. Нужную папку Соня все-таки находят. Номер телефона психотерапевта стикером прикреплён к ней. Телефон она, конечно, не выкинула тогда в прихожей, и сразу набирает Ксюшиного лежащего врача. Трубку он не берет ни в первый, ни во второй раз, что Соню, конечно особенно не удивляет, но добавляет в общий котёл панику - без него помочь Нечаевой будет труднее. На четвёртый раз трубку все-таки берут, недовольно здороваются и ей приходится долго объясняться с врачом, рассказывать, описывать детали. Мужчина только чертыхается постоянно, после каждого предложения вздыхает и под конец всего рассказа просит лишь поискать по квартире таблетки, диктует их названия и велит присмотреть за Нечаевой, пока он в пути. Соня выходит в зал, для образа скидывая попутно пластинки с полочки. - Ксюш, а где у тебя таблетки? - Нечаева поднимает взгляд, переставая копошиться в нише дивана. Ксюша смотрит снова с подозрением, а девушка спешит объясниться, - Живот все ещё болит. Брюнетка только машет рукой в сторону собственной сумки, продолжая рыться в каких-то вещах, отбрасывая их то и дело в сторону. Помимо бесконечных блистеров с пилюлями на каждый случай жизни, Соня находит нужные препараты, думая попутно, как заставить Ксюшу их принять. Мысли в голову приходят безумные: может, как собаке - на корень языка вложить, челюсть с силой сомкнуть и ждать, когда проглотит? или, может быть, в еду подмешать? Но Ксюша есть сейчас не будет, второй вариант не подходит. Решает в итоге подмешать в воду. Понимает, конечно, насколько подозрительно это будет, поэтому в кружку ещё пару пакетиков чая макает. Напиток меняет цвет и горечь чёрного чая частично затмевает вкус - не менее горький - таблеток. Соня не знает, можно ли так делать, но времени для долгих раздумий и сбора информации у неё нет, потому что Нечаева уже принимается сдирать по маленькому кусочку обои и ковырять стену пальцем. Ноготь содран до мяса, кровоточит, а Ксюша отчаянно продолжает пытаться раскрошить бетон. - Вот, попей, может быть? Тебе отдохнуть немного надо, я подменю. - Соня садится рядом, для вида начиная по кусочку сдирать обои, пробует ногтем подцепить небольшой ошметок бетона. Пытается всучить чай с лекарствами, но Нечаева лишь отмахивается и щерится: - Скворцова, не сейчас. Ты не слышишь, что ли? Они уже и туда забрались, сидят там, слушают нас, слушают, слушают, следят и следят. - И продолжает истерзанным пальцем ковырять стену. Соне сейчас наплевать на внезапный холод в свою сторону - ей важнее, чтобы Ксюша просто приняла таблетки. - Ксюш, без этого не получится. - И смотрит серьёзно, старается глаза сощурить как можно более заискивающе. - Это тебе силы придаст. Кружку Нечаева все-таки выхватывает из рук Сони и чай едва ли не залпом выпивает и морщится от горечи. Горчит на языке знатно, и Ксюша на ухо только шепчет девушке недобро: - Если что подмешала - я тебя вместе с ними закопаю. - Соня ведет плечами, но машет отрицательно головой. - Предателей я рядом с собой терпеть не буду, они все - трусы, а я трусов ненавижу, найду до единого и переубиваю собственными руками. Соня ежится от слов Ксюши, которые она шипит с каждым разом все более тихо и зловеще. Для приличия продолжает совместно с Нечаевой сначала сдирать обои, потом снова перебирать её вещи, попутно кидаясь ими в стену. За всеми своими действиями, смотрит за Ксюшей внимательно и наблюдает: навязчивость постепенно снижается, тело становится слабее и кидаться вещами выходит тяжелее, и Ксюша падает на ковёр, скулит, хнычит, судорожно шепчет, что Соня, все-таки, предательница. - Сонь, ну за что? - Плачет Нечаева и размазывает по лицу слезы. - Мы ведь с тобой бы избавиться от них смогли бы. А через пол часа приезжает психотерапевт с уколом. Соня остаётся до утра следующего дня - прибирается в квартире, присматривает за ней, кормит, водой опаивает и спать заставляет. Нечаева стыдливо отводит глаза, но продолжает каждый раз ныть капризно, что выспалась на жизнь вперёд. И осекается, замечая в Сониных глазах неподъемную ей сейчас сталь, сдаётся, только рукой к себе зовёт - без неё спать страшно. Соню Нечаева пытает долго - особенно, когда видит полурастерзанную стену. И та по итогу в общих словах рассказывает. Ксюша думает, что она докатилась - дальше некуда, и одними лишь виноватым взглядом и поджатыми губами просит прощения у Сони, а затем засыпает у неё на груди под мерные Сонины поглаживание по её собственной голове. *** Сонечка выходит из отеля, в который их Ксюшино желание дикое, звериное почти, загнало, и не знает, почему ушла - не выгонял ведь никто. Но и не пытался удержать. А Ксюша не понимает, почему Соня не осталась. Она ведь нежной старалась быть, даже гнев сдержала, не накинулась испуганным зверем, а лежала притихнувшая, практически прирученная. Ксюша ведь не курила больше в форточку, не спешила убежать из комнаты, не спрашивала, когда Соня собирается уже уходить. Даже чай горячий предложила - да все без толку. Соня смотрела своими глазами огромными и спрашивала: - Мне не засиживаться? Ксюша, подбитая, взгляд опускала, поджимала губы, жевала их с остервенением не в силах попросить остаться. Болезное "Как хочешь", сказанное почти шепотом, было пределом собственных нервов и открытой дверью Соне. ...То, к чему труднее всего привыкнуть - Я одна, как смертник или рыбак. На улице холодно, не спасает даже календарная весна. Такси она не заказала и теперь бредет, куда глаза серые - не голубые уже - глядят, запахивает пальто, дрожащими пальцами выуживает из пачки сигарету. Подносит к губам, ощущая Её запах на своих пальцах. Блять. Истерика подкатывает медленно, и когда рванет - Соня не знает. Может быть, сорваны все тормоза, и катится она, черт знает куда, только вот - не жалеет Соня. Не о ней. О Ксюше вообще жалеть нельзя - Соня знает. Потому что те объятия крепкие после секса - только с ней, с Соней, только для неё; потому что крупицы чего-то стоящего, чего-то настоящего между ними, она бережет, прижимает трепетно к груди - в страхе, что все показалось. Потому что после срывов и приступов к себе прижимать, даже если получать при этом в нос затылком - не со зла, случайно, в порывах бьющегося тела - , получать царапины от Ксюшиных рук - её привилегия. Смутная, конечно, странная, спорная, но её. И отобрать у неё это никто не посмеет. Потому что, пусть с Ксюшей невозможно и невыносимо, но без неё - однозначно смерть и могила с холмиком свежей землицы. ...Я однее тех, кто лежит, застигнут Холодом на улице: я слабак. Соня идет по улице дальше, бездумно смотрит себе в ноги. В голове шумит море - забытое уже давно, но такое родное, желанное. Волна больно ударяет, хлещет розгами по каждому сантиметру тела, захватывает в себя своей немеренной силой, бьёт затылком по гальке и заканомерно утягивает Соню на дно. Она не против. Соня и не замечает, как выходит на проезжую часть, как срывается на бег. Как в прохожих врезается и краем уха улавливает недобрые возгласы тех, кого, видимо, крепко задела - тоже не замечает. Потом ловит глазами осплеплящие, но заблюренные фары пролетающих машин, её швыряет кто-то в сторону и где-то на периферии сознания она слышит отголоски матов водителей, которым в перспективе с такой пешеходкой, вероятно, грозил бы срок. Ей сейчас - никак. Пусто. Страшно. Безумно. И все равно на каждого и каждое сейчас. Пустота - блять, не спасательная ни черта - её разрывает, перемылывает, как в адской мясорубке. Что такое "адская мясорубка" - Соня не знает и не думает сейчас. Больно просто - не до мыслей оказывается. Она сама не знает, почему ушла, почему оставила, почему бросила. Не хотела ведь. Ответ напрашивается сам собой: Просто потому что Ксюшу каждый раз отпускать придётся, даже если уходить не в ночь, а под утро выскользать. Не её она. Вольная, блять, птица. Это не размышления у неё такие, не терзания и не думы - это данность, которая сидит под кожей и разъедает все, что в Соне есть. А в ней сейчас - ничего, только понимание это. После каждой встречи, после каждых Ксюшиных стонов и мольб, после каждой истерики, пережитой вместе, рука об руку в прямом смысле - её все равно необходимо будет оставить. Потому что Ксюша - это стихия, это кошка, которая сама по себе вечно гуляет.  Для Нечаевой Скворцова стала, наверное, чем-то приятным: разрядкой, высокими стонами раз в неделю и самым мощным, самым действенным успокоительным. А для неё Ксюша жизнью стала. И Соня все ещё не жалеет. Соня бежит и не видит дороги. Не замечает, как падает на асфальт, чуть разбивая коленки, как загрязняет и надрывает джинсы, как плачет навзрыд от всех своих кошек внутри, которые царапают стеночки душонки с каждым порывом мысли. Она уже ничего совсем не замечает, кроме боли и беспочвенного страха внутри. ...