Наизнанку

— Милый, просыпайся! — голос матери разнесся по второму этажу, добираясь до закрытой комнаты парня-подростка. Темнота куталась в тепло, не желая выходить на зимнюю улицу, однако ее разгоняют распахнувшиеся шторы. — Давай же, вставай, — женщина треплет сына за плечо и стягивает одеяло. Ему нельзя опаздывать в школу и просыпать время подъема тоже: авторитет парня был слишком идеальным, незапятнанным и девственно непорочным. Однако, медленно пробуждающееся сознание посетило резкое замешательство: мама никогда не будила его в школу. Она редко заходила в его комнату, не смея рушить пространство темного подростка, и уж точно она не могла оказаться здесь сейчас. Ее не может быть тут. Женщина улетучивается на кухню, откуда невесомо доносится запах завтрака, а парень только сейчас заставляет себя открыть глаза. «Дрянь» – думает он, когда мир перед глазами предстает мутным и замыленным. Однако… Мир? Он приподнимается на локтях, разглядывает все вокруг: сам он был укрыт большим белым покрывалом на двуспальной широкой кровати, стоящей посередине просторной светлой комнаты. Стены его были голыми, без плакатов, а главное – без любимой бас-гитары. Мозговым штурмом юноша старается вспомнить, что приключилось вечером, однако абсолютно ничего кроме как его вечернего ритуала с прослушиванием музыки и общением с лучшим другом припомнить не удалось. Тяжелое одеяло летит на пол, а ноги тут же несут к широкому зеркалу в углу. Что не так? Почему он такой низкий? Парень замирает на полпути, оглядывает себя, оценивая и легко замечая, что за ночь он стал минимум на несколько сантиметров ниже, а все его мышцы на руках и красивые вены точно улетучились в чужое тело. Он пальцами касается лица: обводит подбородок, нос, прощупывает волосы, ужасающе вздохнув, когда вместо длинных рокерских локонов обнаруживает на себе самую обычную короткую стрижку, так еще и кудрявую. Норовя поскользнуться на неудобном полу, парень мечется на месте и вспоминает, куда шел, когда наконец лицезреет себя в зеркале. Прежняя мутность в глазах не позволяет досконально разглядеть человека, смотрящего прямо на него, однако это совершенно не помеха. Все черты: фигура, рост, телосложение абсолютно не принадлежали ему. И, ступив шаг ближе, в легких вместо воздуха образовался вакуумный мешок, а глаза широко распахнулись от ужаса. Он не мог дышать, не мог и пошевелиться, но это не помешало ему закричать во все горло от страха, пронзившего каждую клетку худого, чужого тела. Это было не его тело. Это было тело Ян Чонина.

***

24 часа назад…

— Ты спать? — окликнул отец, когда Чонин широко зевнул и отставил тарелку с хлопьями, вставая из-за стола. — Ага, — кивает, — устал просто ужас. — Ничего-ничего, поспи. Помни, ты должен быть лучшим ради поступления. Чонин предпочитает ответить тягучим молчанием. Лучше уж так, нежели злостно швырнуть в отца первую попавшуюся под руку вазу с мамиными цветами и крикнуть, чтобы тот отстал и засунул свое поступление глубоко в одно место. Лучше он убежит, как делает это всегда, нежели покажет свое настоящее нутро. В комнате темно лишь первый миг, прежде, чем свет из лампы разольется по ее углам. Чонин мечтал при входе видеть стены, украшенные огромными постерами с его любимой группой. Ему нравился рок и электрогитары; он наслаждался временем, проведенным в наушниках за представлениями себя на концерте, а не на учебе, что за столько лет уперлась ему в самые гланды. Он хотел на кабриолете колесить по центру города и целоваться с парнями, у которых веки были подведены черным карандашом, однако, в глазах каждого человека вокруг он – чистый ребенок, у которого табу на слово «секс», а в голове лишь код из математических уравнений и биографии литературных деятелей, когда на деле, все, что занимало его мысли – Хван Хёнджин. Он хотел быть как Хван Хёнджин, хотел выглядеть как он, хотел такие волосы, рост и бас-гитару. Хотел одеваться как он, хотел играть рок на сцене местного клуба и на школьных вечеринках. Хотел пить алкоголь и видеть за собой толпу девчонок. Хотел так же наслаждаться жизнью и не искать смысла в оценках, как делал это старший. Он хотел быть Хван Хёнджином. Но Ян был в клетке, звавшейся «дом», в и вне которого он был обязан оставаться примером святой непорочности. Он был лучшим из лучших: на стенде одной из стен висело столько медалей, сколько мог бы охватить человеческий глаз, а под ним – стопка грамот и дипломов. Оставалось лишь понять, зачем, если глубоко внутри он знал, что, как только жизненные часы пробьют час его совершеннолетия, парень убежит настолько далеко, что его в жизни не найдут. Он найдет себе парня-рокера, научится играть на гитаре, отрастит длинные волосы и забудет, что такое колледж, в который ногами и руками родители стараются его запихнуть. Из клетки в клетку, точно из огня да в полымя, ни разу не дав телу отдохнуть. Он рыл туннели из этой тюрьмы, но из раза в раз натыкался на невидимые стены и решетки. Он был своим проклятьем. Собственные неисполнившиеся мечты отец и мать нашли способ исполнить через сына, обрекая его на путь потери собственного смысла. И вот во что он превратился: в марионетку без сердца, тут и там именуемый «ботаном» и «заучкой», от чего сердце билось неровно. Хван Хёнджин тоже нередко позволял себе спустить с уст едкую парочку фраз в его сторону, но по большей части тогда, когда Чонин задирал его первым. К счастью, парень говорить не разучился, а глубокая зависть порождала в нем настоящую ненависть к рокеру с длинными волосами, заставляя искать его только чтобы выкинуть несколько паршивых шуток. Когда крылья были в стирке и нимб на зарядке, Ян не упускал шанса усмехнуться в сторону старшего и упомянуть, что его зрачки и то шире чужого мировоззрения. Хёнджин ненавидел его точно так же: не забывал тыкнуть в нос словами о том, что мамкино молоко будет под боком не всегда, а за это врезать хотелось и ножом проткнуть, хотя красивого лица было жаль. Красивое лицо… Это первое, что заметил был каждый, лишь разок взглянув на парня, и Чонин жалел, что в принципе умеет видеть. Да, Хван был красивым, и от этого лишь дурнее становилось. Он был идеальным: в меру умным, но больше хитрым, искусным, безмерно привлекательным и умелым. На гитаре играл и рисовать умел, абстрактно передавая свои эмоции на холст, а что Чонин? А Чонин маменькин сыночек, изредка поднимающий глаза за тонкими стеклами серебряных очков. Ему учиться с рокером еще целый год, но жить с мыслями, что он всегда и полностью был прав – долгие годы дальше. Безусловно, он добьется большего, чем Хван: получит высокого уровня образование и отменную работу, но… Хван Хёнджин держал в руках весь мир и исполнял свои мечты, пока Ян довольствовался спрятанным от родителей альбомом любимой группы. Это было нечестно. Все, что оставалось – перед сном грезить о днях, когда он станет на ступень выше, чем старший, а это даст ему всю власть над чужой личностью и напомнит, кто из них лучше. Однако этого никогда не произойдет, и мысли, заходя в темный угол, возвращались к желанию, всплывающему по ночам: он хотел стать Хван Хёнджином.

