За два часа до

Выходные прошли приятным образом, но школу никто не отменял. Хотя некоторые ребята и задерживали свои взгляды на моей шее, украшенной квадратным пластырем (в доме Стацких других, видимо, не водится), но никто не сказал мне и слова. Я даже не пытался угадать, что они там себе думали. Лишь Роб с Глебом довольно громко и очевидно наигранно делали вид, что увлечённо обсуждают меня. Хотели задеть. Зря я парился: для этих двоих наша недодружба никогда не имела значения. Так зачем в таком случае она была нужна мне и почему имела право беспокоить? Старания парней проходили даром. Я слушал их, с большим удовольствием пропуская мимо ушей каждое слово. Я узнал о себе много интересного: не прошло и недели, а мой новый психованный дружок уже пытался меня убить, слышал, как весело, должно быть, провёл предыдущую ночь с кем-то, слышал, что провёл её всё с тем же психованным дружком. Много чего слышал. В конце концов мне стало даже смешно. Я часто страдал из-за собственной совести, но проблем с самооценкой никогда не имел. Я сдавался в лапы ненасытной вины, разрешал ей теразть меня, делал это сам, но никогда не позволял чужим словам иметь над собой такое же влияние. Слова. Как много они могут значить. Если адекватный человек в адекватном состоянии преследует адекватные цели, то к нему стоит прислушиваться. Больше я не видел никого, чьи речи полезно было бы засовывать себе в голову. Она и так всегда забита — там просто нет места лишнему говну. На свете существует большое количество тварин, которые придумают всё что угодно, выплюнут любую желчь, лишь бы она возымела эффект над кем-то. Их слова никогда не несут в себе правды. Они всегда являют собой чистой воды вымыслы, а значит созданны искуственно, идут не от искреннего сердца, а от гнилого насоса, качающего не кровь, а болотную жижу, в которое эти недолюди сами его и превратили. Такие слова всегда фальшивы, а вера в абсолютную ложь не имеет никакого смысла. Пускай базарят, пускай шепчутся и ещё больше отравляют свои пустые сердца, пока чернота не заполнит их полностью, и они не захлебнуться в своём же дерьме. Как я мог с ними общаться раньше? Алгебра, две физкультуры, история, физика. И вот. Наконец-то. Столовая. Старшеклассников, видать, здесь не любили и поэтому на столы им накрывали только после пятого урока. Для каждой параллели предназначался отдельный ряд сдвинутых вместе столов в столовой, но никому не было дела, где на самом деле сидит конкретный ученик. Вот и я, даже не замечая картонок (недавно бывших едиными и составлявших упаковку от чокопаек, но сейчас без сожалений разрезанных) с номерами и буквами классов, уселся за ближний к окну стол, чтобы чувствовать спиной присутствие солнца и иметь возможность поразвлечь себя наблюдением за всей столовской суетой. По моим ленивым расчётам, оказаться я должен был за столом десятого «В», то бишь, класса Зака. Но самого Стацкого было не видать. Что ж, может я и ошибся. Быстро согласившись с поражением, мозг переключился на более приятный процесс — еду. Но его тут же переубедили. Совсем рядом, буквально в нескольких табуретах от меня, приземлились за стол два парня. Мои догадки тут же оправдались, когда я стал невольным слушателем диалога, явно начавшегося ещё задолго до момента, когда их слова достигли моих ушей. — …и сколько уже времени прошло? — с усмешкой спросил первый, вызволяя только что купленную сосиску в тесте из целофанового пакета. — Целая неделя, дохуя держится! — ответил ему второй насмешливо похвальным тоном. — Ни чё, пару дней — и сольётся, — жуя, уверял первый. — Как там его великосветская фамилия? — он вознёс руку в воздух, показывая жестом