Я одней всех пьяниц и всех собак. Ты умеешь так безнадежно хмыкнуть, Что, поxоже, дело мое табак. Соня успокаивается и приходит в себя, почему-то лежа на грязном, мокром асфальте. Колени ноют от боли. Курить хочется до безумия. Решает, что действовать нужно, начиная с желания покурить. В кармане нащупывая зажигалку и чудом уцелевшую сигарету, девушка чиркает первой, прокручивает колесико, а зажигалка - блять, только не сейчас - лишь глухенько сипит ей в ответ и выдаёт едва заметные искорки. Сука. Предательская сука. Все ужасно невовремя сейчас и хочется во весь голос орать на всю улицу благим матом, срывать связки, переходя на хрип и покрывать самыми изощренными ругательствами и пальто холодное, промокшее, и руки ледяные, и сигареты, и грязные от асфальта волосы, и зависимость свою чертову. Но Соня отплевывается как-то грубо, совсем несвойственно для себя, встаёт, отряхивается и идёт дальше, рыщет взглядом кого-нибудь курящего, кто огоньком бы с ней поделиться смог. У неё-то огонька уже и нет. На телефон сообщение приходит: "До дома доберёшься - чтоб позвонила". Соня не едет домой, а заказывает такси обратно к отелю. Водитель обводит её недобрым взглядом, а Скворцова достает смятую пятитысечную купюру из кармана - это в добрых раз 10 больше того, что обещало таксисту заработать приложение. Ксюша встречает её без слов. Что случилось - не спрашивает, только смотрит долго, как-то неверяще, испуганно даже: вернулась, она к ней вернулась. Прячет собственные перебитые кулаки, а потом, видя состояние Сонино, затаскивает в номер. Снимает грязную одежду, запихивает в ванную и поливает из лейки душа тёплой водой, ладонями смывая грязь с тела. Потом молча одевает в гостиничный халат и ведет в спальню, где укладывает Соню под одеяло, а сама собирается на кухню: чаем горячим нужно отпаивать, заболеет ведь. Сонечка смотрит огромными, заплаканными глазами и жалобно просит: - Не уходи, пожалуйста. Ксюша садится на корточки, берет её руки в свои и говорит ей мягко, нежно: - Сонь, ну тебе нужно чая горячего попить, ты прозябшая вся. - Объясняет спокойно и целует в лоб, - Я же вернусь сейчас, ну, чего ты, Сонь..., - И руки крепче сжимает. *** На работе они практически не общаются: Соня здоровается, Нечаева ей отвечает. Иногда заходит к ней и смотрит, прожигая своим взглядом. Ксюша смотрит, смотрит, смотрит, пока не добьётся своего, а потом хмыкает непроницательно и устремляется вон из здания. Чего хочет - Скворцовой понятно, она как-то обречённо пожимает плечами и, выключая настольную лампу, спешит за женщиной. Садится в машину, на переднее сидение, бездумно смотрит на дорогу, предвкушая заранее, как придётся потом уходить. Нечаевой кажется, что она подсела на какой-то наркотик, потому что хочется Соню до безумия. Поэтому встречаются снова спонтанно. Впрочем, как и всегда - в плане спонтанности. Ксюша заходит к Сонечке в кабинет, смотрит прямо, не отводя глаз, тяжёлым взглядом прожигая девушку, а Соня - просто кивает, понимая все, как обычно, без слов. Добраться до квартиры, когда уже в машине Ксюша хватает девушку за подбородок, настойчиво тянет к себе и впивается едва ли не зубами - непомерно тяжело, поэтому едут снова в отель. Соня ненавидит отели. Её раздражает до ужаса минимализм, отсутствие хоть какой-то жизни или уюта. Её вымораживают идеально белые простыни, от которых сквозит чувствами тех, кто был здесь до них, даже через запах стирального порошка. Но сейчас на это обращать внимание не представляется возможным. Не тогда, когда Ксюша, придерживая её затылок, по-свойски прижимает к стене. Когда Ксюшина рука растегивает пуговицу на брюках, Соня разрывает поцелуй, пытается отдышаться и шепчет в сторону: - Стой. - Девушка кладет сильные руки на плечи, слегка отталкивая. - Мне в душ надо. Ксюша, оторопев - раньше об этом не заходило и речи, только кивает, пожимая плечами. Достает из сумки бутылку. Чисто для того, чтобы скоротать время. Соня в ванной включает воду только для вида, а сама сползает по стеночке на холодный кафель, едва ли не воет: достало. Соня обнимает колени, бьёт по полу кулаком, потому что понимает, что она от Ксюши не уйдёт и от встреч не откажется - понятно это все, как истина нерушимая. Но болеть оттого не перестаёт почему-то. Потому что отпустить, отпустить, отпустить надо. Ей игра в горячо-холодно надоедает так же сильно, как и свое неумение отказать играть в эту Ксюшину забаву. Внутри свербит горечью выкуренных сигарет и чувств. Последним сбыться не суждено, и от такого понимания, Соня заходится в слезах сильнее, захлебывается жалостью к самой себе, кусает пальцы, чтобы не болело уже так отчаянно. Ксюша ждет долго, даже думает, не случилось ли ничего с этой Соней. Стакан опустошается медленно, потому что заниматься сексом пьяной Нечаевой становится как-то противно. Потом, устав беспочвенно - не маленькая ведь уже - беспокоиться за Скворцову, Ксюша уже ни о чем не думает, медленно потягивает виски, прикрыв глаза. Увидев Соню, вышедшую с красными глазами, всю разбитую, несчастную и с понуренными плечами, Нечаева все понимает. Теперь становится предельно ясно, почему девушки так долго не было. Соня садится рядом и практически сразу тянется поцелуями и ладонями горячими, которые резво бегают по всему телу. Но руки её Ксюша от себя убирает, выпутывается из отчаянных приставаний и кивает себе и Соне как-то равнодушно. Снова пожимает плечами, пуская по столику граненый стакан. Он добегает до другого края. - Я номер до послезавтра оплатила. - Ксюша гладит по плечу, объясняет, - Виски под столом стоит. Все включено. А бары до 5 утра работают - думает Ксюша уже про себя. *** Все теперь происходит как на повторе: работа, работа, Скворцова, работа. Но зато, в жизни Ксюшиной, помимо МПП этого сраного, появляется новая константа с золотистыми волосами, струящимися по острым плечам и голубыми глазами, в которые она уже боится смотреть. Ксюша больше про таблетки не забывает - по расписанию будильника пьёт, старается питаться более-менее адекватно, пытается даже спать ложиться вовремя - получается не всегда, но факт стараний это не отменяет. Приступов настолько сильных, как был, больше не возникает, а нервные срывы становятся реже. И Соня вместе с ней меняется, Нечаева это замечает первой. Только Соня становится жёстче, чуть сильнее. Сменив имидж, она носит теперь строгие пиджачки. Хорошеет, вроде как, и взрослеет даже отчасти. И на опыте больше к ней на такси не возвращается, когда уходит. Соня, после того, как Ксюша ушла и её одну бросила, закаляется. Отказаться от Нечаевой не в силах, так хоть себя вести старается не как - ну, действительно - зайчонок. - Соня, быстрее. - Хрипит слова Ксюша и задыхается, потому что Соня действительно ускоряется. Пальцы внутри неё постыдно хлюпают, Ксюша глаза закатывает - от чистого удовольствия. А Соня просто заходится в диком движении своей руки, которая уже не болит в районе запястья - натренированная. Она сдувает с лица мешающие пряди волос, держится второй рукой за талию, сжимая с силой кожу под цепкими пальцами и продолжает двигаться настолько быстро, насколько Ксюше нужно сейчас. На выдохе Нечаева снова сипит только одно слово в четыре буквы: - С о н я . Соня все ещё тает со своего имени, которое вырывается хрипами и криками из уст Ксюшиных, но после секса долго не задерживается. Сначала, конечно, даёт себе возможность отдышаться, отлежаться, отвернувшись от Ксюши, которой так отчаянно сейчас хочется ее обнять. А потом уходит. Соня не сидит на озябшей кухне, не распивает подолгу чаи, а сама - без напоминаний и колючих взглядов - собирает вещи по комнате, быстро одевается и покидает квартиру без слов и объяснений. Нечаева в какой-то из таких молчаливых уходов смотрит ей грустно вслед и думает, что роли сменились. От этой мысли сердце внезапно давится своими чувствами, кашляет отчаянно, хрипит и сипит. Кажется Ксюше, что вместе с ушедшей Соней, тихо за собой захлопнувшей входную дверь, от неё отодрали кусочек её самой: вот так просто - голыми руками вместе с кожей. Пугается самой себя - таким забытым такие чувства кажутся, такими неясными по прошествию времени. Ксюша просто думает так, пока она снова плавится под Соней, просто думает так, пока пытается отдышаться, просто думает так, пока Соня поспешно одевается. Но когда Скворцова в который раз захлопывает дверь, Ксюшу переклинивает. Просто думать не выходит. Выходит только тяжело дышать по схеме психотерапевта: 8 секунд вдох, 14 - выдох. Но и это не помогает, и накрывает страх, лезет со всех сторон. Страшно. Чисто от того, что до одури непонятно, почему быть с Соней рядом настолько уязвимо и невозможно. И ужас этот поселяется в каждой клеточке головного мозга, постепенно рассеиваясь по всему телу. Не чувствовала ведь давно подобного - и еще сотню лет бы не чувствовала. Но она ощущает и знает, что чувства эти - едва ли не единственное настоящее и правдивое, что в её жизни осталось. Горькое, конечно, пропахнувшее дымом сигарет, но настоящее. Соня уходит каждый раз. Что у неё в голове - Ксюша не знает. Не понимает, почему все так: Соня уходит, а Ксюша ломается - даже для себя неожиданно. Но зато понимает четко, когда себя залатать пытается, когда с этими всеми чувствами идиотскими борется, что больше так продолжаться не может. Ну, не может она больше смотреть на Сонину спину, которая перед ней маячит, собирая вещи по комнате; не может больше засыпать в объятиях холодных простыней; не может она, совсем, блять, не может, больше думать обо всем этом, постоянно думать, думать, думать. И чувствовать. Пора заканчивать. Эмоции свои, мысли о том, что это все неправильно - так завершать их взаимоотношения - она гасит вместе с сигаретой, как только блокирует Сонин номер. Потом во всех имеющихся соц.