С чистого листа

             Первое, что Мисаки увидел, когда открыл глаза, - свет. Белый, словно врата рая открылись перед ним и ему нужно сделать шаг навстречу. Только он физически не мог — что-то мешало ему сдвинуться с места. Как-будто невидимая сущность держала его ноги и не давала пройти вперёд. Мисаки хотелось протянуть руку, сделать шаг навстречу и утонуть в этом тёплом, одновременно холодном свечении, но его не пускали. Может быть, он согрешил и теперь бог не рад видеть его в райских садах?        Потом он услышал писк. Режущий, противно повторяющийся писк. Странно, в раю этого быть не должно, судя по тому, что писали об этом в книжках. Вдруг голову пронзило внезапной болью — оглушающей, пронёсшейся со скоростью света, разрывающей черепную коробку на сотни, тысячи мелких кусков. «Мёртвые же не чувствуют боли, да?»        Затем пришла другая боль. Жгучая, тянущая, убийственная боль. Мисаки чувствовал её буквально везде. Ему казалось, что из-за неё он не чувствовал тела, что его пропустили через мясорубку раза эдак на четыре и бьют сверху отбойным молотком.        К нему постепенно приходило осознание — он жив. Он ничего не помнит, но он жив, и та боль, что он ощущает, даёт ему прямую подсказку. Мёртвые боли точно не чувствуют. По крайней мере, он в этом уверен.       Мысли приходили в порядок, зрение возвращалось. Он не в раю. Он в чёртовой больнице. Справившись с дикой болью, он повернул голову — в руку, перебинтованную до кисти, была воткнута капельница, а на окно опущены жалюзи. Повернуться в другую сторону возможности не представилось — силы словно покинули его на одном единственном движении. Рядом послышались звуки и раздался голос:       — О, Мисаки-сан! Вы очнулись, какая радость, я сейчас же позову врача!       Кто это? Мисаки? Это его имя? Ах да, точно. Да, как же он мог забыть, это его звали Мисаки.       На эту реплику он ничего не ответил. Сил по-прежнему не было, боль забирала последние крупицы, и глаза настойчиво закрывались. Он провалился в сон.

***

      — Я точно помню, что он очнулся, я видела это, Харуки-сан! — девушка крутилась вокруг врача, в эмоциях размахивая руками.       — Вижу. Проверь давление и поставь капельницу с анальгетиком, — Мужчина повернулся к лежащему на кровати парню, закованному в бинты, и достал карманный фонарик — Зрачки на свет реагирует, он в норме.       — Жить он будет? — Другой мужчина, что всё это время сидел в углу палаты, внезапно подал голос и исподлобья посмотрел на врача.       — Будет, куда денется... Проследите за ним, пока его мать не приехала.       Мужчина в углу лишь кивнул с уходом врача. Взгляд был направлен на Мисаки.        Сожалеет ли он? Хороший вопрос...

*** 

      Когда Ята проснулся во второй раз, открыть глаза было проще, а боль не съедала тело заживо. Она не ушла, нет, нисколько. Она просто стала... Слабее, что ли? Как-будто погружаешься под воду и мир вокруг замирает, оставляя после себя лишь глухие звуки. По крайней мере, Мисаки мог описать это ощущение именно так.        Он поднял взгляд. Рядом сидела мать, потирая глаза рукой. Заметив, что Ята очнулся, она заговорила:       — Ята! Мальчик мой, очнулся! Боже, я так испугалась, когда мне позвонили и сказали, что ты попал в аварию! — Женщина в порыве эмоций взяла его руку в свою, осторожно оглаживая кисть — Как же так, сынок? Ты ведь обещал быть осторожным! А если бы тебя не стало, что было бы со мной, ты представил?!       — Я... — Горло резануло ужасным удушьем, и парень зашёлся в кашле. Горло саднило, как будто прошёлся сухим языком по наждачке. Мать тут же засуетилась, нервными движениями наполняя стакан водой. Когда прохладная влага смочила горло, Мисаки снова предпринял попытку заговорить:       — Сколько я здесь? — Вышло не очень, стоит сказать сразу. Голос не слушался, половину фразы разобрать было трудно, но его мать справилась. Снова взяв его тонкую, бледную кисть в свои тёплые, мозолистые ладони, она ответила:       — Около двух дней, —Тяжёлый вздох. Она заботливо поправила больничное одеяло. — Тебя сбила машина, прямо на полной скорости. Врачи вытащили тебя с того света, сынок. Зачем же ты так? — Надрывно и горестно. Понятно, что она боялась, Мисаки ведь был её единственным ребёнком. Лучше бы Мисаки и правда умер, лишь бы не слышать этот сломанный голос матери, когда она пыталась сдержать рвущиеся наружу слёзы.       — Прости, мам. Я... Я забылся. Прости, — это всё, на что была способна ноющая голова Мисаки. Конечно, извинения здесь не помогут, но что ещё он мог сделать в своём состоянии? Лишь смотреть в водянистые глаза матери раскаивающимся взглядом и слегка сжимать её руку. Он не хотел её расстраивать, правда, но он сам не понимал и не помнил, какая буря эмоций затмила его внимательность в роковой момент.       В палату вошла медсестра и тихонько пролепетала, что время посещений окончено. Мать Мисаки вздохнула, понимая, что пора прощаться с сыном. Но, в конце концов, её мальчику нужен был отдых, здоровый сон и наблюдение врачей. Бросив на сына последний взгляд, говоривший так много и ничего одновременно, она вышла из палаты, прикрыв за собой дверь. Мисаки остался один, провожая тень родителя сожалеющим взглядом. О маме он не подумал, чёртов эгоист.

