Тайны лазурного моря

      — Море такое бескрайнее, живое. Смотрю на него, и кажется, будто оно тонет во мне своим одновременно холодным и тёплым нутром. Правда завораживает? — Эрен улыбнулся, поворачиваясь в сторону закатного солнца. Его профиль мягко подсвечивался последними лучами, едва касающимися бледной и нежной кожи. Болезненные серые пятна просвечивались сквозь полупрозрачную ткань рубашки — они были похожи на маленькие лунные кратеры, что само по себе превращало тело юноши в искусство. Смертельное искусство.       — Вы действительно так считаете? — Леви сделал шаг вперёд: песок приятно холодил разгорячённое тело, уставшее нести в себе бренность людской жизни. В нём в равных, совершенно сумасшедших пропорциях сочетались и восхищение, и презрение к собеседнику, поскольку он не мог принять такое смиренное поклонение собственной судьбе. Они оба умирали, и было это мучительно лишь от одной мысли о том, что иного исхода нет, но Аккерман не мог с ним смириться — ярость кипела в его жилах, заставляя идти всему наперекор, словно он храбрый воробушек, стремящийся пережить бурю. В его глазах читалось то, чего не было в самом Эрене, и одного это забавляло, а другого — бесило.       — Абсолютно. Если бы я мог, я бы хотел стать частью моря после смерти. Быть волной, то буйной, то медленной. То дарить покой, то даровать безумство. Я хочу быть частью этой истории, в которой никогда не буду главным персонажем. Разве не забавно это? Мы с Вами закончим нашу историю безымянными пешками без права выбора. Почему бы тогда не помечтать о том, чего хотелось бы после смерти? — его улыбка сверкала ярче, чем Леви мог бы себе представить. Йегер всегда вызывал в нём благоговение и уважение в те краткие моменты, когда он забывал о собственной смертности. Он верил ему. Он шёл за ним и по мягкому песку, и по голой гальке, терпя и принимая все ощущения. Он слушал тихий, вкрадчивый голос без толики сожаления в интонациях. Он видел то, чего не было в нём самом, и ужасно злился с этого.       — Почему Вы так легко это принимаете? Это же глупо. Почему Вы сдаётесь уже сейчас? — он с недопониманием в глазах смотрел на юношу, силясь отыскать ответы на свои вопросы в чужом облике, но всё, что он увидел — это спокойствие, такое буйное, что в нём можно было утонуть.       — Не сдаюсь. Я принимаю действительность такой, какая она есть, и не вижу смысла менять что-то, когда менять уже нечего. Всё давно уже решили за нас, так почему бы просто не постараться получить удовольствие от происходящего?       — Получить удовольствие от собственной смерти? Ну Вы шутник, конечно, — Леви усмехнулся, хотя повода для смеха, по правде говоря, было мало.       Они познакомились около полугода тому назад. Сидя в фойе хосписа за чашечкой утреннего кофе и газетой, Аккерман не сразу заметил появление нового постояльца. Высокий темноволосый юноша стоял в метрах двух от него, держа в руках небольшую дорожную сумку и зонтик-трость причудливого салатового цвета. Сам он, казалось бы, был слишком невозмутим на фоне нервозно стоящей рядом женщины, заполняющей какие-то бланки.       «Мама», — мимолётно отметил Леви, возвращаясь к чтению статьи по садоводству.       Спустя несколько минут на соседнее рядом с ним кресло присели, и он вновь оторвался от чтения:       — Здравствуйте. Я Эрен Йегер. Приятно познакомиться, — юноша, улыбаясь, протянул Леви руку, ожидая ответного жеста. Но Аккерман лишь хмыкнул, вновь упираясь взглядом в газету. Почему-то присутствие этого Эрена Йегера не раздражало его, а напротив: от него приятно пахло яблочным парфюмом с добавлением жасмина и базилика. Леви любил подобные ароматы, считая их не слишком приторными и достаточно ненавязчивыми, чтобы просто разбавлять окружающие естественными ароматы чем-то свежим и отвлекающим.       С тех пор они стали часто пересекаться, начиная с завтрака в столовой хосписа и заканчивая прогулками по прилежащему парку. Не сразу, но между ними стали происходить беседы, обсуждения, споры. Он не хотел себе признаваться, но за год томительного пребывания в этом месте он успел соскучиться по чему-то отвлекающему и бодрящему, коим стали прогулки с Эреном Йегером. Ему было всего двадцать три года, душа и тело так и цвели, пахли юностью и жаждой жизни — это не могло не вдохнуть эту самую жизнь в других обитателей хосписа. Все они, и каждый по отдельности, понимали свою незавидную судьбу, но отчего-то уныние покидало их, когда в поле зрения появлялся мальчишка с лазурными глазами и солнечной улыбкой.       