сетях также оставляет в блоке - чтобы не смогла достать её Сонечка. Только вот, куда ей самой звонить - непонятно, кому теперь пытаться душонку свою больную пристроить и открыть - тем более. А на телефон тем временем приходят смс о попытке заблокированного контакта ей позвонить. Ксюша глупо смотрит в экран мобильного, сжимает челюсти. - Ну перестань. - Скулит в сторону, когда приходит очередное уведомление. Попытки заканчиваются к утру. Сонины нервы и терпение - тоже. Нечаева является на работу позже на пол часа, скрывает синяки под глазами за оправой чёрных солнечных очков. Она кивает привычно бабам, проверяет Тихомирова на общий вид по целостности. По-крайней мере, он живой - на том спасибо, день уже начался неплохо. Скворцова на рабочем месте - это Ксюша точно знает. Правда, поздороваться не вышла с утра - за это становится обидно и день оказывается на несколько тонов мрачнее. Потом Ксюша уже вспоминает, что сама её вчера заблокировала и внутри зарождается что-то похожее на боль, но она машет на все рукой, решив, что и без Сони этой справится спокойно. Соня не думает, что делает. Соня вообще не понимает, что происходит, но поддаваться на провокации не собирается. Ломает, конечно, знатно - так и хочется верной псиной под дверь к ней прийти и когтями обивку царапать. Скулить просяще хочется. Но себе такого не позволяет ни в жесте, ни в слове, ни во взгляде тем более. Гордая? Соня не знает, что такое гордость, но слишком хорошо знает, что ей больно от всего, что у них с Ксюшей сейчас творится. И потому первая никаких шагов не предпринимает - только вежливо здоровается, если Нечаева ей кивает по утру. Соне думается, что Ксюша первая должна пойти к перемирию - вероятно, желанному им обеим. Через пару дней, когда Скворцова действительно на неё даже не смотрит, а если и приветствует все-таки, то чрезмерно равнодушно, Ксюшу накрывает ещё большим страхом. Бросила её. Не спросила даже, в чем дело. Не прибежала спасать, не забеспокоилась. Бросила. Нечаева пинает ногой колесо машины, а водитель смотрит осуждающе. Наверное, хочет спросить: сама все испортила, так в чем же автомобиль виноват-то? Но водителю обо всех расприях Ксюшиных неизвестно: просто прохожий, - и он молчит, только губы поджимает. Ксюша, пока едет домой, думает, что все правильно: ну, не пара они - ни в каком из всех смыслов. ну, увы и ах, разные они. И она сама себе верит, пусть и жалюзи закрывает как-то чересчур нервно каждый раз, когда замечает за собой, как поглядывает изредка на чужой кабинет; пусть и джул кидает злостно в стену и буравит взглядом ещё с минуту стол, когда Соня так резво приказы своей девочке новой отдает и зайчонком называет. Пусть внутри что-то и взмахивает прощально крыльями, улетает вместе с сигаретой, которая из раскрытого на кухне окна вниз устремляется, и разбивается на асфальте подбитой на охоте птицей. Соня ведь, несмотря на свою деланную собранность, несмотря на тугой пучок и строгий приталенный пиджак - мягкая ещё, робкая, неужаленная меркантильностью - работает все ещё ради цели и команды. Соня - это про первую весну, самую долгожданную и наивную, когда жаждишь долгих прогулок и чуть прохладного воздуха, в котором ощущаешь пробуждение природы. Правда, по итогу получаешь промокшие ботинки и вполне заслуженную ангину. Внутри ничего не меняется, когда март приходит, пусть и птицы несмело, но высоко-заливисто поют на рассвете, и закаты те же - пламенно-розовые, горящие, и воздух, опять же - свежий, с витающими в нем нотками свободы и счастья. Внутри, несмотря на пробуждение природы, все так же гниёт сердце и попутно другие органы заражает. А Ксюша - она сама так знает, отдает себе в этом отчёт - совершенно другая. Нечаева уже закалённая, пропахнувшая циничностью своей работы. В ней робости, если и осталась таковая, то на Соню, которая все-таки из нежности вся и состоит, не хватит. Её предел - это Зайчонком или Малышкой назвать, ласковым взглядом одарить, по головке погладить, успокоить, а на большее, пожалуй, не сможет - просто закончилось в ней это. И совершенно неважно, что ради Сони - внезапно хотелось бы вновь научиться, стараться хотелось бы. Да и счастья в её жизни осталось не так много: бургер в себя запихать, да птичек послушать. И то, в любимом кафе - уже до тошноты этот гамбургер приелся, а искать что-то новое, стоящее - нет желания. Нечаева старательно, с примерами и возможными - обязательно печальными - исходами расписывает в голове очередное оправдание своему бездействию и натягивает улыбку: дело сделано, можно продолжать спокойно жить. Они ведь действительно - ну правда, это не Ксюша так придумала, так и есть на самом деле - разные. И это, конечно, стало бы рано или поздно камнем - если не волнорезом на пляже - раздора. От таких мыслей Ксюша кивает нервно самой себе и слишком хорошо, ещё лучше, чем раньше, понимает, что она уже все закончила, она со всем расправилась и все решила. Хватит думать. Хватит перекручивать это все в голове. Хватит жалеть о сделанном. Хватит. Все аргументы говорят за то, чтобы молчать. Осталось только переждать ломку, а потом жить себе счастливо, припеваючи. И подыхать в гордом одиночестве. Всё по плану. Срываться сейчас точно нельзя на разного плана нежности, надо держаться. ...Процент сумасшедших в нашей квартире увеличится, если ты не придешь. И весна — не весна, если ты позабыла свой город дождей, этот садик и дом. Не получается. Внутри что-то давит с удвоенной силой и, разгораясь чувствами, поражает сердце. Что это такое, что случилось - думать невозможно, ведь болит все в районе солнечного сплетения нестерпимо. Ещё через три дня молчания и попытки выкурить из себя, помимо лёгких, и все свои чувства, Сонин контакт все-таки вылетает из чёрного списка, а Ксюшино терпение - из рёбер. Потому что пристрастилась она к Сонечке, к её объятиям, к её этой нежности необузданной. Пристрастилась до ужаса, до перебитых костяшек в попытках забыть, до пьяных звонков ночью в мольбах прийти: пожалуйста, просто прийти, ну просто посидеть рядом, ну пожалуйста. В трубку на этот крик души молчат, а Ксюше, наверное, хочется, чтобы, наконец, Соня её испугалась, первой послала, куда подальше, устала от неё в конец и оставила одну. Ксюша бы тогда точно смогла бы на Соне поставить точку. Но Соня об этом даже и не думает: она срывается и приезжает. Потому что Ксюша первая попросила, потому что в словах было слышно, как она отчаянно хотела, чтобы Соня вернулась. Поэтому как-то иначе Скворцова не может. Долго в дверь стучит, пока Нечаева на полу сидит, сдавленно хнычит в кулак от страха быть настолько уязвимой рядом с этой Соней и попутно слезы размазывает. Слышит тихое "ну я ведь знаю, что ты там, Ксюш" и ноет ещё более горько, но по итогу до защёлки все-таки дотягивается, позволяя девушке войти в квартиру. ...