***

На оглушительный крик сразу прибежала мама, однако парень не ответил ни на один из ее вопросов. Испуг в глазах женщины и потерянность рядом не стояли с тем, что чувствовал Хёнджин, оказавшись в теле никого иного, как своего врага, который еще вчера напоминал ему о том, что он со своими волосами похож на мелкую девчонку. Он не слушал женщину и когда натягивал на себя школьную форму на размер меньше своего и кривился от ужаса, когда она оказалась в пору. Он бежал по лестнице вниз, неумело ориентируясь в незнакомом двухэтажном доме, однако ничего не смогло его остановить на пути к двери. Он на улицу вылетает даже без куртки, в одной рубашке и джемпере, лишь по дороге рюкзак захватив и скривившись от его тяжести. — Это все сон, это все сон, это все сон, — твердит он, содрогаясь от холода, и подворачивает рукав новой белой рубашки. Щипает нежную кожу на предплечье, утверждая, что это обязательно поможет ему очнуться в своей комнате, но ни через миг, ни через минуту ничего не происходит. Мысленно прикинув, что спит он очень крепко, парень кивнул убежденно в пустоту и решил, что ему просто нужен более радикальный метод, который выкинет его из этого ночного кошмара. Со стороны засыпанной снегом дороги послышался хруст снега под колесами, а глаза тут же заметили вдали подъезжающую машину. — Очки... — прошептал он сам себе, осознав, что Чонин всегда надевает очки, которые остались в комнате наверху. Однако, они ни к чему, ведь это всего лишь сон, который закончится спустя мгновение. И вот машина подъехала достаточно близко. Парень резко выдохнул горячий клубящийся воздух и мысленно перекрестился, прежде чем прыгнуть прямо на черный капот. Водитель шумно чертыхнулся, когда неизвестный школьник скатился с его машины прямо на грязную землю. Мужчина, замерев, успел мысленно прикинуть, на сколько лет его упекут на решетку, но, услышав тихий стон, вылетел из автомобиля и кинулся вперед, дабы удостовериться, что с юнцом все в порядке. — Ты как? — заметался он вокруг парня, болезненно прокряхтевшего на асфальте. — Куда ж ты кинулся? В голове что-то есть, ну?! — Никто не понимает моего гениального хода мыслей, — надрывисто отвечает тот, жмурясь от тянущей боли в районе селезенки. Впрочем, она не была настолько невыносимой, чтобы он не смог встать. Сил придавало одно: он не смог проснуться. И только сейчас, ощутив прежний удар на своей голове, Хёнджин понимает: это не сон. Он вскакивает на ноги и, хромая, продолжает идти вперед, оставляя перепуганного мужчину без должных объяснений. Голова кружится, тело морозит, однако он знает, куда идти и зачем. Ему срочно нужно в школу, ибо только там он сможет получить хоть какие-то ответы от того, кто, по идее, должен занимать его тело. От одной лишь мысли становится противно, но он должен найти выход из этой заварушки, к которой даже не причастен. Холод и морозные порывы слабого зимнего ветра совершенно никак не придавали мотивации, и впервые за долгое время хотелось просто упасть на землю и расплакаться, чтобы извне объявилась мама и помогла распутать тяжелую проблему, с которой сам он справиться не мог. Но мама не придет, и он это знал — вдруг душу пронзила жгучая зависть к Ян Чонину, потому что его мать будила его по утрам с чертовым завтраком. Нужная улица показалась совсем скоро. Оказалось, Чонин жил не так далеко от школы, поэтому теперь Хёнджину стоило только обойти квартал с другой стороны и очутиться прямо в нужном дворе. Надежда — единственное тепло, сумевшее его согреть — была направлена на то, что в одном из коридоров уже стоит его лучший друг, который поверит даже в единорогов, если сказать об их существовании с умным лицом. К счастью, у Чонина всегда было умное лицо. Двор кишел детьми и подростками, среди которых было не столь трудно затеряться. Поднимаясь по ступенькам, прежняя боль в боку напомнила о себе, заставляя согнуться почти пополам, но Хёнджин ее настойчиво проигнорировал. Он искал друга, который часто приходил раньше времени и отсиживался в кабинете музыки, где извечно было тихо. Там же он и прогуливал скучные уроки, за что от отца получал по спине мнимой палкой, однако ничего на него повлиять не могло. Именно туда парень и направлялся, все еще мысленно повторяя себе, что все может оказаться маревом. Дверь распахивается, с грохотом ударяя по стене, отчего Джисон, прохлаждающийся в кресле, подпрыгивает, уронив телефон прямиком на устеленный ковром пол. — Съебись отсюда, придурок! — чертыхается в лицо Яну, кладя руку на сумасшедше бьющееся от испуга сердце. — Не могу! — перечит. — Джисон, это я. — Да я не слепой, вижу все, поэтому свали к чертовой бабушке. Он видел Ян Чонина, и Хёнджин ничего не мог предъявить, ведь на его месте сказал бы абсолютно то же самое. Но прямо сейчас ему нужна была помощь Джисона, без которой он не найдет себе места. — Нет, это я, — парень в грудь тычет, — Хёнджин. Хан хмурится. Это переходило всякие границы, но иногда его лучший друг попадал в такие приключения, что стать Ян Чонином определенно не было его потолком. Понять, были ли чужие слова ложью, казалось школьнику не столь запутанной задачей. Увы только, единственное, что кидается в глаза — это грязь на чужих коленях, явно от падения в мокрый снег, да и лицо Хёнджина было слишком встревоженным: красные щеки и слезящиеся от прежнего холода глаза: он был совсем как Чонин, но что-то все-таки не совпадало с истинным обликом заучки. — Что я делал, когда мы вчера разговаривали вечером? — склонив голову, задает проверочный вопрос. — Срал, — без капли стыда отвечает ему Хван, заставляя выгнуть бровь и ужаснуться, признавая, что его друг действительно очутился в теле своего врага. — Что, мать твою, произошло? Юноша подходит ближе к лучшему другу, который силой откидывает рюкзак в сторону и садится прямо на пол. Он заслоняет ладонями лицо, ощущая, насколько те холодные, пока младший спешит закрыть распахнутую дверь и упасть на корточки рядом: — Ты че, плачешь? — шепотом спрашивает. — Еще один тупой вопрос — и плакать будешь ты, — Хван быстро отнимает руки от лица и грозно глядит на друга, хотя представляет, насколько глупо смотрится угрожать лицом Ян Чонина. — Ну не знаю, на твоем месте я бы метался в истерике. Попадание в тело Яна — это могло случиться только с тобой, чувак. Худшим из всего старшему показалось именно то, что Хан был прав. По закону всемирной несправедливости, все неприятности случались именно с ним, и рядом зачастую был только Джисон, чтобы помочь, но в силу несокрушимой личности и силы воли, Хёнджин убеждал себя, что всегда должен справляться сам. И только в этот раз он осознавал, что все будет валиться из его рук, ведь он как минимум находится не в своем теле и понятия не имеет, как исправить настолько огромный сбой Вселенной. За дверью звенит звонок, разгоняющий всех по кабинетам, и, наверное, только теперь Хёнджин понял, что отныне их с Джисоном раскидает по разным классам. Чонин не был их одноклассником, и он просто не мог зайти в класс и сесть на свое место. Потому что теперь для него не было места. — Твою мать, — ругается несдержанно младший и тащит Хвана за руку в коридор. Кто-то бы, несомненно, удивился, увидев, как лучший друг Хван Хёнджина за ручку ходит с его злейшим врагом, однако прямо сейчас никого их них это не волновало. — Может, ты домой пойдешь? — вдруг Джисон предлагает достойную идею, к которой парень и хотел было прислушаться, но в результате только щурится, дабы разглядеть свою жертву, и скалится, когда прямо за чужой спиной видит, как ни странно, себя. Хан обернулся, несомненно осознав, что кого-то сейчас изобьют, но все никак не складывалось в цельную картину, и без того лишенную адекватности. Хван несильно отталкивает друга в сторону, пока сам грозно надвигается на свое тело, явно принадлежащее Ян Чонину. — Я тебя на органы продам, — его голос понижается до неузнаваемости, и даже сам Ян, завидев свое тело, пугается. Его тут же прижимают к холодной стене пустого коридора, однако Хёнджин чертыхается, осознав, что силы в руках не настолько достаточно, чтобы удержать свой, как должно было быть, вес. Но он не сдается: все держит Чонина у стенки за выглаженный воротник. — Признавайся, придурок, что ты сделал? — Клянусь, не знаю, — он заламывает брови и прикрывает глаза, пытаясь руки поднять в мирном жесте, но Хван с силой ударяет его спину о кафель. — Черт, я серьезно! Я искал тебя, потому что понятия не имею, что это за чертовщина! Старший заставляет себя отпустить, с рыком отстраняясь. — Я б тебя побил, Ян, — шикает. — Но я не буду калечить свое тело. — Да твое оно, твое, только мое мне верни сначала. Хан, наблюдавший за перепалкой парней, потерялся в чувствах. Все происходило с ним наяву: Хёнджин был Чонином, а Чонин – Хёнджином. Это путало и заставляло медленно сходить с ума. Они вели себя как обычно, но различие между ними прежними было колоссальным, поэтому любой, кто с ними заговорил бы, понял, что что-то изменилось. — Ребят, я все понимаю, — выставляет он руки вперед, мотая головой. — Но нам надо что-то сделать. Но что? Каждый задался подобным вопросом, а ответа от Вселенной, что сотворила с ними это, не последовало, оставляя маленькую компанию в ужасе и замешательстве. От единой мысли о том, что все так может остаться навсегда, Хёнджина норовило вывернуть наизнанку. Он не понимал, где же совершил столь тяжкий грех. С другой же стороны Хван теперь видел происходящее зеркально: он оказался на месте того, кого все оскорбляют, и это явно должно пойти ему весомым уроком. — Для начала нужно пойти на урок, наверное, — Чонин разводит руками, приподняв брови. — Ты сейчас у меня на хуй пойдешь, — перебивает старший, но поспорить не может, нервно поправив рюкзак на плече. Ему прямо сейчас предстоит зайти в класс, полный людей, которые уверены, что он — Ян Чонин, а значит, его ждет минимум миллион просьб дать списать, на который он только и сможет, что смотреть с открытым ртом и просьбами отстать. Ему нужно было алиби, ему нужно было оправдание, чтобы исчезнуть со школы, потому что из всех возможных тел, в которые он мог попасть, ему выпал худший вариант, ведь Ян Чонин был совершенно ему неизвестен. — Я пойду в медпункт. — И что потом? Скажешь, голова болит? — фыркает недоверчиво Хан. — Я под машину бросился с утра. — Что? — возглас Чонина ударил по ушам, и Хван вновь шикнул, но в этот раз младший не среагировал. — То есть, как бить меня, так нет, тело ведь свое калечить не хочется, а как мое тело бросать под машину — ты первый, что б тебя! — Я думал это сон, мать твою. Просто представь: ты просыпаешься в теле своего врага, и все, что тебя окружает, уж очень напоминает реальность. А все, что ты пытаешься сделать — это убедить себя, что происходящее — лишь кошмар. Чонин резкими шагами преодолевает расстояние между ними и заглядывает в сами глаза: — Мне не надо представлять. Что правда, то правда. Впрочем, он скрыл от обоих парней одну весомую истину: он хотел быть в этом теле. Да, оно казалось ему неудобным, и да, все это пугало до дрожи, ведь перемещение меж телами было как фактически, так и теоретически невозможным, но его главное желание было исполнено. Поэтому он глубоко задумался и вскоре пришел к выводу: знай он, как все исправить, все равно бы не сказал.