***

      Посреди ночи его разбудил внезапный грохот и тихие ругательства. Справившись с ноющей головной болью и удушающим ощущением страха, Мисаки посмотрел в сторону звука. В темноте палаты, в полоске лунного света на полу Ята увидел ботинок. Затем, полоснув глазами по фигуре в кресле напротив койки, он заметил огонь. Красный...       Черт, черт, черт... Нет, пожалуйста. Только не сейчас.       Это то, точнее тот, кого Мисаки не хотел видеть и кто приковывал взгляд; тот, от кого Мисаки бежал и в чьи объятия отчаянно хотел упасть; тот, кто сломал и кто мог собрать обратно одним лишь взглядом.       Микото явился в гнетущей темноте словно демон из преисподней, раскинувшись в кресле и вперившись в парня напряжённым взглядом янтарных глаз. Пришёл забрать бедную, израненную душу и тело Мисаки, увести за собой в ад и сжечь заживо в котле кипящих эмоций, страсти и боли.       От этого вида поджилки затряслись, внутренности скрутило, а сердце готово было разорваться на мелкие кусочки, оставив Мисаки медленно умирать. Страх, боль, животный ужас пронзили сознание, мешая ясно мыслить. На лбу выступил холодный пот, а перебинтованные пальцы сжали одеяло. Перед глазами пронеслись сотни кинопленок воспоминаний, напоминая Мисаки, почему именно он оказался в больнице.       Тянущаяся тишина давила, загоняя душу Яты в клетку, затягивая путы отчаяния и искренней мольбы о том, чтобы это было лишь галлюцинацией больного сознания, монстром из сказки, которого не существует и тебе только кажется. Но этот пронзительный, напряжённый янтарный взгляд казался призрачно реальным, слишком близким и далеким одновременно, задевая те струны души, которые трогать бы больше никогда не хотелось.       — Я думал, ты не проснёшься, — тихий, напряжённый, хриплый шёпот донёсся до ушей Мисаки и тот внезапно захотел сойти с ума, чтобы можно было списать видения на сумасшествие. Микото был именно таким, каким Мисаки его запомнил — скованным, холодным и грубым, но вальяжным, горячим и плавным. Тяжёлая аура власти, силы, которые приносил Дамоклов меч, окутала бедного мальчишку, сжирая последние надежды на сюрреальстичные представления, оставляя за собой только удушающую паузу. Нужно было ответить...       — А я думал, я умер, — выдавил из себя парень, воспользовались вновь обретенными силами и отвернувшись к окну. Луна сегодня светилась во всей красе.       Микото вздохнул. Мельтешащие на задворках мысли плавно перетекли в накалившиеся пики, что совесть услужливо вставляла в его гордость. Жгучее желание закурить прошибло мозг, но мужчина сдержался, вцепившись в подлокотник.       — Зачем вы здесь? — внезапный вопрос Мисаки разрушил тишину, заставив мужчину сжать зубы. Как объяснить мальчику, что Микото здесь из-за непонятного, волнующего беспокойства, бьющегося о ребра, словно дикий зверь, а он слишком труслив, чтобы придти днем. И слишком бесхребетен, чтобы взять ответственность на себя, но достаточно силен, чтобы промолчать.       От невыносимой тишины со стороны мужчины Мисаки нахмурился. Молчит? Сказать нечего? Ладно, тогда Ята скажет сам, преодолевая ментальную боль язвительным сарказмом.       — Вам что, стыдно, раз сказать нечего? Мне действительно нужно было оказаться на грани смерти, чтобы вы, наконец, обратили на меня внимание? — вышло не так уж язвительно, как хотелось. Усталость, перемешавшись с тоской и сокрытой, мучительной любовью, мешала в полной мере донести до мужчины всю ту боль и страдания, которые Мисаки испытывал, увидев Третьего Короля снова. Однако взгляд его говорил лучше, чем любые слова.       — Ты неправильно меня понял... — устало и вымученно прошептал Микото, слабо пытаясь возразить. Все таки, выставить кого-то виноватым проще, чем признать собственную вину.       — Неправильно?! Все же очевидно, черт вас дери! — воскликнул парень, изо всех сил сжимая кулаки. Натянувшиеся бинты неприятно впивплись в кожу, агрессивно дернувшееся тело пробила острая боль, но это странно отрезвляло, позволяя парню успокоится. Разочарованно вздохнув, Мисаки снова отвёл взгляд в окно. — Два года... Два гребанных года я был для вас тенью, а теперь, стоило мне оказаться в критической ситуации, вы тут как тут.       