И что из того, что разорваны связи? И что из того, что молчат провода? И что из того, что все песни похожи одна на другую, а та — на тебя? - Ксюш, ну что ты? - Соня садится рядом на пол, тянет к себе Ксюшу, а та поддается. Вопрос в себе ответа, на деле, не требует - Соня все понимает. Она лишь берет руки Ксюшины в свои озябшие ладони, проходится по чуть сбитым костяшкам рук, оглаживая каждую подушечками пальцев. - Без тебя как-то слишком хуево. - Сквозь зубы отвечает Нечаева и крепко жмурится. - Пиздец какой-то. - Тихо констатирует она. - Пиздец. - Легко соглашается Соня, кладет руки Нечаевские к себе на колени и обнимает, гладя по плечу. Про пиздец - что, к чему и почему - долго говорить не хочется, особенно на полу, поэтому плавно перетекают в спальню, Ксюша сразу неприменно включает телевизор - без него не умеет. И они действительно просто сидят рядом, Соня то её руки ледяные греет, то к себе прижимает, а Ксюша, отвернув голову, тихо рассказывает о чем-то слишком сокровенном - о чем не рассказать не может, но в глаза - боится и стыдится ужасно. - Я подумала, что так будет лучше. - Неожиданно резко говорит Ксюша, - А стало только хуже. Соня ничего не говорит какое-то время, просто не зная, что ей ответить. Ксюша подумала, что так будет лучше. Ксюша подумала, а Соне - расхлебывать. Кому из них лучше должно было стать - не уточняется, но явно не Скворцовой, которая за эти пару дней холодной войны успела себя истерзать вклочья. Камин, включённый на телевизоре, играет огнём, языки пламени кусают друг друга, переплетаются в унисон. Что сказать ей, если у Сони самой внутри разгорается пожар сильнее и острее того, что сейчас с экрана на них смотрит? - Ты таблетки-то пьёшь, Ксюш? - Первое, что приходит в голову. Соня вглядывается в иллюзию огня, думая о том, что он - ненастоящий, их обеих захватить не сможет. Гладит по спине, пока Ксюша к её ногам липнет и молчит. - Ксюш? - Пью, пью. - Нечаева жмется теснее. - Точно? В ответ ей кивают и они продолжают разговаривать - тихо-тихо, по крупице осторожно выуживая каждую тайну, свернувшуюся внутри души Ксюшиной кровью. - Я тоже боюсь. - Признается внезапно Соня, когда Нечаева замолкает. - Но если бояться всю жизнь - пожить не успеешь, разве нет? - Может быть. - И чего ты тогда? - Спрашивает ласково. Брюнетка снова пытается отвернуться - в прямом смысле слова. А Соня продолжения разговора и не требует. Ксюша думает мельком, что Соня права, но то, что ситуация все-таки вышла из-под контроля - это точно. Потому что дело ведь даже не в сексе давно - вот что действительно страшным оказывается. Дело в том, что Соня обнимает её крепко - всегда. Дело в том, что Соня каким-то неведомым чудом выдерживает её и вывозит. Дело в том, что Ксюше хочется, чтобы Соня оставалась. В этом и кроется корень зла. То, что Ксюше кажется ужасно пропащим заранее. Но Нечаева все-таки собирает волю в кулак и тихо просит: - Останешься? - Делает паузу, борется сама с собой и добавляет, - Пожалуйста. И это желание, чтобы от неё не уходили, не отказывались, не смели - казалось давно погребенной в ней, давно забытым. Непозволительная роскошь - настолько разнежиться в Сониных руках. А руки у неё, на удивление, сильные, хватка - железная, почти волчья. Вот и держится. Ксюша в них успокаивается - не сразу, но в каждый раз, и в этот в том числе, наверняка. - Останусь. А потом Ксюша засыпает у неё на груди раньше, чем, в вероятной перспективе, смогла бы её прогнать и раньше, чем Соня смогла бы уйти. Засыпает впервые за все эти пару дней без страха, без тревожности, без мыслей о том, что нужно заканчивать. А также - без извинений, без просьб практически, без обещаний и благодарностей. ...А март своим безразборчивым бредом уложит в свой грунт тела молодых, да так, чтоб не смог реаниматор в искусстве своем сам себя превзойти. С того момента Ксюша вообще её не прогоняет - никак. Из квартиры не просит, из жизни - тем более, ни в едином жесте, даже не заикается, не пытается заблокировать или забыть. Только не Соню. Просто принимает, как данность их странные взаимоотношения, невесть на чем держащиеся. Теперь наоборот все - Нечаева слегка удерживает за руку, когда Соня встаёт в попытке уйти, целует собственные укусы, зализывает царапины. Смотрит преданно в глаза и Соня остаётся. Ксюша её не отпускает - не после того, как выхаживала ее, вдребезги простуженную, после прогулки в одну из попыток уйти; не после того, как Соня успокаивала её после приступа; не после того, как сама Ксюша задыхалась от одиночества и окурки под окном множила. Дело не в любви, конечно, а в понимании, что Соня теперь дорога ей стала до безумия. Она её впринципе теперь отпустить будет не в силах. Никаким возможным образом. *** Перелёт всегда на Ксюшу действует ужасно, в прямом смысле сбивает с ног: потом хочется спать нестерпимо, болит голова весь день и давление скачет. В общем, не любит Ксюша самолёты, но иногда они - неизбежность. Сцен прощаний она не вспоминает - даже старается забыть то, с какой нежностью держала Сонины руки и как трепетно шептала, что она обязательно вернётся. Вспоминать о том, что скучала и скучает все ещё - так же не стоит. Думает попутно чувствами своим, что наваждение какое на неё нашло - слишком несвойственно такое для неё. Но когда видит Соню в зале аэропорта ранним промозглым утром, память ей тут же услужливо все моменты и подкидывает, а Ксюше от них отнекиваться - уже глупо. Бессмысленно. Не нужно. Потому что сердце внутри трепещет безумно, чувства огалтелые по ушным перепонкам бьют с удвонной силой. Она только машет ладонью с поднятым средним пальцем вверх всем своим страхам и неуверенностям и идёт на встречу Сонечке. Соня нервно теребит рукав пальто в ожидании и, когда, наконец, видит знакомую фигуру в чёрном кашемировом пальто, слегка вздрагивает и еле удерживается от того, чтобы не подбежать к ней, не обнять. Ксюша же удерживать себя не собирается - целует в макушку, а после, будто ничего и не было, сдержанно ей кивает. Соня пытается отобрать одну из сумок, но Нечаева её ступорит мягко: - Сонь, ну не тяжело ведь. Соня, может быть, и знает, что не тяжело - что тяжёлого можно взять с собой на три дня? Соня, может, и понимает, что Нечаева в силах сама сумки до машины дотащить, но ей отчаянно хочется помочь, и Ксюша по итогу не выдерживает, машет на неё рукой, для приличия закатив глаза. - Лунная призма, дай мне сил, - Шепчет тихо и отдает Соне действительно нетяжелую кладь, - Держи, неугомонная. Обняться хочется обеим до ужаса - так безумно действует на них разлука теперь. И сдерживаться надоедает первой вновь Ксюше - она тут же мельком целует Соню в висок, крепко прижимает к себе свободной рукой - соскучилась, так блядски соскучилась. В квартире у Нечаевой тихо, все слова отдаются эхом и Соня думает как-то мельком, украдкой совсем, что, была бы её воля, она бы добавила сюда пару предметов - для декора, интерьера и уюта. Может быть, хоть пару фотографий в рамочке бы поставила или цветочек в горшке - вероятно, искусственный. Ксюша подходит незаметно и кладет голову Соне на плечо, шепчет: - Я скучала. Такие слова как-то иначе - не шепотом - произносить нельзя. Такие слова Нечаевой произносить непривычно до ужаса, поэтому она тут же глаза закрывает - защитная реакция: ничего не вижу, никого не слышу. Но слышит она прекрасно, как Сонин голос ей отвечает как-то слишком надломленно: - И я. Они в этот вечер распивают чаи, а потом переходят на вино, которое Соня себе разбавляет водой: слишком крепкое. Нечаева только морщится на подобные эксперименты, думая о том, что это все - кощунство ужасное, но за компанию повторяет за Соней. Ксюша сначала расспрашивает Соню, как она здесь без неё жила, что происходило, и слушает её жадно, каждое слово внимая. Скворцова под конец не выдерживает, падает на плечо и говорит о том, что Ксюши до безумия не хватало. Нечаева гладит по голове, целует в затылок. - А не звонила чего? - Спрашивает тихо. - Не знаю, - Соня врет: она знает. Позвонить-то хотелось ужасно, услышать её, поговорить с ней - хоть о чем, только вот страшно было, что не поймёт Ксюша, что не понравится ей такая вольность Сонина. - Неудобно было как-то. - Неудобно штаны через голову надевать. - Нечаева теперь отмахивается от всех видимых или невидимых неудобств: к черту их. Особенно помогает разбавленное вино. - Ты пробовала? - Парирует тут же Соня и Ксюша выдыхает ей в волосы, ухмыляется: - Смешно очень. Долго придумывала раньше? - Не то, чтобы. А можно? - И задерживает дыхание в ожидании. - Что? - Ксюша хмурит слегка брови. - Звонить. - Скворцова, дай мне повод сказать тебе "нет". - Нечаева кладет голову на Сонину, утыкается подбородком. - Не хочется. - И ещё теснее жмется, потому что ей правда того дичайше не хочется. Ксюша усмехается и обнимает крепче, как бы говоря жестами: все хорошо, я рядом. все нормально, я тебя понимаю. больше не уйду. Сказать-то много чего хочется - может быть, даже извиниться есть, за что, но в словах выходит лишь: - Вот и я так думаю. - Снова поцелуй в волосы. Продолжает чуть строже, - Если что - звонишь обязательно. Выходит вместо всех признаний. Думать о том, как они до такого докатились Нечаевой надоедает едва ли не после половины бутылки вина: а какая, собственно разница? Особенно её нет, когда она укладывается к Соне на колени, рассказывая моменты с поездки. Соне хорошо сейчас - даже страшно становится от мысли, что эта идиллия обязательно закончится и