***

В кабинете медсестры Хёнджин искусно рассказал историю своего приключения. По своим словам он был невиновен: водитель подбил его на пешеходном переходе. И в больницу не пошел, потому что боль сразу после удара не ощущалась, а сейчас уже появилась. Он всегда был хорошим лгуном, всегда отличался умением прикидываться другим человеком, не теряя при этом себя, но разве можно было принять образ своего врага и потратить время, чтобы побыть в его шкуре без каких-либо аллегорий? И даже уходя домой, он мысленно хотел пойти в другую сторону, туда, где был его дом, но должен был вернуться в место, где проснулся с утра. Это не было его домом, всего лишь мнимым ночлегом без всего, что хоть немного радовало глаз. Комната Ян Чонина была не примером минимализма, а яркой визуализацией закрытого в себе парнишки без увлечений и фанатского энтузиазма. Как можно жить, не находя частички своей души в чем-то, что вызывает восторг? Фильмы, музыка, фотографии, коллажи — все, что угодно, лишь бы захватывало душу в тиски неописуемой красоты искусства? Или же Хёнджин просто не осознавал, что кто-то не видит в этом смысла. И даже найдя ответ, Хёнджин по-прежнему видел комнату Яна пустой. Это все усложняло, поскольку Хван не мог понять его. Оставалось только искать, залезая в каждый уголок, будто под свою кожу, чтобы возыметь подсказку и выход из злой несправедливой игры. Помогало лишь то, что он был таким же подростком, с похожими проблемами, если это было возможно, поэтому первой находкой стал… альбом. Хван бровь выгнул, крутя в руках музыкальный альбом старой рок-группы, которую он иногда переслушивает. Он даже знал аккорды одной из их песен, хотя ему и его квартету так и не было суждено сыграть ее. Стоило признать: альбом дал ему кусочек неполного пазла, звавшегося Ян Чонином. Диск парень засунул на свое место: за тумбочку стола, где его бы родители вряд ли нашли. В душе остался вопрос, зачем же Ян его спрятал, но каждая теория казалась парню глупой. Руки поползли под матрас, куда кто угодно спрятал бы что-то важное. Место, несомненно, банальное, и его вовсе стоило проверить в первую очередь, но Хенджину все равно удалось обнаружить там еще одну подсказку. Его не удивил тот факт, что Ян вел дневник, который спустя минуту оказался на подушке. Это был простой блокнот с пластиковой однотонной обложкой и клеткой на листах внутри, и Хёнджин сто раз повторил себе, что не станет его читать, потому что, хоть он и не уважал Ян Чонина, он все еще уважал себя… Ровно до того момента, пока не свалился на постель и не открыл блокнот на первой же странице. Запись там была старая, аж годовалой давности, поэтому парень фыркнул, пролистав дальше, пока на глаза не попалась недавняя отметка. Читать почему-то было скучно: юноше показалось, что ничего кроме подростковых соплей он не найдет, но вдруг глаза наткнулись на жирную, выделенную несколькими слоями черной ручки строчку, гласившую: «Я скорее повешусь, чем позволю Хвану усомниться в том, что я его ненавижу». Бровь, точно живущая собственной жизнью, изогнулась вопросительно. Теперь изнутри лился интерес, сподвигнувший Хёнджина с прилежной внимательностью читать запись дальше. «Блин, вот бы у меня были волосы, как у него…       Как же хочется играть на гитаре, как он!       Ненавижу родителей. Хочу, чтобы моя жизнь была, как у Хван Хёнджина;       Хочу, чтобы этот придурок меня поцеловал…». Парня передернуло от отрывков, которые запомнили его глаза. Чонин врал — это было слишком очевидно. Частые абзацы его записей были посвящены именно ему, Хёнджину, а значит, он явно приложил руку ко всему, что случилось. Но значило ли это, что он может обратить все вспять? Хван пересматривает долгие строки и краснеет неконтролируемо: чаще, чем Ян упоминал о желании стать им, он писал о том, что было в нем красивым. Начиная с волос и заканчивая голосом, начиная с глаз и заканчивая звонким смехом на долгих переменах — парень вдруг откинул дневник на другую сторону кровати, присев. Голова его закружилась, мир ушел из-под ног, все обрело иной смысл. Теперь он нашел Чонину оправдание, и не знал, как с этим быть. Лишь мысль о том, что он мог нравиться такому, как Ян, заставляла пораженно пялиться в пол. Его мысли, будто пронизанные электричеством, складывались в изогнутый зигзаг, которого никак нельзя было коснуться. Он никогда ни с кем не обсуждал Ян Чонина, даже с Джисоном, собирающим сплетни по всем сусекам. Становилось боязно от того, что он не сдержит за зубами глубоко запрятанный секрет и неловко проговорится о том, что считал юного ученого примером, к которому в душе хотелось стремиться. Однако, Ян Чонин не должен был быть таким: он должен был мечтать о красивой нуне с милыми глазами и высокими манерами, которая на память знает периодическую систему и готовит вкусный ужин, а не о нем — парне, который играет на бас-гитаре и громко матерится. На миг Хёнджину захотелось поверить, что это не дневник младшего, а подкинутая глупая вещица, но это было бы иррационально. Как и все, что происходило с ним прямо сейчас. Хватило с него поисков на сегодня. Засунув дневник на свое место, Хёнджин выбежал из дома, ведь школьный день закончился, а значит — Чонин дома. У него дома. Парню не было известно, кем работают родители обладателя тела, но их долгое отсутствие сильно играло на руку, позволяя дальше быть в одиночестве, которое становилось невероятно полезным. Радовало, что и его отец сейчас на работе и будет там до самой ночи, что и Чонину помогло бы привыкнуть к обстановке вокруг. Хвану совсем не симпатизировала мысль о том, что младший будет копаться в его вещах так же, как он сделал это сам в его комнате — и да, это было не крайне справедливо, — однако он строго отгонял эти мысли, пока пересекал улицу в сторону собственной обители.