утончённость. — Какая, блять? — мозг этого переварил единственное слово «фамилия», а потому выдал такой же односложный ответ. — Стацкий, — опана. Вы на кого это тут собрались? — Хуяцкий, — прекратил воображать тот, что был чуть поумнее. — Спорим, завтра чуму или холеру подхватит. Или чем там болели буржуи и дворяне в прошлые века? — а нет, ладно, оба ебанаты. Первый выёбываться любит, ничего более. — Я ебу? Раком яичек, блять. Оба заржали, да так отвратно, аж уши в трубочки свернулись. «Какие скверные. Какие противные, грязные, гнилые» — подумал я, а пальцы часто застучали по столу, движимые всё прибывающим негодованием, которое некуда было деть. Внутри стало настолько мерзко, что отвращение полезло наружу: лицо самовольно скривилось. Я отвернулся, прикрыл рот ладонью, словно меня тошнило, и нахмурился. Почему вокруг так много отбросов? Куда не гляну, всюду уродливые душонки, гадкие слова, мёртвые мозги и залитые дёгтем сердца. Они засирали левого человека. Зак был им никем! Абсолютно! Почему? Почему сейчас? Что он успел им сделать? Или так было всегда? Быть может, я никогда не обращал внимания на никчёмности, шедшие в его адрес, как, собственно, делал всегда и со всеми отходами, льющимися из мусорных ртов. Это из-за того, что его фамилия была мне не знакома ранее? Или из-за того, что тогда он сам для меня ничего не значил? Я бы точно проигнорировал, если разговор шёл обо мне. Пускай пиздят, пока языки не отвалятся. Но, сука, эти выблядки говорили про Зака. Про Зака, мать вашу! Про невероятного человека. Про настоящего человека. Да ради них, да ради всех вас, люди, он по собственной воле оставался на своей стороне баррикады, был одинок в стенах школы каждый божий день. Да ради вас всех…! На такой же эффект были направлены когда-то шутки про матерей: вызвать гнев. Никто не издевался надо мной, но я чувствовал злость каждой клеточкой тела. В тоже время я ощущал себя ребёнком, над которым таким тупым образом возымели влияние. Людям моего возраста следовало быть умнее, не вестись, но чуть ли не врождённое чувство справедливости требовало заткнуть их пасти в сторону достойного человека. Теперь я окончательно понял Ярика. Я отвлёкся от их диалога, уйдя в беспокойные мысли. Но какая-то громкая грубость нагрела все восемдесят процентов воды в моём организме до ста градусов, и я вскипел: — Да сколько можно?! Вы заткнётесь уже когда-нибудь? — сквозь крепко сомкнутые зубы прошипел я. Парни тут же притихли и удивлённо уставились в мою стороны. — Ты ещё чё за хер? — Тот, кому вы мешаете есть своим пиздежом, — я с отвращением выговаривал каждое слово, прожигая глазами их наглые физиономии. — Подожди-ка, это же хер, что теперь за Заком таскается, — неожиданно откуда-то вспомнил меня первый. — А, его новый дружок, что ли? — просиял второй. — Бегаешь за ним, как шлюха, — обратился он уже ко мне с уродской улыбкой. Понятно, я им не понравился, а значит стал их новой мишенью для плевков. И вот надо мне это сейчас было? Героем решил заделаться? Лучше б промолчал, всё равно таких уже не исправить. — Обсуждайте, лейте, жрите дерьмо у толчка. Здесь же заткнитесь и дайте нормальным людям нормально поесть, — я не обзывал их, просто попросил. Спокойно. На сколько это было возможно. — У-у-у, да он тоже такой же. И у этого рак яичек. Снова ржач. — А что это у тебя на шейке? Засос? Ржач. Как же меня всё в них раздражало. Но я держался. Нет, ни за что на свете не опущусь до такого низа. Их низа. Я ведь выше. Я умнее. Я человечнее. — Не, это синяк. Дома бьют. Бедненький. Отец пьёт, мамка — шлюха, сын научился. Ржач. — У инвалида тоже с отцом что-то. Хуй знает. — Да Хуяцкие все больные. Я слышал, папаша