тогда Нечаеву неприменно опять переклинет: у неё внутри что-то замкнет и она вновь впадет в истерику, или в словит приступ, или нервный срыв, или заблокирует, или вовсе погонит её в шею. Но Ксюша, разнеженная, разморенная совсем, валяется в её ногах, вяло матерится на каких-то идиотов, смеётся с чрезмерно ответственных девушек в приёмной гостиницы и даже не думает никого выгонять, что сейчас, что потом - только обнимает за колено Соню ещё крепче. Ксюша по итогу вновь сдаётся первой - и ведь даже не стыдно. Потому что все-таки перелёты её не щадят от слова совсем - главная причина. А о том, что вино действует говорить желания нет. - Может, спать? Соня кивает ей и Нечаева сначала плетется в душ, а потом тащит Соню в спальню, где они просто спят в одной кровати. В том, чтобы не заниматься сексом, не уходить и не искать себя потом пол ночи в простынях, кроется какое-то особое откровение. Просто засыпать вдвоём, без какого-либо подтекста, оказывается труднее, чем распластываться обнажённой после оргазма. Труднее, но не менее приятнее - думает про себя Ксюша перед тем, как совсем погрузиться в сон и смеётся у себя в голове. А Соня долго ещё не засыпает - хочет насладиться моментом. Потому что завтра все вернётся на круги своя - вся нежность немыслимая неприменно канет в бездну. Наверное. *** Соня дышит жадно и глубоко после оргазма, пока Ксюша крепко жмурится, чтобы не сорваться, пока она сжимает кулаки и челюсть, чтобы вновь не позволить своим демонам испугать Сонечку - ей хватило. С головой накрывает ненавистью - в первую очередь, к себе, потому что так в чувствах сгорать - это непозволительно. Потом, конечно же, к Сонечке - потому что из-за неё она так и сгорает. Слишком яркое собственное удовлетворение в физическом ключе уже не добавляет красок и позитивного настроя, и Нечаева пытается убежать - просто уйти в другую комнату и переждать бурю подальше от Сони, чтобы больше ей не навредить. Соня поворачивается к ней: - Давай попробуем мягче? - И обнимает за плечо, удерживая рядом, - Разреши им быть. Ксюша пальцами сплетается с Сониными и, все ещё жмурясь от крышесносных эмоций, шепчет: - Ты разрешаешь? - Неверяще улыбается самой себе и сжимает руку Сони крепче. - Разрешаю. Ксюша кивает, смотрит в ожидании на девушку. А Соня медлить и мучить не собирается, тянется к ней ближе, тем самым показывая: начали. Нечаева требует поцелуя, который ей неприменно достаётся. Ксюша целует отчаянно: стукается зубами, кусает губы, часто дышит, но перерыв для того, чтобы отдышаться не берет. Зато его берет Соня, нежно удерживая за подбородок, шепчет ей: - Ну отдохни, Ксюшенька, надо ведь тебе. И Ксюша покорно переводит дыхание, даёт себе пару секунд на это и смотрит огромными чёрными глазами в Сонины - голубые. Хочется заплакать позорно от того, что Соня не прячется от неё, не убегает - а принимает и даже не боится взгляд удерживать. И Ксюша от этой смелости, от такого безоговорочного принятия вновь ищет её губы наощупь, а потом опускается властными, мокрыми поцелуями вниз по шее. С силой кусает нежную кожу, спускается ещё ниже и выкручивает соски, тут же зализывая. У Сони в глазах темнеет, боль резко простреливает сознание, но от неё не становится действительно неприятно. С такой болью хорошо, она держит её на стыке реальности и безумия, и Соня дрожит от удовольствия, вплетается в черные волосы пальцами, тянет ближе и выгибается навстречу каждым Ксюшиным терзаниям. Когда Нечаева грубо переворачивает ту на кровать, заставив лечь на живот, Соня только ахает и закапывается лицом в подушки. Власть в её руках - это радует Ксюшу до безумия, до покалывания на кончиках пальцев. Соня хнычит и вздрагивает, ощущая, как горячие руки проходятся по телу, как очерчивают ребра, царапают вдоль позвоночника. Она лежит и думает, насколько быстро потеряет сознание от удовольствия с такой Ксюшей. Бесы внутри Ксюши ликуют, едва ли не воют от счастья, когда Соня глухо стонет в подушку; когда она просит поменять позу и тянется к Ксюше ближе, снова сливаясь диком танце языков и постукивании зубов. Демоны довольно рычат, когда Соня, быстро двигая бёдрами под Ксюшей, оставляет на её спине царапины; когда Соня её за волосы тянет, пока Ксюша языком доводит до безумия в чистом виде. Слишком нереальное удовольствие - обнажаться до такой степени, позволять себе все - даже больше. Она ведь разрешила. И когда Соню накрывает волной оргазм, а Ксюша все еще продолжает вколачивать в ее разгоряченное нутро пальцы, осознание медленно растекается по венам: в ней агрессии почему-то нет, вины и ненависти к себе - тоже. Тогда брюнетка лишь вынимает пальцы и зализывает свои прежние укусы и царапины, укладывается на Сонечку и тычится носом в ключицы - в знак благодарности, в знак того, что она теперь - покоренная. А та шепчет ей: - Мне понравились они. - И поворачивает голову чуть для себя удобнее. Демонам разрешили стать свободными, гулять вольно - и они оказались не такими буйными, как тогда, когда их держали на цепях. Приручила их Соня - не розгами и плетьями, не удушьем холодного железа на шеях, а своей нежностью. И теперь они радостно виляют хвостиками в ожидании новой встречи. Ксюша думает, что сходит с ума. *** ...Будь у меня опухоль, я назвала бы её Ксюшей Соня возвращается домой с работы поздно. Точнее, возвращается она из бара, в который зашла после работы. Из бара, где ей татуировку и набили. Соня сидит в простуженной кухне, пьёт горячий чай и понимает, что теплее ей не становится. После душа Соня долго рассматривает себя в запотевшем зеркале: статная, высокая, с заостренными ключицами, с впалыми щеками, подчеркивающими скулы, и со стальным блеском в глазах. Повзрослевшая. Соня внимательным взглядом зацепляется за запястье, за скрытые прозрачной плёночкой буквы: "к с ю ш а". И мгновенно теряется. ...Ксюша — крохотная язвочка на нёбе, которая зажила бы, если к ней не прикасаться языком Соня знает, слишком хорошо знает, что назад пути - давно уже нет, все возможные тропинки запылились, потерялись, и она сама - потерялась. Забрела в чащу густого леса, села на поваленную сосну и зарыдала горькими слезами. Потом от слез заболела голова и Соня прекратила, уже с отчаянием и толикой принятия понимая: она здесь навсегда. И пути обратно оттого уже и не ищет вовсе, в этом лесу злачном навек оставшись. Девушка каждый раз мучает себя, приходит, а потом остается, разменивает свою душу на встречи с Ксюшей. Зажило бы все давно, если бы Соня попросту не отвечала на звонки - Ксюша бы сразу отстала. Но ей нравится так себя изнурять. Да и Нечаева становится спокойнее. Соня убеждена, что делает все правильно. ...но не удержаться. Скворцова вновь взглядом облизывает чернила, въевшиеся в молочную кожу, вспоминает тотчас и запах, и волосы в лицо, и тяжёлое дыхание; вспоминает Ксюшин срыв, и приступ, то, как она потом за Соню держалась в страхе, что все повторится, что вновь будет одна задыхаться в собственном ужасе, вспоминает, как сказала Соня тогда, что она не оставит; вспоминает и чарующую ночную Москву, и проводы на самолёт, и цепкие - и первые настолько искренние - объятия со словами на прощание перед разлукой в три дня: "я вернусь скоро, ладно?". Вспоминает и сама задыхается, задыхается, задыхается. А Ксюша в то же время боится посмотреть на рассветное небо только от того, что в градиенте голубого и жёлтого неприменно видит цвет глаз Сони. Поэтому она не смотрит в окно - смотрит на незнакомую, безымянную девушку в своей постели. С ней не вышло ничего: пьяные поцелуи в баре, в такси, потом полёт вдвоём на кровать. Ксюша не заботилась о том, чтобы поддержать ей голову в ладони, дабы девушка случайно не стукнулась головой об изголовье, а одежда летела хаотично в разные стороны под звуки пьяных поцелуев по всему телу. Касания наглых рук опьяняли ещё больше, а потом - резкий приступ тошноты и рвота в туалете - перепила. Желудок сворачивался в трубочку, совершал кульбит и ещё тысячу разнообразных трюков. Гортань до ужаса противно обжигало привкусом алкоголя. Желание, зародившееся внизу живота, угасло сразу же, а боль в желудке вернула Ксюшу в реальность. - Ты как? - Спрашивала девушка из спальни. Ксюша отрывалась от унитаза, рукой махала куда-то в пустоту и хрипела: - Нормально. Девушка без имени сейчас лежит на постели, смотрит в ожидании продолжения вечера, хочет снова сплестись с чужим телом в пляске агонии желания, а Ксюше хочется лишь отмыться от неё, вывести её следы и отпечатки пальцев пятновыводителем, тереть себя губкой с выпрыснутым на неё отбеливателем до красноты, потому что неправильно это, потому что она - не Соня. И вина за неизвестную ей девушку в своей постели давит отчаянно, тошнота подкатывает