***

Хёнджин жил дальше, чем Ян мог подумать. Его квартира была расположена в одной из многоэтажек большого спального района. Никого внутри не оказалось, а на встречу лишь повеял легкий морозный сквозняк от распахнутого на кухне окна. Парень продрог, спеша захлопнуть форточку, а после замирая в неосязаемой тишине. Почему-то, пытаясь описать комнату Хвана, в голову первым приходило слово «детство», и Чонин не знал, почему. На деле комната Хёнджина была завешана темными постерами, и красная гитара импонировала всей композиции, однако Ян все же нашел объяснение: в детстве ему не запрещали быть собой. Будучи маленьким, он тоже мог покупать фигурки персонажей из фильмов и мультиков, в детстве он мог слушать много музыки и рассказывать о ней маме, а потом, когда он перешел в последний класс средней школы, мир для него будто стал другим. Он не понимал и не хотел понимать, почему в возрасте шестнадцати должен был измениться от самого корня и высечь из себя совершенно иного человека. Будто его увлечение могло так или иначе повлиять на успеваемость в школе, будто это могло испортить его взрослеющий разум. Чонин отрекался от этих мыслей, твердя про себя чужие слова о том, что так будет лучше. Он стал марионеткой, простой побрякушкой, лишенной сердца, лишь бы угодить. И, оказавшись в этой комнате, что не была его, парень оценил, что живя так, он был бы намного счастливее. В комнате Хёнджина было грязно с какой-то стороны, да и пыльно в придачу, но даже это не оттолкнуло. Ян оставил рюкзак у стола, а сам ступил дальше к маленькой полочке на стене, обклеенной черно-белыми обоями с рисунком большого мегаполиса. Он заметил исключительную особенность: таким рисунком была украшена лишь одна стена, пока остальные обои были сорваны, а в место них — лишь белая краска и постеры, коллажи и рисунки. Да, рисунки. Хван Хёнджин на редкость красиво рисовал. Его работы разнились между собой и напоминали весь спектр эмоций, что виделся во всех заметных цветах темной палитры. Внимание от картин отвлекла та же полочка: на ней лежал морской камень, прозрачная призма и фотография. Серая фотография женщины с широкой жизнерадостной улыбкой в длинном ярком сарафане. Руки сами собой понялись к рамке и поднесли к лицу, дабы четче разглядеть все ее черты. Молодость украшала ее лицо, и даже возраст бы не сразил теплую притягивающую красоту, что, как ни посмотри, напоминала ему Хёнджинову. — Поставь на место, — вдруг разносится негромко по комнате, заставляя Чонина чуть ли не уронить фотографию на пол, однако он вовремя понял, что с ним будет, если подобное произойдет. Он все же замер, пялясь на свое тело, застывшее в проходе, пока Хван сам не подошел и не вырвал рамку из рук, ставя ту на ножку на выделенном местечке. Кем была женщина на фотографии, догадаться было несложно, и что с ней случилось, вроде бы, тоже. Последняя мысль, закравшаяся в сознание, ударила по сердцу больно и сильно, но он сжал зубы, противостоя. — Ничего не трогай, это не твоя комната, — продолжает Хван, не обращая внимания на всю тишину со стороны подростка. Он рад был оказаться здесь, взглянуть на всю обстановку и, в конце концов, полежать на кровати, которая не казалась ему чрезмерно мягкой, какой, в свою очередь, была чужая. Им нужно было поговорить и, желательно, расставить все по местам, когда отныне их ненависть друг к другу лишь возросла. Хотя, возможно, так было только со стороны старшего, в то время как младший спокойно довольствовался своим новым телом и, кажется, жизнью. Что же, Хван сознательно понимал, что Ян не знал о нем абсолютно ничего, посему в будущем его будет ждать целый список неожиданных сюрпризов, после которых он сам станет метаться из угла в угол в попытке вылезти из кожи вон. — Мне кое-что нужно от тебя, — в конце концов заговаривает Чонин, однако старший уже дуется, скрещивая руки на груди. — Под матрасом в моей комнате есть дневник. Он мне нужен. — А еще че тебе нужно? По лицу не нужно? — Взамен можешь взять что угодно. — Я не могу взять самое дорогое, — кривит лицо, когда в комнату забегает мохнатое нечто. Чонин пугается, но точно не Хван, который присаживается на корточки и улыбается до самых ушей. — Да, моя золотая девочка, иди ко мне. Иди к папе на ручки. Маленький, слюнявый мопс неуклюже прыгает в сторону парня, совершенно игнорируя того, кто облачен в его тело. Собака точно чувствует, где ее настоящий хозяин, и нюх ее не обманешь. Она тянется к рукам Хёнджина, не обращая внимания на его внешний вид, и довольствуется теплом человеческого тела, которое запросто подняло ее над землей. — Моя хорошая булочка, — парень умиленно целует за ухом. — Видишь, говорю же, что самое дорогое забрать не могу. — У тебя есть собака?.. — кривит он лицо, уже представляя всю ту мороку, которая ждет его с домашним питомцем. — Ага, теперь ты должен выгуливать ее два раза в день: утром и вечером, но по утрам тебе везет – ее выгуливает папа. Она привыкла к прогулке в восемь часов вечера, поэтому без пятнадцати минут ты должен уже быть на улице, и гулять с ней близко получаса. Желательно еще взять игрушки — они лежат на балконе в ящике — и покидать ей кольцо, чтобы она смогла развеяться. Не забудь одеть комбинезон, а то попа замерзнет. На тебя-то мне пофиг, можешь хоть голым идти, но если я узнаю, — он грозно приближается к Яну, чтобы сверкнуть молниями взглядом и напомнить о своей власти, — что ты сделал хоть что-нибудь, что может ей навредить, я сделаю из тебя паштет. — И скормишь ей? — поникает. — Фу, нет конечно, — парень задорно отворачивается, принявшись танцевать по комнате с довольной собакой. — Не хочу, чтобы она отравилась. Старший, помимо всего, упомянул режим питания и выдал точную словесную инструкцию, после которой Чонин впервые задумался, а стоит ли оно того?

***

Будто бы и на зло, а может быть, и случайно, Хёнджин не упомянул, кем работает его отец. Тот не появлялся дома до самого вечера, и даже когда Яну пришло время выгуливать малышку-мопса, он все еще дома был один. Строго на строго старший запретил ему трогать любые вещи, в особенности – гитару, хотя коснуться грубых струн хотелось ужасно сильно. Желание охладил только зимний мороз, ударивший прямо в лицо, в то время как собаке как раз все нравилось. Ей было весело плясать в снежных наметах и бегать за тем же кольцом со следами от маленьких зубов, пока ее названый хозяин отсиживался на лавочке. Парни договорились встретиться и сейчас, вечером. Давнюю вражду пришлось отложить до лучших времен, но Хёнджин ни на миг не забывал того, что было написано на страницах чужого дневника. Отныне что-то в его душе жалело, что проворные пальцы так залезли в личное пространство и узнали то, чего не стоило. Чонин и не заметил, как кольцо пролетело мимо него от сильного и весьма умелого броска, а после в глаза попадается он сам, теперь уже в очках. Он смущается слегка, подумав, что все-таки очки ему не к лицу, и в будущем, если вдруг все вновь станет на свои места, он обязательно купит линзы. В руках у Хвана был заветный блокнот — хранитель его мыслей и странных желаний. Парадоксально было видеть себя и одновременно знать, что дневник держит злейший враг. Чонин был человеком ума, твердой логики, пытающийся найти хоть малейшие теоретическое объяснение происходящему, однако абсолютно ничего не помогало, оставаясь магией и только. — Самое сложное в тебе — это то, что нельзя материться, — фыркает первым делом Хёнджин, присаживаясь на другой конец лавочки. — Пришли родители твои, пристали, чего, мол, заорал с утра. Чего, чего? Охренел от жизни. Пришлось сказать, кошмар приснился, и лучше бы так и было, но увы… Не завершая предложения, парень протягивает блокнот младшему, на что тот хмурится: — Не читал хоть? — Да кому ты нужен. Везло ему, что душа перенеслась в чужое дело со всеми своими умениями. Он никогда не любил врать, и мама говорила, что это плохо, но прямо сейчас вся его жизнь в этом теле становилась сплошной ложью, а значит ему обязывались поблажки от Вселенной. Чонин быстро листает исписанные страницы, ищет доказательства того, что чужого носа там и в помине не было, но Хван улик не оставлял. Находиться рядом друг с другом отныне было странно: Яну потому, что Хёнджин не предъявлял ничегошеньки и не подкалывал, а Хёнджину потому, что он знал маленькое неисполнимое желание младшего. Его вдруг посетила мысль: а если он Чонина поцелует, то, может быть, все будет как в сказке про лягушку? Каждая теория имела место быть, но ее проверять было неловко, страшно и… И парень строго уверял себя, что вовсе не думал об этом. Малышка принесла хозяину кольцо и даже не приблизилась к телу Хвана, отчего тот снова посмеялся от глубокой проницательности своей крохотной любимицы. Оказалось, животные и впрямь способны заглядывать в душу.

***

— Хм, а может все не так плохо? На следующий день Хёнджину пришлось прийти в школу. Вечером, после встречи, Ян написал, что тот не посмеет как-либо испортить его репутацию, именно поэтому он прислал ему фото готовых домашних заданий. На первом прошедшем уроке парень почти забыл, как говорить, когда учитель попросила его ответить на заданный вопрос, который он даже не слушал. Все его мысли занимала одна лишь дилемма: даже поменявшись телами, отличие между ними закрепилось не только в характере, но еще и в почерке. Прежние красивые конспекты Ян Чонина заимели новый окрас в виде небрежных слов рукой Хвана. Зато теперь его личные редкие записи будут красивыми. — Что именно? — Хан, оторвавшись от телефона, переспросил, о чем завел речь его друг. Он поразился: Хёнджин рассматривал себя в маленьком ручном зеркальце. Что-то определенно за ночь изменилось, только что? — Я весьма симпатичный, — поясняет. — Вот смотри, какие черты лица строгие: если не улыбаться, очень даже пугаю, а если улыбаться — сразу такой милашка. А глянь еще на эту челюсть, — парень проводит указательным пальцем по линии острой челюсти. — Какие линии, ну ты что. Представь только, каким он будет, когда вырастет, да как возмужает. Джисон наблюдал за монологом с вытянутым лицом. Прошел всего лишь день с момента, как два заклятых врага поменялись телами, и вот его лучший друг уже начинает мантру о том, что все же надо искать позитив. — Ты еще влюбись, — хихикает, но Хёнджин вздрагивает от последнего слова и ответно пялится на младшего, заставляя осечься. Он зеркальце сует в карман рюкзака и осматривается вокруг. Чонина видно не было, да и видеть его не очень хотелось. Он пообещал, что в силу своей мозговитости постарается придумать способ, как все исправить, однако Хёнджин ему не верил. Ян был убежден, что его секрет остался секретом; но ничего, старший потерпит, пока младший сам не поймет, во что вляпался.