Но не всё так радостно и просто было: являясь пациентом, а не просто приходящим душевным спокойствием постояльцев, Эрен и сам начал угасать. Всего за полгода Йегер превратился в тень самого себя: осунулся, потускнел, в глазах больше не было мальчишеского задора, но появилась какая-то не по годам взрослая мудрость, которую в его возрасте иметь — просто преступление. Он всё так же пытался быть поддержкой для других, но никак не мог себя спасти от надвигающегося исхода. Раз в неделю-две на его глазах выносили очередной мешок с телом, который неизбежно доставлялся в морг ближайшей больницы. Комната тщательно готовилась к поступлению нового пациента, и все, погоревав с минуту, снова возвращались к своим занятиям и обсуждениям тем насущных.       Леви не желал мириться с этим: он упорно делал вид, что не замечает нависшую над ним густую тень, ждущую, когда настанет его черёд. Он сражался с болезнью, как только мог, строя планы на будущее, употребляя только «когда» и никогда «если». В его жизни всё было куда сложнее и запутаннее, чем он мог себе позволить сказать.       — На самом деле, мне страшно, — после долгого молчания сказал Йегер. Солнце уже совсем зашло за горизонт, уступая место растущему месяцу и звёздам. Уличные фонари лишь отчасти могли осветить берег, но даже так Аккерману удалось разглядеть на лице юноши то, чего не видел прежде. По правде говоря, все в этом хосписе давно смирились со своей участью. Они, как и Эрен, наслаждались своими последними месяцами, днями в компании приятных людей, не имея ни забот, ни хлопот. Но почему-то именно от Йегера веяло тем самым огоньком смиренной надежды, когда выбора другого уже нет. Леви и сам находился в том же положении, но его надежда яркая, противоборствующая, не приемлющая компромисса или иных условий. Он выйдет победителем в этой борьбе и никак иначе. А Эрен… Это просто Эрен. — Мне страшно оттого, что я забываю дни, проведённые вне стен этого хосписа. Я не помню, как выглядят мои друзья, хотя они навещают меня каждые выходные. Не помню родителей и старшего брата. Не помню школу, одноклассников, колледж. Я ведь и рисовал когда-то, но уже год даже карандаш в руки не брал: они трясутся из-за таблеток и постоянной химии. Мне сложно убедить себя в том, что это конец, и я бегу от всего этого так далеко, как только могу. Но я не могу выйти за пределы территории, и море моё единственное утешение. Это свобода, которой у меня никогда не было и которой не будет уже никогда. Мне ужасно страшно это осознавать. Свобода…       По щекам юноши покатились обжигающие слёзы. Леви молча наблюдал за этим излиянием души, позволяя себе лишь в ободряющем жесте положить руку на плечо мальчишки. Между ними мало было общего, но они были похожи в своём стремлении стать свободными. Он слушал и слышал, был рядом, поддерживал. В тот редкий миг, когда им обоим нужна была надежда, она была с ними в лёгком мерцании луны. Они держались друг за друга, прижимали как только могли, боясь утонуть в захлестнувших эмоциях. Каждый из них скорбел и каждый радовался, что долгожданная свобода достанется им раньше, чем всем остальным. И этот момент, как клеймо, отобразился на их душах, оставаясь как напоминание о молчаливом обещании достичь желаемого.       Утром, когда погода была спокойной, а солнце всё таким же ярким, море встретило Леви приветливыми волнами и тёплым бризом, окутывающим его приятным морским коконом. Он улыбался, щурясь и поднимая лицо кверху, всматриваясь в голубую гладь небосвода. Кружившая над головой стая чаек пела свою замысловатую песню, дети, бегающие неподалёку, смеялись, и впервые в душе Аккерман чувствовал смиренное спокойствие и гармонию. Он всё помнил, всё ощущал и про себя повторял, что во что бы то ни стало выполнит свою часть уговора, когда наступит его время. А пока, стоя по щиколотку в воде и наслаждаясь чудесным летним днём, он мысленно прощался с уходящей юной жизнью, чью душу всё-таки забрало море.