моментально к горлу. Непривычно до жути. - Будешь уходить - дверь захлопни. Ксюша встаёт резко, роняет пустым голосом ещё пару слов и, быстро накидывая пиджак на голое тело - хочется свежего воздуха, потому что дышать становится нечем. Выходит на балкон, где все бескрайнее небо - это Сонины глаза. Или глаза Сони - два небосвода. Ксюша уже не знает и решать сейчас не берётся. Смотреть Соне в глаза - страшно, стыдно и неловко. И снова Ксюша ловит себя на мысли, как это непривычно, как это пугающе приятно - снова ощущать внутри себя какую-то волчью верность к человеку. Она царапает остатки души той самой тошнотой, и Ксюша жадно глотает промозглый воздух. Только окоченев окончательно, Нечаева думает, что ужасно попала. Давно уже, конечно, попала, но повторить это для себя в словах - как отдельный вид мазохизма. - Сможешь приехать? - Шепчет в телефон Ксюша и в своем обыкновении жмурится - совсем непривычно просить. Слышит, как по ту сторону трубки раздается зевок. - Что-то случилось, Ксюш? - Отвечают вопросом на вопрос сонно. - Ты, блять, случилась. Так ничего и не выпытав у Нечаевой, Скворцова все-таки приезжает и находит её на балконе, садится рядом, выслушивая целую тираду о том, какая Ксюша плохая и ужасная, как она проебалась, какая она сволочь и почему с ней нельзя иметь никаких отношений. Соня про себя удивляется: у них ведь оговорено ничего не было, и отношений нет у них, и она была уверена, что такая у Ксюши далеко не единственная. А Нечаева распаляется. Соня останавливает её на злостных криках и попытках начать крушить балкон. У Ксюши не вышло бы, конечно, но лучше перестраховаться - мало ли, упадёт. - Ксюш, ну мы ведь не в отношениях - это не измена вовсе. Нет проблемы. - И пожимает плечами с каким-то болезненным принятием внутри. - Да и ты ведь ничего... такого по итогу не делала. - Есть проблема. - Говорит упрямо, все еще озлобленно на саму себя. - И в чем? - В том, что не в отношениях, видимо. - Говорит Ксюша на выдохе, прячет глаза и тут же отмахивается, - Не знаю я, в чем проблема... Блять, какой ужас. В чем ужас Соне не думается, но отчего-то становится легче. *** Приходить к Ксюше самой, без приглашения, Соне до ужаса странно: обычно звала сама Ксюша. Но теперь, когда, вроде как, они негласно перешли на какой-то новый уровень, этап своих взаимоотношений, Соня после долгих метаний и самокопаний решается, пишет короткое: "Можно я приеду?" Нечаева долго ждать себя не заставляет, сразу набирая по телефону. Сначала Соня молчит, но после Ксюшиного "что случилось, зайчонок?", которое говорит она особенно мягко и нежно - старается ведь -, Соня срывается, кидает что-то в стену и скороговоркой вываливает, что устала, что ужасно ей, что надоело ей все - и работа их идиотская, и Москва холодная, и Ксюша эта нерешительная, которая грудь распорола и сердце вынула. Нечаева долго не отвечает ей, слушает и поджимает губы, хмурит брови. В свой адрес особенно горько что-то слышать - знает ведь, что правда. Но говорит только: - Ты сейчас дома останешься, но давай приеду я? - Акцент ставит интонацией на последнее слово. - Подождёшь? И приезжает. Срывается в ночи, заказывает такси. Пока едет в машине думает, что окончательно потеряла остатки мозгов, приличия и чувства собственного достоинства. Но с Соней почему-то это уже не кажется чем-то плохим или непозволительным. Притащив помимо себя две коробки пиццы, она смотрит на свою Сонечку, на весь её понурый вид, на красные глаза. Хватает в объятия и держит, ощущая, как плечи мгновенно наливаются свинцом. - Ну что ты, хорошая моя? Устала так сильно? Это добивает окончательно, слезы вырываются, и Ксюша держит крепче, пока девушка не перестаёт плакать и давить в себе удушающие слезы. Соня, успокоившись, чуть отстраняется, показывает ей запястье, на котором красуются пять букв и одно имя. Хочется в этом жесте много чего сказать, но она только смотрит красными глазами то на руку свою, то на Ксюшу. Внутри тоской и безысходностью наполняет так, будто это все, что в ней есть. Но, когда она видит, как Нечаева разглядывает татуировку, в недрах душонки вновь появляется что-то ещё - что-то, о чем думать она боится. Говорить тем более. - Глупая. - Ксюша долго рассматривает их, каждую буковку обводит выглядит. Шепчет Соне, - Это ведь на всю жизнь. - Я знаю. - Просто отвечает ей Соня. Действительно, на всю. Нечаева сначала робко улыбается одними уголками губ, а после целует: осторожно, аккуратно ведя губами по молочной коже, по каждой букве собственного имени. А Соня с такой нежностью не знает, что делать, не понимает совсем, как реагировать. Закрывает глаза, судорожно выдыхая. На Ксюшино "мне остановиться? все хорошо?" Соня отрицательно машет головой. "Всё хорошо, просто немного странно". Нечаева не спрашивает, что именно странно - прекрасно понимает, потому что сама чувствует примерно то же самое, потому что руки целовать - это о чем-то совсем для себя несвойственном. Сколько раз Ксюша будет себе так думать и решать, что для неё свойственно, а что нет - она не знает, но с зайчонком своим, видимо, долго и много. Думает об этом уже без особого страха, только ухмыляется своим мыслям. Пиццу по итогу отправляют в холодильник, Ксюша только успевает забрать себе кусочек и всучить один Соне - поесть все-таки надо. Нехотя, но все же едят - нужно приучаться к чему-то здоровому, пусть пицца - это и не то, чтобы здоровое. Хоть какое, блять. Ксюше невозможно смотреть на такую Скворцову; невыносимо видеть, как её ломает от чувств внутри, видеть, как она сутулит плечи от тяжести всего, что на неё навалилось. - Чего раскисла-то так, Сонь? - Задаёт вопрос Ксюша, когда Соня её поит чаем у себя на кухне. - Расскажешь? - Так ведь говорила уже. - И прячет лицо за большой смешной кружкой с надписью "boss". Потому что по телефону сказать, без взгляда в глаза - это одно, а в лицо объяснить - другое. - А теперь - спокойно и по пунктам давай? - И берет Соню за руку, чтобы не так страшно было. - Вместе разберёмся с твоим ужасом, я помогу. В этот раз они говорят долго, практически до утра. В этот раз они спальню не наполняют ароматом желания - остаются на диване в зале и, попутно разговорам, смотрят какие-то дебильные комедии, пока Сонечка не засыпает в крепких объятиях сильных Ксюшиных рук. Нечаева погружается в сон сразу же за ней. Разнежилась. *** Соня привстаёт, свободно устраивается на кровати и ищет в простынях джул. Обнажённое тело, усыпанное кровоподтеками и рваными линиями от чужих ногтей, она больше не прикрывает стыдливо рукой, и оно ноет приятной болью. Ксюша смотрит на неё: небольшая грудь с лёгкими линиями растяжек - похудела недавно, выведенные пастелью молочные бедра, - и сравнивает тотчас с Венерой Милосской. Жалеет, что не умеет рисовать или хотя бы писать стихи - с такая Соня подошла бы в роли музы самому гениального творцу, с неё только и писать шедевры. Губы у неё красные, чуть припухшие, вены просвечивающиеся через прозрачную кожу на запястьях, растекаются ручьями, россыпь родинок на руках напоминает звезды. Ксюша пытается давить в себе отвратительную, так понравишуюся в себе, нежность. Не получается. А Соня внимания на Ксюшу не обращает, продолжая лениво распутывать материю в поисках сигареты, рыщит глазами. Ксюша тянет ей свою. - Уже собираешься уходить? Вместо "оставайся". ...Я бы не уходила. Я бы сидела, терла Ободок стакана или кольцо И глядела в шею, ключицу, горло, Ворот майки – но не в лицо. В лицо Соня действительно не смотрит. Куда угодно, лишь бы не попасться на глаза Ксюшины. Потому что решила для себя, что это - табу. Ведь в глаза смотреть - это, вероятно, о чем-то гораздо интимнее, чем на ухо слышать, как её имя на повторе выкрикивают. И, конечно, Соня больше не уходит. Остаётся теперь постоянно до утра - иногда даже до следующего - потом украдкой целует в висок, пьёт кофе на кухне и с самоотверженностью ярого мазохиста продолжает подставлять шею с агонично бьющейся на ней венкой, будто просит: вгрызись, сломай, сомкни руки. Как и каждый раз до. Не вгрызаются, только целуют жадно. ...