***

Быть Хван Хёнджином оказалось странно. Прежде, будучи уверенным, что тот общается со всей школой, Чонин теперь понимал, что это оказалось не столь правдивым. Хван по большей части говорил и дружил только со своей музыкальной группой, и это вызвало уйму проблем, когда те пришли к нему на переменке да стали обсуждать скорую репетицию к новому выступлению. Тут-то Чонин понял, чего не учел, сможет ли он уйти от репетиции? Ладно раз, ладно два, но как дальше? Старший размажет его по стенке, если Ян хоть посмеет заикнуться о том, что больше не хочет брать в этом участие и оставляет свой музыкальный путь. Его единственный вариант — это сломать руку или пальцы, нагло притворяясь, что он не может играть, но Хёнджин продолжит припоминать ему это до самого конца старшей школы. Да и научиться играть за два дня ему никак не удастся. С Хваном за этот день так и не пересеклись, а стоило, потому что младший очень нуждался в ответе на один большой, действительно весомый вопрос. Сперва, это не казалось ему значимым, а после все начало нарастать, как снежный ком: все вокруг раздражали, голоса казались чрезмерно громкими, на любое слово в свою сторону он реагировал зло и агрессивно, совсем не имея какого-либо блокатора. Он хотел, чтобы все замолчали, чтобы каждый занялся своим делом и закрыл рот. Другие казались ему невероятно глупыми идиотами, которых и колония не исправит. Он ненавидел весь мир вокруг себя, а после обеда вовсе слетел с катушек и осознал, что теперь ненавидит себя за все эмоции, которые испытал за этот день. Около пяти, если не больше, человек, все лезли с расспросами о случившемся, и почему это его лучший друг весь день ходит с Ян Чонином, а теперь еще и с ним обедает. Обедает — лишь услышал он от последнего человека, и, не соизволив ответить, ринулся в столовую. Каждый проходящий мимо оглядывался на сомнительную компанию друзей, состоящую из главной заучки школы и лучшего друга местного рокера. Особенные кадры смели высмеять новое знакомство, однако впервые в жизни словили от Яна достойную и неоспоримую. — Задолбали, — сквозь сцепленные зубы прошипел Хван, в очередной раз плюнув ядовитый ответ в сторону своего друга, который видит в нем Чонина. — Верю, надо это по-быстрому решать, а то не дело, — Хан отпивает из стакана густой сок и старается сосредоточиться на мыслях, которые заглушаются шумом большой перемены. — А еще, — удостоверившись, что никто не сумеет их подслушать, старший наклонился над столом, дабы быть немного ближе. — Я читал его дневник и то, что ты сейчас услышишь, не очень тебя порадует. Джисон сглотнул. Он так и знал, что этот Ян — виновник банкета, однако доказательств найти никто из них не мог. Выставить ему ультиматум было оптимальным решением, но что-то подсказывало: в игре Хёнджина все будет не так просто. — Ты всегда такой злой, или просто день особенный? — прежде, чем Хван успел заговорить, прямо на стул рядом с ним упало его же тело, пугая до мурашек. — Я, мать твою, уже хотел начать душить твоего барабанщика, или кто он там, вообще до фени мне, потому что бесит. Оба парня уставились на него ошеломленно. Венка на чужом виске вздулась от необузданной злости, пронимающей все тело. — А что еще хуже, я не мог заставить себя писать и работать на уроках. Да, вау! — отпуск, спасибо, но я привык работать, а сейчас что-то мешает мне даже ручку взять и сделать несколько заметок. Ты всегда был таким ленивым? Поток бурных мыслей, беспрерывно вылетающих из чужого рта, сложился в цельную картину, как в понимании Хана, так и в понимании Хёнджина, которые тут же догадались, что вот он — еще один побочный эффект. Чонин понятия не имел, чем живет его враг, и прямо сейчас об этом стоило задуматься. — Мне противно от всего, что меня окружает! — взмахнул он руками в порыве злости. — И от себя в первую очередь. Это так паршиво! Как это исправить? — Никак, — под пристальным взглядом налившихся кровью глаз, Хёнджин невинно приподнял брови. Он выучил лицо Чонина, позволяя себе пользоваться его миловидностью, даже понимая, как это разозлит его владельца. — В смысле, блять, никак? — Никак, — вторит. — У тебя биполярное расстройство, гений. При чем, судя по всему, в депрессивной фазе. Ты подожди еще денек, и завтра не сможешь встать с кровати. Будучи крайне довольным собой, Хёнджин, как ни в чем не бывало, продолжил за обе щеки уминать свою порцию, поражаясь тому, какое же тело Ян Чонина прожорливое. Его слова были равноценны вылитой на голову холодной воде, ибо долгие несколько минут Чонин не смел проронить ни слова. Пыл, злость и ненависть поугасли, закручиваясь в маленький комок внутри. Хван думал, что его недуг останется с ним, даже перенесись он в чужое тело, но все оказалось наоборот. Цепочка мыслей находила свой логический конец, когда расстройство напрямую было связано с его личностью, а значит, должно было прикрепиться к его перенесенной душе, но прямо сейчас он наслаждался свободой, пока младший умирал в противоречивых и смешанных чувствах. Чонин понимал: Хван ему не поможет, ведь это его месть. С другой стороны, он не сможет, будучи потерянным в собственных эмоциях, вытащить их, и об этом стоило упомянуть, но гордость взяла выше. Глубокое дыхание раз за разом сбивается, на место злости приходит жгучая обида, заставляющая убежать прочь. Хан проводит парня взглядом до самого выхода из столовой, и только потом осмеливается упрекнуть друга в его грубости: — Это было некрасиво. Ты же знаешь, что он чувствует, зачем так отшил? Парень отворачивается: — Да потому что в его дневнике черным по белому написано, что он хотел бы стать мной. Вот пусть и пожинает плоды. Не знаю, как ему это удалось, но, видимо, в преддверии Рождества все желания сбываются. — Ну так пожелай обратно стать собой! — Да пытался, — отрезает, — но только, видимо, если один запустил этот тупой механизм, то только он может все вернуть на свои места. — А что нам мешает заставить его загадать желание? — Абсолютно все. Пораскинь мозгами: во всех сказках желания сбываются, только если они искренние. Не думаю, что он так быстро захочет снова стать собой. Мы можем только дать ему шанс понять, что быть мной — это хуже, чем он может себе представить. — А что еще было в дневнике? — проследовав за мыслью друга, спрашивает Хан. — Было еще кое-что, но это не настолько важно, — Хёнджин оборачивается к выходу, где несколькими минутами ранее исчез Чонин. — А хотя…