Лицо мужчины исказилось в гримасе боли, отчаяния и нежелания признавать поражение. Мисаки был прав, обвиняя Микото. Честно говоря, Король впервые признался сам себе, что заслужил это. Это ведь он сделал все, чтобы невинный мальчик влюбился, использовал девственное тело, согрел яркое солнце в ладонях, успокоил яростую душу, а потом бросил. Микото по своей природе говнюк, бессердечный ублюдок, но... Но он не любил, когда за его ошибки расплачивались его близкие.       — Мисаки... Мне жаль, — да ни хрена ему не жаль, если честно. Ему противно, больно и совестно, что из-за его поступка Ята сломался, перегорел, словно лампочка и больше не светился изнутри, согревая всех. Жгучий взгляд на себе Микото встретил как подобается королю: спокойно, гордо и холодно, но в душе все было далеко от спокойствия.       — Вы её любите? — этот вопрос правда интересовал Мисаки. Если же Красный Король правда любит Анну, то, может быть, жертвенная любовь Яты была потрачена не зря. Мисаки, конечно, уже давно все простил и просто ждал Микото обратно, но если любимого человека нужно отпустить, тут остаётся только смирится.       Под тяжёлым, выжидающим взглядом мужчина не смог солгать, но и правды сказать он почему-то не мог. Что-то мешало обидеть Мисаки сильнее, сломать сильную душу, стереть в порошок титановый стержень внутри мальчишки. Мисаки ждал, он ждал два года, подождёт ещё, а Микото не мог подобрать слов.       Слова, неконтролируемым потоком сорвались с губ, заставив Микото тут же пожалеть о том, что в детстве он научился говорить:       — Да. Я люблю её, — Ох, боже милостивый, лучше бы Мисаки не задавал этот вопрос... Слышать тихий, утвердительный ответ было больно, достаточно больно, чтобы слезы защипали глаза. Но, с другой стороны, это принесло Мисаки странное облегчение. Его бросили не просто так, его бросили не потому что захотелось, а потому что действительно любили другого человека. Это больно, да, но... Кто Мисаки такой, чтобы осуждать?       — Я понял. Ну что ж, удачи вам двоим, — с облегчением пробормотал Мисаки, спрятав слезы, которые все равно не скрылись от взгляда мужчины. Это разбивало сердце, видеть, как этот сильный парень сдерживает слезы из-за Микото. Мужчина бы очень хотел сказать что-нибудь ободряющее в ответ, помочь справится с болью, обнять и улыбнуться, но мы ведь все помним, что он говнюк.       Чувства запутались, Микото больше не понимал себя. Он правда хотел помочь, но в то же время это казалось неуместным, словно он потерял всякое право касаться и утешать мальца, которого когда-то так страстно берег и чью любовь грел под сердцем. Он не понимал, кого он любил больше: Анну или Мисаки. Обоих не хотелось терять, обоих хотелось держать рядом, но... Наверное, Ятагарасу будет лучше без него. Он погубит его ещё больше, чем уже это сделал, утопит в своих запутанных, нескладных чувствах, искалечит молодое сердце, которое не способно было справится с наплывом цунами под названием Суо Микото.       — Я лишь хотел спросить напоследок... — Вышло хрипло и как-то неуверенно, но Микото это уже не волновало. Мисаки пора было отпустить, оторвать пластырь от гниющей раны и забыть. Пора было это закончить, задать последний вопрос и уйти. Уйти навсегда... — Ты правда уходишь их Хомры?       Мисаки горько усмехнулся. Видимо, в прошлый раз он был недостаточно прямолинеен в своих словах, если Суо приходится спрашивать дважды.       — Да. Я больше не хочу иметь с вами что-то общее. Эту страницу истории пора перевернуть.       Поджав губы, мужчина кивнул и поднялся с кресла, оставив на тумбочке цепочку с двумя жетонами. Мисаки забыл это в баре когда-то давно, а Микото все не мог набраться смелости отдать их ему. Это было последним связывающим их воспоминанием и будет ознаменовать конец их общей истории. Больной, искалеченной, как уличный кот, но страстной и быстрой, как фейерверк, истории. Хорошие вещи не длятся долго, этот урок Микото усвоил уже давно, а Мисаки только предстоит уяснить это на собственном опыте, но пора двигаться дальше.       — Я надеюсь, ты будешь в порядке, Ята. Мне будет тебя не хватать.       Это было последним, что услышал Мисаки, перед тем как тяжёлые шаги скрылись за дверью. Провожая взглядом сгорбленную фигуру Третьего Короля, парень подавил сдавленный всхлип. Больно, обидно, досадно, хотелось кричать и умолять мужчину вернуться, но...       Все точки расставлены, вопросы получили свои ответы. Пора было начинать жизнь с чистого листа, как бы банально это не звучало.       Вернув взгляд на окно, Мисаки вздохнул. Луна скрылась за облаками...