Вот бы разом выдохнуть эти сверла - Сто одно проклятое сверлецо Соне раньше было страшно оставаться. Соне было страшно, что Нечаеву сейчас вновь накроет, как это после секса обычно бывало: она бы кричала, билась в истерии и попытках прогонять, а Соня бы это агоничное нечто успокаивала, к себе прижимала мёртвой хваткой. Сейчас Соня знает, как именно это предотвратить, разрешает ей, а Ксюша позволяет себе это делать каждый раз. И в этот, конечно же. Но, если честно, то Соне впринципе страшно - по жизни так и идет наперевес с вечным страхом. Но сейчас все становится менее тяжело по всем пунктам, да и уходить Соне кажется ещё большим измывательством для себя. Даже не думает об этом, потому что знает: бесполезно, самой хуже будет. Потому что знает: вернётся рано или поздно. Потому что знает: Ксюше одной в разы хуёвее будет. Оправданий можно найти много - на вопрос "почему" найдётся тысяча ответов и сотня железных аргументов, а итог един: Соня не уходит, Ксюша не прогоняет. Скворцова долго смотрит на Нечаеву, глазами прожигает, скользит, щекочет взглядом тело. Соне иногда страшно, но она иначе не хочет. Пусть хоть она у Ксюши будет, пусть хоть к чьим-то коленям можно будет припасть и постыдно разрыдаться. Но Ксюшу больше не накрывает - Соня постаралась, да и она сама теперь пытается правильно дышать, концентрироваться на долгих вдохах и медленных выдохах. Она лежит сейчас спокойно, сначала Соню разглядывает, неприкрыто любуясь, а потом погружается - не в сон совсем - в лёгкую дремоту. Докурив, Сонечка ложится рядом с ней, накрывает солёными, горячими губами чужие - уже сухие, холодные. Они царапают её собственные, но девушка отстраняться и не собирается: просто касается. Почти невинно. Почти в обещании всегда так оставаться с ней, если попросит хоть взглядом, хоть жестом, хоть одной скупой слезинкой, обжигающей нижнее веко. Ксюша попросит. Ксюша от лёгкой истомы освобождается, в голове у себя кивает на эти поцелуи и отвечает постепенно. Целуется нежно, неторопливо, будто пробуя, наконец, Сонечку на вкус. Под конец спрашивает с ухмылкой, но с горечью между ноток и надломленным шепотом: - А чего остаёшься-то? - Сама подумай. - Коротко и просто кидает Соня, тянет за плечи ближе, устраивая Ксюшу на своих ключицах, и обнимает за обнажённую спину рукой. *** На целые выходные, которые Ксюша теперь дома проводит, Соне оставаться непривычно. А жить на два дома становится до ужаса погано через пару недель подобного эксперимента. Соня понимает это, когда в очередной раз собирает по комнате вещи. Понимает это, когда закрывает за собой дверь поздним вечером воскресенья. Осознает Соня, что это - неправильно, что так нельзя дальше. Но, конечно, делать с этим ничего уже не собирается. Слаженно действуют все-таки. Да и, только обретенную робость и нежность Ксюшину потерять боится ужасно. Поэтому и не давит, с лишними вопросами не лезет и душу не бередит. Она знает, где у Ксюши находится чай и сахар - даже знает, что она этот сахар специально для Сони и купила. Знает, что на балконе стоит чёрная пепельница - её же подарок Ксюше. Знает, что зелёное полотенце в ванной Нечаева держит для гостей, которых у неё никогда и не бывает, а жёлтые - для своих. Соне было дано жёлтое. Когда она успела стать "своей" - неизвестно, но один этот факт греет душу и заставляет забыть о том, что терзало некогда сердце. Знает Соня также, что у неё теперь есть своя полка в шкафу - за это особенно приятно. Настолько приятно, что кажется непозволительным радоваться такому жесту, но она все же радуется и улыбается каждый раз, когда аккуратно складывает домашние спортивки на свою собственную полочку. Но Соня ведь все равно рано или поздно уходит - пусть и после завтраков вдвоём, когда они молча - потому что за разговоры сразу после сна Нечаева бы моментально четвертовала - пьют кофе на кухне; пусть и после того, как перед общими выходными пакеты тащат вдвоём с магазинов; пусть и после того, как Ксюша даже выбор фильмов оставляет за Соней - иногда, конечно, глаза закатывает, но ничего не говорит и послушно смотрит. Соня по итогу уходит и в этот раз. Ксюша опирается на косяк арки у прихожей и смотрит, как она натягивает пальто, поправляя воротник в зеркале. - Шарф. - Кидает просто Нечаева и идёт к вешалке. Сонин шарф пахнет чем-то цветочным и ненавязчивым, от него исходит аромат парфюма и холода с улицы. Оставить себе хочется, замотаться в него, как в плед - все равно, что не хватит длины - и заснуть в спокойствии, укутанной духами Сони. Но Ксюша все же наматывает его на Соню - хоть и небрежно, а все же аккуратно и старается, чтобы красиво было. У Скворцовой в голове идея возникает полубредовая: хочет, чтобы стянула Ксюша его на шейке тщадущной покрепче. Или самой удушиться им хочется - просто потому что дверь за собой закрывать и домой - домой ли? - ехать, даже зная, что обязательно вернётся, даже зная, что её ждут - больно. Если раньше ей хотелось продлить время, проведённое рядом с Ксюшей, хотя бы на лишние пару часов, то теперь уходить вовсе не хочется - хочется остаться. Нечаевой провожать Соню тоже невесело. Виду, конечно, старается не показывать, только вот глаза незаметно отводит, когда Скворцова кивает на прощание. Удержаться - как и всегда с Соней - трудно, и Ксюша хватает её за рукав пальто и целует на прощание куда-то в скулу. Получается ужасно смазанно и неловко, и Нечаева поджимает губы на такую вольность. Что за ужасный всплеск чувств Ксюша у себя уже не спрашивает - устала. Бесполезно сейчас закрывать глаза на то, что отпускать Соню становится с каждым разом болезненнее. - Придёшь к следующим выходным? - Ксюша топчется на месте, стараясь собраться, чтобы, хотя бы, не отдирать катышки с пальто Сониного. - Дел, вроде как, не запланировано. - Соня отвечает понуро - от общего настроения и атмосферы прощаний, но про себя все же радуется, что приглашают. Пусть и вопросом. - Можно будет пирог испечь. - И себя по лбу ударяет: какой к черту пирог? Ксюша округляет глаза на свою фразу и хочет как можно быстрее под натиском чувств провалиться под землю. - Или просто выпьем и, ну, как всегда, что ли? - Пирог, так пирог. - Пожимает плечами Соня чуть удивлённо Ксюшиным внезапным заиканиям. - Как хочешь. - А ты - хочешь? Соня думает недолго, губы трогает робкая улыбка, а глаза блестят от ожидания. - Хочу. - Чего? - И смеётся безмолвно. - Пирог. - Тянет очень сказать: к тебе -, но Соня отмахивается и закрывает за собой дверь. Механизм щелкает, а Ксюша остаётся одна. До следующих выходных. *** Ночная Москва вновь очаровывает своими красками, своей незамирающей ни на час жизнью. В окнах машины расплываются огни, смешиваются с каплями дождя, тают в них постепенно, оставляя после себя клубы пара. Или это Нечаева курит, как паровоз, в своем обыкновении. Соню охватывает тревога: начинает с кончиков пальцев, заканчивает всем её существом. Боится, что Ксюша снова сорвётся, что будет вещами кидаться в неведомых врагов. Боится, что внезапно выгонять начнёт - как нашкодившего котенка за шкирятник выбросит. Боится, что Ксюша снова её заблокирует, но больше не позвонит. Боится, что нервный срыв Ксюшу настигнет, а её рядом не окажется. Боится, что сама такого вот-вот не выдержит и тогда обе пропадут. "Иррационально" - мелькает искрой мысль в голове и тут же тушится волной из животного, чистого ужаса. Когда Сонечка в зеркало недавно совсем смотрелась, ей казалось, что она сильнее всякого железа, прочнее и мощнее. Сейчас же кажется, что Соня - лишь сплошной страх. ...С карандашный грифель, язык кинжала (желобок на лезвии – как игла), Чтобы я счастливая побежала, Как он довезет меня до угла, А не глухота, тошнота и мгла. - Останови. Просит Ксюша, когда проезжают мост, но Соня не реагирует, давит на газ сильнее. В глазах у неё - муть сплошная, один только туман, никаких больше рассветов. Уже становится не до романтики, не до поцелуев у моста и не до выкуренной одной на двоих сигареты. Нечаева ведёт плечом, оглядывается и глупо смотрит на ополовиненную пачку фенибута в бардачке. Потом переводит взгляд на Сонины стеклянные глаза, на крепко сжатые, побелевшие в костяшках, на руле руки и наблюдает за тем, как Соня, изредка нервно облизываясь, шепчет одними губами: что-то страшное, что-то безумное, будто не в себе. - Меня слушай сейчас: машину останови. Выходит низко, но громче, выходит с испугом. За себя-то не страшно - за Соню одну боится. Соня работает, пашет, как лошадь. Соня Ксюшу вывозит, со всеми её срывами, истериками и неоднозначностью, нерешительностью. Соня каждый раз вымученно улыбается после того, как Нечаева своими эмоциональными качелями душу ей сжирает и косточки обгладывает голодной до сластей собакой. И как держалась она так долго в относительно добром здравии - теперь предельно ясно: в диапазоне между срывами и паническими атаками. На этом моменте Ксюша делает глубокую зарубку на подкорочке головного мозга: позвонить психотерапевту. Настрадался он, конечно, с Ксюшей, но на это сейчас плевать. Плевать, если спит; плевать, если занят; плевать, если места ещё одного на терапию нет. Пусть, блять, приезжает, хоть самолётом летит - п л е в а т ь. И для Сони, и для себя - он нужен. Сонечка ногой вгоняет педаль в пол, огни города уже не пробегают перед глазами, а проносятся будто в карусели, которую непутевый