***

Чонин не знал, куда деться, чтобы спрятаться от оглушающего чувства одиночества. Выяснить, где работает Хванов отец, оказалось просто: тот был врачом и уходил на ночные смены, а значит, с сыном мог пересекаться только на своих выходных. Он понятия не имел, как с ним общаться, и было ли в их отношениях нормальным просто прийти и рассказать обо всем, что тянуло душу вниз. Он никогда не посмел бы предположить, что Хван Хёнджин страдал от подобных расстройств, и это вновь подставило ему подножку. Желание стать кем-то, кого ты не знал, отныне казалось ему глупым, неоправданным рвением подросткового, недальновидного ума. Он боялся, что Хван не соврал, и завтра он не найдет сил встать с кровати, так и оставаясь гнить в своем подавленном состоянии, неизменно напоминающем ему о том, что это только его вина. Он не мог думать ни о чем, кроме собственной ничтожности, а редкие проблески сознания оставляли осколок мысли о том, чувствовал ли себя Хёнджин так все время? Теперь он знал, что вся их вражда была построена на зависти чужому образу, а не стилю жизни. Хван Хёнджин занимался музыкой, потому что она была его поплавком в черном непроглядном океане, а его внешний вид – лишь желание показаться лучшей версией себя, которую он держал в грубой узде, не отпуская и не позволяя той пойти прямиком на дно. А Чонин все разрушил. Он океан перевернул вверх дном и теперь сам же не мог всплыть. Он — слепой котенок, потерянный щенок, он — кто угодно, но не прежний Ян Чонин. Из двух зол всегда выбирай меньшее, и оставалось понять, на чьей стороне оно было большим. — Его рискованно оставлять в таком состоянии, — заметил мимо дела Джисон, провожая друга до самого дома. — Сам знаю, но пускай немного побудет в моей шкуре. Да и куда ему – он же слабак, ничего не сделает. Хёнджин зол, но не показывает этого; он хочет отомстить Ян Чонину, но сам застрял в его же теле. Он идет на риск, оставляя в своем теле душу человека, который совсем не имеет понятия, с чем имеет дело, и это, может и каплю, но все же вызывало… жалость? Нет, ему не было жаль Яна, он просто… Черт, нет, ему было его жаль. — Странный ты, чувак: сначала говоришь, что мог с ним палку перегнуть, а потом перегибаешь палку. Хёнджин мотает головой, смахивая чужие слова с ушей, однако те ударили в самое сердце своей горькой правдой. И все же, удостоверившись, что Джисон ушел, оставив после себя замешательство и раздумья о брошенной на ветер фразе, Хван сорвался в другую сторону, по дороге забегая в первую попавшуюся аптеку, потому что в своих мечтах на первом году осознания своего диагноза он бы хотел кого-то рядом. Добыв ключи из отцовского тайника, он бы пробрался в квартиру незаметно, если бы малышка не выбежала встречать. Ее громкое радостное фырканье донеслось до ушей и заставило улыбнуться. Выпрашивая нежно ласки, девочка вставала на задние лапы, как Хёнджин ее учил. Но вдруг, сквозь милый скулеж, парень расслышал иное. Он жестом приказал собаке сидеть, а сам шаг ступил в сторону своей комнаты, сразу же осознав всю тяжесть ситуации. Из угла доносились всхлипы и тяжелое дыхание сквозь забитый нос, и тогда Хёнджин понял, что был прав: Ян Чонин — слабак, но это лишь сильнее ударило по устоявшимся принципам. По жизни у парня был устрой помогать всем нуждающимся, и прямо сейчас он тешил себя мыслью, что помогал не младшему, а своему телу, в которое ему еще предстоит вернуться. — На, плакса, — привлекает он внимание, пнув в плечо. В одной руке Хёнджин держал капсулу, а в другой — стакан с водой. Однако, даже услышав, как парень вошел, Чонин не хотел обращать на него внимания. Не хотел его слушать, не хотел понимать. Он хотел исчезнуть, и на этом список кратковременных желаний заканчивался, но Хван не отставал. — Выпей, станет легче. Слезы промочили подушку, заставляя белую наволочку прилипнуть к щеке. Он знал, насколько вялым будет звучать его голос, заговори он, но произнести заветные слова хотелось сильно, хоть они бы и выставили всю его слабость на показ. — Я — урод, — прорыдал он в подушку, однако Хёнджин услышал отчетливо. — Это ты сейчас меня страшным назвал? — возникает мгновенно, заглядывая в раскрасневшееся лицо. — Нет, — вздыхает, — себя. Хван переводит свой взор на зеркало, расположенное напротив окна, и оценивающе оглядывает свое обретенное тело с ног до головы. Он перерывает свои мысли, переворачивает все вверх тормашками и непонятливо пожимает плечами: — С какого перепугу? Вместо ответа слышится лишь громкий всхлип, никак не улучшающий положение. Он оказался в безвыходной ситуации полностью обезоруженным. Хотя, странно было бы стрелять в себя. — Ну извини, — отпустив всю гордость, тихо произносит. — Я не хотел говорить того, что ты услышал в столовой. Как ни как, тебя смогу понять только я из всех вокруг, поэтому советую прислушаться и выпить это, пока ты окончательно не погряз в своем душевном дерьме. Я понятия не имею, как ты привык жить, с какими проблемами и как справляться, но я точно могу сказать, что даже незначительные перепады настроения могут разбить тебя. Поэтому… Давай, — под нос он сует белую капсулу, плотно сжав зубы, дабы не высказать громкое: «Ты сам в этом виноват». — Что это? — спрашивает хрипло. — Фенибут. Поможет на первое время, пока мы не вылезем из этой задницы. Чонин первые секунды крутит капсулу в руках, лишь после перенимая стакан и быстро проглатывая. Он прижимает колени ближе к груди и дрожит от пронимающего холода, который окутал его даже в теплой комнате. Хёнджин не уходил, только ближе присел к изножью одноместной темной кровати, потому что на кончике языка крутилась тысяча слов, которые весили слишком много для, может быть, не его сердца, но точно для чужого. — И почему это ты урод? — решается заговорить, отвлекая парня от неутешительных мыслей, ногу закинув на другую. Он вновь оборачивается к зеркалу и приподнимает очки, заглядевшись на лицо. — А, бля, ничего же не видно, — и опустил те обратно на нос. — Ну? Чего молчишь? Чонин нехотя поворачивается лицом к старшему. Он впервые мог рассмотреть себя со стороны, хоть и знал глубоко в душе, что так быть не должно. Он бегает по чертам сомнительной красоты и фыркает: — Я никогда не был центром внимания. — И? — недоумевает. — Это не показатель. — За мной никогда никто не бегал. — Бегать надо на сдаче нормативов. — За мной не ухаживали. — Мне поухаживать? — острый взгляд парень направляет прямо в чужие потерянные заплаканные глаза. Чонин роняет неопределенное «фу», чем вызывает у Хвана звонкий смех. Он всегда смеялся искренне, заражая и вдыхая в чужие души жизнь. Он прогонял все невзгоды и был лучиком света, и Яну стоило ему в этом признаться. — А ты знал, что ученые доказали, что все находят тебя на тридцать процентов привлекательнее, нежели ты видишь себя сам? Теперь вот знаешь. Младший знал, что Хёнджин не пытался спасти его душу, он спасал свое тело и вдохновлял на поиск способа вернуть все назад. Возможно, Чонин оступился, когда всем сердцем желал быть им. Возможно, он запутался и ошибся, когда внушил себе, что Хван Хёнджин был идеальным. Но, может быть, в его глазах все так и было? А, может быть, он потерял голову и влюбился в него? Наверное, стоило признать хрупкую, но заметную истину: даже оказавшись в чужом теле, Хван не стал унывать. Может быть, с него стоило взять пример? — Не унывай, — напоминает о себе старший. — Разрулим. Чонин нашел силы лишь мелко кивнуть. — Таблетки принимай два раза в день: утром перед школой и спустя шесть часов, но не позже пяти, а то не сможешь уснуть. Он и так никогда не мог уснуть, думая о нем и гадая, каким он был в чужих глазах. В глазах Хван Хёнджина. Ему предстоит понять: а стоило ли оно того?

***

Хан был готов скрутить шею старшему, если бы из его рта вновь вылетел встревоженный вопрос о том, где носит Яна. Он стремительно оправдывался, что беспокоился исключительно за свое тело, но с каждым проходящим мигом это все меньше и меньше было похоже на правду. Хёнджин не давал ему и шанса вставить слова о том, что его друг почти сошел с ума, и, кажется, будто влюбился в своего врага, позабыв, что именно тот виноват в том, что его забросило в чужое тело. «Нельзя бросать человека посреди океана только потому, что он умеет плавать» – уже около трех раз повторил юноша, чем промыл Джисону все мозги. Сегодня, как на зло, параллелям старших классов предстояло сдавать проекты по каждой из дисциплин, и Хёнджин вдруг вспомнил, как же долго к нему готовился Чонин. Еще месяц назад он слышал его разговор с преподавателем насчет презентации, и вот настал заветный день, а все полетело коту под хвост, ибо теперь его презентация принадлежала никому иному, как Хван Хёнджину в его облике. Надежда на то, что он сумеет все исправить раньше, и жизнь вновь бы пошла своим чередом, испарилась этим утром, которое он так же провел в чужой комнате и за завтраком с чужими родителями. Он мог брать все из случившегося, довольствоваться полной семьей, наслаждаться деньками этой любви, но ничего из этого не принадлежало ему по-настоящему. У него не было права вмешиваться в чужую жизнь и менять в ней прежние клише, поэтому подросток стремился выбраться и вновь обрести свой мир, в котором он, хоть и не везучий счастливчик, но хотя бы человек, который находил себе место в бесконечной череде случайностей. Чонин тоже нашел, или считал, что нашел, когда вдруг стал Хван Хёнджином, а после понял, что это единственный тест, в котором он с треском провалился. Ведь, как оказалось, стать другим человеком не значило убежать от своих проблем — это значило лишь наткнуться на новые в разы большие и нерешаемые. Он понимал все, видя, как сильно ненавидел его старший. Глупые мечты понравиться ему становились еще глупее в свете его неосознанной выходки. Он не хотел быть Хван Хёнджином, он хотел быть тем, кого он любит. А Хван Хёнджин хотел быть Ян Чонином. Всегда хотел. Ведь быть таким умным, холодным и закрытым так круто — думалось ему. Прикрываясь ширмой грубых слов и долгих высмеивающих фраз, он умело спрятал все свои мысли даже от самого себя. А став младшим по-настоящему, он оказался на необитаемом острове. Отдаленный от всех, одинокий, потерянный и забытый каждым человеком на планете. Теперь ненависть и зависть сошла на нет. Ведь каким бы умным не был Чонин, ему нельзя было позавидовать. Закрывшись ото всех вокруг, он закрылся от самого себя, и все спрятанные эмоции трагически убивали его персонажа. Но мог ли Хёнджин его спасти? Хван Хёнджин 2:15 «У меня есть мысль, как все исправить» Хёнджина подбрасывает на месте, стоит ему краем глаза заметить сообщения, всплывшие на экране. В них Чонин поделился, что, возможно, знает, как попытаться их вернуть, однако ничего детально он не описал. Может быть, Хвану наконец стоило бы признаться ему, что тайна его дневника давно перестала быть тайной, но он все еще давал Яну шанс. Однако почему? И вместо ответа в голове зияла пустота, сквозь которую проваливалось все, что он пытался туда положить. Хван Хёнджин 2:17 «Сегодня вечером я приду к тебе домой, ты скажешь родителям, что помогаешь мне с новой темой по биологии». Именно это Хван и сделал, ожидая младшего под вечер. Он все никак не мог успокоиться, продолжая бить карандашом по столу, пока рисовал, продолжая клацать автоматической ручкой и стучать ногой по полу. Весь мир вдруг закрутился вокруг Ян Чонина и его спасательной идеи. Он не мог ожидать, что она сработает, ведь тогда бы, провались все, он бы вновь погас в этой темной комнате. Комнате, которая даже не принадлежала ему. Придурок 7:41 возможно, Чонин нашел способ все исправить. Джисон откидывает джойстик в конец дивана под неодобрительный возглас старшего брата, но парень тут же просит его замолчать и отправить его в проигравшие, если так тому будет угодно. Впервые в жизни ему плевать, выиграет ли он очередной раунд, когда его друг вновь вломился в чат с новостями.

Вы

7:41

А если не выйдет?

Придурок 7:41 вообще не утешаешь. я просто… ну, даже если не получиться буду стараться не отчаиваться. я вдруг понял, что на самом деле ему хуже, чем мне, поэтому мне нужно показать хороший пример.

Вы

7:42

Ты влюбился.

На минуту в чате залегла тишина, и Хван было подумал даже плюнуть и выйти из сети, отведя время на моральную подготовку к приближающейся встречи, однако он тотчас представил, какой цирк устроит Джисон завтра, не ответь он сейчас. Придурок 7:44 бред.

Вы

7:44

Да нифига. Я все понимаю, но ты явно

не просто так в один момент начал постоянно о нем говорить

Придурок 7:45 бро, тебя не смущает, что он занял мое тело??

Вы

7:45

Нет.

Да и я не о том.

Эй, ты меня понял, вообще-то, я же знаю

Я не очень настаиваю, но мне отчетливо

кажется, что ты определенно что-то чувствуешь.

Даже если простое желание защитить и подружиться.

У Хван Хёнджина с рождения не биполярное расстройство, а дыра в сердце, частично заполненная порывом творческой души к рисованию и игре на темно-красной бас-гитаре, которую обожали девчонки с параллели, однако он всегда хотел ощутить, какого это: быть целым. Он был одержим той вечной идеей поиска своей второй половинки, пока остальные твердили о том, что эта сказка — глупость детских фантазий, и каждый человек рождается целым, но… он продолжал верить, что кто-то покажет ему иные полюса и залатает дыру в его сердце. Придурок 7:49 я не люблю его, потому что совсем ничего о нем не знаю, но мне кажется что если я дам ему шанс, все обретет смысл. в своем дневнике он писал, что хочет поцеловать меня, Джи. и я не уверен, что поцеловать = нравится, но я никогда этого не узнаю, не попробовав

Вы

7:49

Тогда мне стоит пожелать тебе удачи?

Хёнджин надеется, что Джисон пожелал ему удачи, ведь на сообщение он ответить не успел. По дому разнесся звонок в дверь, призывая его основательно занервничать и задуматься: хорошей ли была его идея. Определенно, мир не схлопнется, раздавив их в лепешки из тревожных мыслей и разбитых сердец, но рушить и без того сомнительные отношения прямо сейчас было непозволительно. — Привет, — он успевает открыть дверь раньше родителей, приглашая Яна в его дом. Как бы сильно Чонин не мечтал убежать из этого места, он признал, что соскучился. Ему не хватало этого запаха лаванды из маминых свечей и яркого света кухонной лампы. Не хватало тишины, убаюкивающей по ночам, и большой пачки шоколадных хлопьев с банановым молоком. Ему не хватало дома. — Привет, — кивает он в ответ, не спеша заходить. Он знал, что вот-вот попадется на глаза родителей, и знал, что нужно делать, но глубоко в душе надеялся, что этого получиться избежать. Так бы все было проще, однако этот вызов, брошенный миром извне, не имел легких уровней. — Оу, здравствуйте, — тут же роняет он неловко, сталкиваясь взглядом с матерью, замершей около лестницы. — Привет, — она в ответ улыбается. — Мам, это Хёнджин, я просто согласился помочь ему с биологией, там… в общем, новая тема немного сложновата. — Без проблем, милый, только не забудь, что ты должен выполнить свои задания. До конца этого года осталось немного, твой средний балл не должен упасть. Хёнджин кивает улыбчиво, а Чонин, застыв в проходе, вздрагивает. Он выглядел устало и разбито, а напоминание о том, что, вернись он в свое тело, снова придется угождать в ущерб далеким мечтаниям, превращало его в злого пса, готового накинуться на все, что проходило мимо. — А что, если он не хочет? — вопрос повис в воздухе, и заставил женщину выгнуть бровь. — Ну, вот вы не задумывались, что, если вашему сыну вообще не нравится учиться? Может быть, он бы хотел найти себе хобби и уделять ему время, которое в будущем пригодиться больше, чем хорошие оценки? Старший напрягся, но Ян впервые ощутил себя бесконечно свободно: — Неужели вас настолько сильно заботит его средний балл? Он никак не скрасит жизнь и не поможет найти свое место в мире, а разве это может привести к чему-то хорошему? Не думаю, что вы бы желали ему навсегда оказаться запертым в своих обязанностях, будто… в чужом теле. — Пускай он сам мне скажет это, — осекает она, принимая чужие слова с открытым сердцем. Ее взгляд устремляется на Хёнджина, который точно не был готов становиться посланником доброй воли. Он глядит то на мать, то на Чонина, добравшегося до прежнего чувства несправедливости и возымевшего смелость только сейчас. — Да он просто протестант, не знает сам, что говорит, — ляпает первое, что приходит в голову старший и за руку хватает парня, чтобы утащить наверх. Их провожают молчаливым задуманным взглядом, однако не останавливают. Хван заталкивает младшего в комнату и даже мгновения не дает, чтобы окунуться в родную атмосферу, прежде чем возмущенно заявить: — Мое тело не дает тебе возможности бороться за право голоса. — Дает, — перечит. — Ты прав, Хёнджин, я всегда был слабаком, и даже сейчас мне слишком многого стоило это сказать, и то, из тени не своим голосом. Я безнадежный трус, который ни за что не наберется мужества признаться в том, что думает и чувствует. Скажи мне это в лицо, — заявляет он, наклонившись к аккуратным глазам, полных замешательства и… увлеченности? — Скажи в лицо все, что думаешь обо мне, и может быть это выкинет меня из твоего тела. И Хёнджин, моргнув пораженно, признался, как того и попросили. Он собрал все мысли в ладони, сдув их прямо в нахмуренное лицо, норовившее треснуть от противоречий, но Хван не был против вернуть его на землю. — Мне дико нравится, когда ты такой, — смеется. — Настоящий будто бы. И ты не трус. Будь ты трусом, мы бы тут, наверное, не стояли, пока ты чуть не поругался со своей матерью через мое тело. А еще мне нравится, когда ты говоришь какие-то умные вещи, даже когда я не понимаю, о чем идет речь, вся твоя манера рассказа и способ объяснения — это, что б тебя, дико сексуально. Вообще мне много чего стоит сказать, но времени нам не хватит. И даже не дав возможности младшему отступить на безопасное расстояние, он схватил его лицо и губы накрыл своими. Целоваться с самим собой было странно, нереально и сумасшедше, но он заткнул твердящий бессмыслицу мозг и просто позволил Чонину решить судьбу этого поцелуя. Но тот разорвал его, ошарашенно выдохнув в пухлые уста. Несколько шагов — и вот он отстранился окончательно, сглотнув и неуверенно закусив влажные губы в моментном сожалении. Это все могло оказаться ошибкой, но не той, о которой стоило бы жалеть, скорее он запомнит проходящий миг как самое большое откровение с самим собой. Ему не было стыдно, он искренне хотел, чтобы все повторилось. Желательно только, чтобы напротив него был Чонин, а не он сам. — Ты сумасшедший, — выдыхает Ян сбито, густо заливаясь краской по самые уши. Хёнджин понятия не имел, что мог так краснеть, но со стороны выглядело невообразимо мило. Его глаза бегали со стороны в сторону, а он улыбнулся мило и лишь уставился на младшего, полностью потерявшего самообладание. — Я думал, именно мое сумасшествие добавляет мне особого шарма. — Ты придурок. — Меня мама в детстве роняла. — Ты переходишь все границы. — Сам бы ты этого никогда не сделал. — Но зачем? — остается без ответа в воздухе и на его поцелованных губах, которых парень чутко касается кончиками пальцев. Хёнджин невинно поднимает глаза к потолку, скрещивая руки за спиной: — Я подумал, все будет как в той сказке: я тебя поцелую, а наши души вновь окажутся в верных телах. Младший поник, нахмурив брови. Все было лишь ради выгоды, как он мог надеяться на что-то большее? Он затаил дыхание и, что было мочи, сжал челюсть, лишь бы сдержать эмоции внутри. Они обязательно вырвутся наружу, и обязательно злостью, но старший бы мог залатать все его раны, лишь бы по-настоящему любил. Он не хотел быть Хван Хёнджином, он хотел быть тем, кого Хван Хёнджин целует по-настоящему. Он хотел быть его особенным, тем единственным, кто любит его не за красивое лицо и длинные волосы. Все заиграло, взрываясь в его сердце, когда тот потерял свой облик и оказался запертым за оболочкой мальчика-заучки, но весь остался прежним. Это было важным, он был важным, но поцелуй был лишь способом все обернуть вспять. — Я понял, — пожимает он плечами. — В принципе, ты частично воплотил мою идею в жизнь, так что, наверное, мне пора идти. Будем верить, что это на что-то повлияет. Парень обходит старшего и опускает глаза в пол, скрывая шторм, разбушевавшийся в его душе. — Постой, Чонин… — вдруг роняет Хван неловко, теряя нить, что порвалась между ними, лишь успев завязаться. Он не останавливает его. Ян уходит, захлопывая за собой дверь и теряясь в зимней темноте, которая расцветала внутри и глушила боль, эмоции и ощущение треснутого сердца. Он не надеялся, что Хёнджин станет его лекарством, но разве мечты можно было просто так забыть?..