инструктор забыл отключить, и она сейчас с петель съедет. Поржавевшие гайки внутри механизма скатятся, раскрутятся, а вагонетки с людьми - с высоты посыпятся. Звуки сливаются воедино, дождь смешивается с бесконечными фонарями на автостраде. Горит ужасными пожарами Москва и Соня только пуще давит на газ от страха безумного - нужно уезжать поскорее, нужно поскорее сматываться и спасаться, пока пламя не захватило их обеих. - Соня, блять, остановись! - Ксюша переходит на крик, когда стрелка на спидометре переходит границу адекватности; когда вспоминает, что через метров 500 будет светофор и движение куда более оживленное, чем здесь. Ксюша пытается смотреть на дорогу, на то, как дворники на лобовом стекле бешено двигаются в унисон друг другу, как расплывается перед глазами Москва и вместе с ней - вся её жизнь. - Стой ты! Ну же, Сонь! - Голос взмывает ввысь, но это не приносит результата. - Блять, сейчас врежемся! - Никакой реакции. Нечаева касается ледяных ладоней, намертво сомкнутых на руле, безуспешно пытается отодрать их, хлещет бешено Соню по щекам. Помимо секса, Ксюша её никогда не трогала - только словесно убивала по частям. Она не думает сейчас, что хуже, только кричит на неё и пытается контроль над машиной как-то к себе забрать. - На тормоза жми, Соня! - Голос взлетает еще выше, становится еще острее, когда светофор и машины на встречной становятся ближе, - Блять, остановись! Соня вдруг руль отпускает, руки от него, как ошпаренные, одергивает, перестаёт давить на педаль, только испуганно бегает глазами и пытается отдышаться. Гортань жжёт нестерпимой болью: резкой, колючей, глухой, как будто по дыхалке ударили. Мозг полыхает пожарами и Сонечка хватается руками за голову. Нечаева быстро перехватывает руль машины, ловко сворачивая с дороги и тихо просит: - На тормоза жми, Сонь. Аккуратно давай. Сонь, медленнее..., - Девушка звуки, наконец, различает, отчасти улавливая суть, и послушно меняет педаль газа на тормоз. Ксюша шепчет ей, - Вот так, да.. Вот, умница. Когда автомобиль оказывается, наконец, остановленным и не на проезжей части, Нечаева выдыхает, включает аварийку. Выбегает под дождь и несётся к водительской двери. - Выходим, Сонь. Скворцова смотрит на неё глазами пустыми-пустыми, кивает и поддаётся рукам Ксюшиным, которые её осторожно обхватывают за плечи и ведут к пассажирскому сидению. - Молодец, все хорошо уже, Сонь, все в порядке. - Получается слишком нежно, забыто-робко и Ксюша себя ощущает до безумия страшно: в первую очередь, за Соню, а потом и за чувства свои собственные, ей теперь неподвластные. - Все хорошо, я с тобой, рядом я. Нечаева ещё с пару минут шепчет что-то ласковое, успокаивающе, держит Сонино лицо своими холодными руками, очерчивает большими пальцами и без того чёткие линии скул и продолжает говорить с ней - аккуратно, нежно, мягко. Сев в машину, за руль, и продолжив движение, Ксюша решает, что ближе всего сейчас - поехать в её квартиру. Так и поступает. Сонечка сползает постепенно по креслу, плечом укладываясь на бардачок, и головой оказывается на чужом колене. Ксюша запускает подрагивающие пальцы одной руки в мокрые Сонины волосы, массирует кожу головы, изредка шепчет, что все хорошо. Кому она это говорит - уже не знает, скорее - им обеим. Машину ведет медленно. Соня просыпается резко. Укрытая по подбородок одеялом, она оглядывается, в момент узнав интерьер Ксюшиной квартиры. Свет в комнате приглушен, на телевизоре привычно потрескивают искусственные поленья - Нечаева спать без звуков не может. Рядом в уличной одежде, только без пальто, поверх одеяла спит сама Ксюша. Вспоминая размытые, заблюренные в памяти моменты вечера, Соня ведет плечами, тянет одеяло выше, а сердце заходится в ударах. Соня разглядывает спящую Нечаеву, вспоминает свое запястье и пять тонко введённых букв, отдающих болью оскомины. Глаза щипит надоевшими ей слезами, и Соня, глотая ком в горле, крепко жмурится. Достает руку из-под одеяла. - Ксюша..., - Читает с запястья и зовёт как-то жалобно, печально, почти скулит. - Ксюш. Нечаева вскакивает моментально, часто моргает, разлепляя сонные глаза. - Что? - И взволнованно нависает над Соней, разглядывая внимательными глазами, слегка покрасневшими от безумной ночи. - Сонь, ну не молчи, что? Соня с пару секунд ещё молчит, а потом спрашивает: - Я дура, да? - И отворачивается тоскливо, до безумия стыдясь: и себя, и своих эмоций, и своих срывов. - Я тоже. - Ксюша сразу выдыхает, машет рукой, вспоминая свой недавней феерический срыв. Она целует Сонечку в лоб, встаёт и шаркает на кухню - ромашку с валерьянкой заваривать. Соне сейчас что-то тяжелее пить не следует, а у этих напитков эффект, все-таки, доказанный столетиями. Да и Ксюше бы нервы в порядок привести простым человеческим чаепитием ночью, а не психотерапевтом в 200 долларов в час. Соня обнимает плечи, наконец нащупав подушечками пальцев - в свитер её Ксюша переодела, поджимает к себе колени. - Пей. Нечаева вручает ей кружку и Сонечка кивает. Послушно берет ту в руки и обнимает ладонями в попытках согреться. Соня не пьёт пока, только жадно вдыхает аромат травяного чая - лёгкий, ненавязчивый, успокаивающий лишь фактом своего присутствия. Соня молчит долго, маленькими глотками пьёт чай и старается дышать глубже, размереннее. - Ксюш. - Почти шепотом и внезапно даже для самой себя. - Может быть, поговорим? О нас.. - Сонь, ну не надо. - Ксюша резко обрывает, поджимает губы, отводя глаза. Прочищает горло, саднящее от страха. - Пожалуйста. Ксюша смотрит на неё: маленькую, побитую жизнью и собственными поступками, перелатанную, с тонкими плечиками, с синяками под глазами и отблеском слез, ухватывается взглядом за собственное имя, будто шрамом выведенное, на запястье. Хочется обнять, хочется защитить её. В первую очередь, от себя. Сонино "пожалуйста" добивает ещё сильнее. - Ну о чем говорить-то? - Брюнетка выдыхает слова, поджимает губы. - А нам не о чем? - Соня смотрит ей куда-то в район ключиц и ждёт. И они обе понимают, чего именно. - Сонь, ну ты же знаешь, я любить-то совсем не умею. Говорит сейчас Нечаева тихо, самой как-то грустно и даже горько от собственных слов становится - знает, что так и есть все. Боится, что она своих чувств не выдержит и тогда, она точно знает, определённо уничтожат, задушат, накроют беспощадным цунами чувства - и её саму, и Сонечку. И отпустить уже не может. За себя давно уже не страшно - что в машине, что сейчас - все ещё боится за Соню до ужаса. - Я и не прошу любить. - Отвечает Соня шепотом в пустоту. ...Страшно хочется, чтоб она тебя обожала, Баловала и берегла. И напомни мне, чтоб я больше не приезжала. Чтобы я действительно не смогла. Женщина осекается, а Соня вновь ныряет носом в кружку, тянет аромат ромашки. "Не прошу любить" - рекошетит о черепушку, завлекает и в то же время ранит. Потому что Ксюша, оказывается, отчаянно хочет, чтобы Соня её любила. Потому что сама, кажется, любит. Ксюше убегать сейчас бессмысленно, её припечатали парой слов и верными глазами цвета неба, которые Ксюша полюбила немеренно. Нечаева только пустырник свой с валерьянкой гложет большими глотками и обжигает глотку. Ей говорить о том, чтобы Соня бежала от неё, чтобы забывала все номера, все адреса, все места - бесполезно, потому что видит во взгляде, что она не станет того делать. Ей пытаться её от себя оторвать, заставлять оставлять и забывать - страшно, бессмысленно это все. И, может быть, даже ещё страшнее, чем оставаться с Соней. Потому что с Соней хочется остаться. Ксюша думает, что с такими суждениями, с такими фокусами - обеим бы к врачу. Вспоминает, что уже и усмехается про себя. Думает Ксюша недолго, решается через пару минут, и двигается ближе, проливая немного чая на простынь, тянется к тумбе, оставляя свою кружку там. - Но я все-таки попробую. И обнимает свободной рукой за плечо, притягивает к себе - теперь её очередь обнимать и успокаивать, теперь её очередь быть сильной, умной и, как стена, надёжной. Она держит Соню в своих руках крепко, боясь сделать хватку слабее - вдруг, передумает и уйдёт. Соня не передумает. Соня впринципе не думает, только жмется теснее к Ксюше. Нечаева решает мельком, что нужно что-то делать со своим страхом - непременно, обязательно. Но попутно решает, что он не сможет теперь быть сильнее её - не тогда, когда она Соню обнимает, а та доверчиво тычится носом ей в горячую шею. Ксюша также решает, что с Соней тоже нужно что-то делать: панические атаки - это дело плохое, надо избавляться. А она будет непременно рядом. Ксюша, конечно, не знает, получится ли что-то у них. Не знает, к чему все это по итогу приведёт, но чётко понимает одно: ради Сони действительно можно попробовать любить. Вдруг, получится?