***

Будь, что будет – думал он перед сном. Хёнджин запретил ему касаться гитары, но он сам бесстыже коснулся самой глубокой точки его души, а значит, Чонин мог нарушить свое обещание точно так же, сидя на его кровати и перебирая тяжелые струны. Завтра на утро он убедит себя, что ему никогда не нравился школьник-рокер, который задирал его на переменках, и в которого он швырял тетрадку по истории, но где-то на дне сердца останется осадок из грубой соли, что продолжит сыпаться на раны при любом напоминании о нем. Школьная любовь – это не круто, и он продолжал повторять эту, будто молитву, которая обязательно найдет убеждение в его холодном рассудительном разуме. Прикосновение к струнам было особенным, ведь их умело трогали и его пальцы, играя на репетициях и концертах. Завтра у его группы будет прогон новой песни, и он понятия не имеет, что скажет им, однако думать об этом не хотелось. Ведь придумывать отмазку от репетиции значит быть Хван Хёнджином, а он не хотел им быть. У старшего жизнь не была малиной, поданной на серебряном блюдечке: его отец исчезал на работе и забывал о сыне, его мать покончила с собой в смешанной фазе биполярного расстройства, которое передалось ее сыну, а он убегал от самого себя, пряча частички души в написанных песнях. Он хотел спасти Хван Хёнджина, но тот и сам сможет спастись, мучительно сжимая чужую любовь в своих руках, не давая дышать. Это была не его комната. Не его гитара, не его жизнь и не его тело. Он украл это все и переоценил себя, возомнив другим человеком. — Прости, Хёнджин, — прошептал он в темноту, умостившись на постели и положив гитару рядом, — это моя вина.

***

— Чонин, милый, вставай, а то проспишь! — разнеслось по этажу, прокрадываясь в каждый уголок сонного сознания. Парень сорвался с постели. Его дыхание, сбитое и надрывистое, ощущалось по всему вспотевшему, будто после кошмара телу. Он только что уснул, как так быстро настало утро? Чонин оглядывается вокруг: его окружают белые стены, его белые стены, в которых он провел все детство. — О боже мой… — зашептал он, вскакивая с кровати и босыми ногами быстро шоркая по полу в сторону стола. Телефон, лежащий на зарядке, показывал сто процентов, но главное — дату следующего дня, а значит, все случившееся не было сном. Парень волосы сжимает на затылке, путая и без того помявшееся гнездо прядей. Он глядит в зеркало напротив, откуда в ответ на него смотрит симпатичный парень с вытянутым лицом, прерывисто дышащий. Ноги подкашиваются от отступающего ужаса, и он неконтролируемо валится на холодный пол. Закрыв глаза лишь на миг, он надеется, что все не исчезнет и он больше не проснется в теле Хёнджина. Постойте, а Хёнджин? Он вновь сгребает себя в кучу и тянется за телефоном, однако никаких сообщений в мессенджерах не обнаруживает. Он проверяет буквально все — как ни как, целых четыре дня Хван владел его телефоном, и это заставляет неизбежно смутиться, пока он проверяет заметки и, самое важное: галерею. Он кусает губы, нервно глотая горячий воздух, ведь половина его фото — это именно исподтишка словленные кадры старшего в каждом уголке школы. Чонин ненавидел мысль о том, что Хван мог понять, что младший неровно дышит к нему уже слишком давно, замечая, насколько некоторые фотографии старые. Однако, в глаза вдруг кидается один снимок. Он датировался позапрошлым днем, когда на нем все так же был Хван, однако теперь одиноко сидящий на задней парте одного из кабинетов. Но это был не он, это был Ян, запертый в его теле, а тайным фотографом безусловно оказался Джисон. Черт, Джисон. Парень спешит перейти в другую вкладку, в чат с ним, и пускай он проклинал любые нарушения границ, прямо сейчас это было слишком важным. «Тогда мне стоит пожелать тебе удачи?» – последнее сообщение, что было оставлено в переписке. Парень глазами бегает по каждому слову, изучает и даже не замечает, как с каждым написанным Хёнджином сообщением начинает все больше терять себя. Вчера они поцеловались. Вчера Чонин убежал, потому что был убежден, что поцелуй был ничем иным, как попыткой старшего вернуться в свое тело, но сидя здесь, на полу, он понимал, что Хван поцеловал его не по этой причине. Телефон небрежно летит на кровать. Ян не завтракает, оправдываясь тем, что ему нужно немного больше времени уделить подготовке перед уроком, но на деле он просто знал, что Джисон и Хёнджин придут рано, чтобы обсудить музыкальный номер и поговорить. Его сердце билось быстро и неуправляемо, пытаясь вырваться поближе к теплым рукам. И, вбегая на нужный этаж, он мечтал увидеть в десятках лиц то, что искало бы именно его. Но ни на одном подоконнике и рядом ни с одним из кабинетов Хвана не было, как и Джисона, который знает о каждом шаге лучшего друга. Он поник, тяжело сглотнув, стараясь никому не попасть на глаза. Его занятия проходили не здесь, а значит, стоило перейти в другое крыло здания и хотя бы попытаться исполнить свое обещание: убедить себя в том, что ему никогда не нравился рокер с параллели. — Хочешь, научу тебя играть на гитаре? — вдруг влюбленно разносится за спиной. Его голос был тих, заглушенный всеобщим школьным шумом, но Чонин слышал его, точно удар в колокол. Его обещание тут же потеряло всякий смысл, когда за спиной оказался Хван Хёнджин без придирок и колких фраз, а с нежностью в прикрытых глазах и невероятно смущенным румянцем на щеках. Хван Хёнджин слишком сильно любил свою гитару, не позволяя касаться ее абсолютно никому, но он был готов научить Чонина играть. Значило ли это, что теперь его сердце стало целым? Чонин побывал в его теле, поэтому знал ответ преждевременно.