в психушке работает. И он такой же, — парень начал кривляться, парадируя больных на голову людей. Клоун. Урод. Мразь. Гнида. Стоп. Хватит. Остановись! — Инвалиды только со шлюхами и общаются. Да, пёс? Или это он так тебя отделал? Не выдержав, я резко встал. Табурет с грохотом отодвинулся, проскребя пол металлическими ножками. — Что, обиделся, мальчик? Только не плачь, ладно? А то мамочку растроишь. Я молчал. Молчал и в упор смотрел в глаза уроду. Смотрел и представлял, как выколю сначала один, потом второй. Как из дыр потечёт жидкость. Чёрная жидкость с отвратительным смрадом — вся сущность жалкого человечка. В нём килограммы, нет, тонны гнили, разложившегося дерьма. Вот бы проткнуть этот уже наполненный до краёв сосуд и позволить волне излиться наружу. Может, тогда он придёт в себя? Может, это поможет сосуду стать человеком? — Да брось. И сразу драться? Тебе что не нравится с нами общаться? — он выпячил нижнюю губу, изображая обиду. — Мило же. Смотри: нам весело. Брось это! Острое детям не игрушка! Я запоздало заметил, что крепко сжимаю вилку в правой руке. Рис с тарелки рассыпался по столу. Видать, схватил я её не глядя. Но когда? Когда успел? Я совершенно не помнил, чтобы двигался в принципе. Помню только глубокое чувство призрения, прожигающие грудь подобно кислоте. Но не стоило мне отвлекаться. Пара секунд размышлений, переключённое внимание на рассыпавшийся рис, и меня уже схватили за волосы. Парень задрал мою голову чуть выше, приблизился. Пока я отвлёкся на боль, из расслабленной ладони исчезла вилка. — Ну что, пёсик, теперь ты без зубов, — злорадно прошипел мне в лицо парень. — Хочешь драться? Давай. Но без игрушек. Так большие мальчики не делают. Только маленькие шлюшки и ссыкуны в штанишки. Ржач. — Ты же хочешь доказать, что ты не такой. Хочешь показать папочке, что ты крутой, чтобы он не стал уходить за хлебом? Я представил, как протыкаю его живот. Но вилки у меня больше не было. Может даже и слава богу. — Богдан, свали, — послышался знакомый голос. Он прозвучал откуда-то спереди, но одно уродище закрывало мне весь обзор. — И ты с ними? — спросил второй, что всё это время стоял в сторонке, но явно наслаждался представлением. — Не дай боже, — бросил вкнинившийся. — К большому, блять, сожалению, мы с вами теперь одноклассники, и если по чьей-то вине на следующий урок заявится администрация, то пиздец всем. Ну а лично вы итак на учёте, — он им куда-то указал, и подонок, цеплявшийся за меня маслеными пальцами, посмотрел в сторону. Я оглянулся вместе с ним и понял, что за нами наблюдает практичести вся столовка. «Зря ты влез, до их мозгов не достучаться. Их просто нет» — подумал я, уже готовясь искупать уши в новой порции отврата, но, к большому удивлению, этот самый Богдан отпустил меня и отошёл на шаг. Видать, последняя извилина всё-таки ещё где-то пульсировала. Вероятнее всего в заднице. Теперь мне представилась возможность увидеть своего помошничка. Ну спасибо тебе… Влад? Нежданчик. Богдан, уходя, сыпанул ещё парочку любезностей, но я уже не слушал его: всё внимание мгновенно переключил на себя тот, рука помощи которого несколько суток назад чуть меня не прикончила. Я недоверчиво пилил его глазами ещё какое-то время, пока сам парень провожал взглядом уходящих поносословцев. Очевидно, он ждал, пока я первым начну диалог. Я не торопился. — Хер ли пялишься? — буркнул Влад, когда две ходячие причины потянуть время скрылись в толпе. — У меня есть пара вопросов, — ответил я машинально скрестив руки на груди. Где-то слышал, что этот жест выдаëт беспокойство человека и желание защититься от неприятного фактора окружающей среды. Оставалось лишь надеяться, что Влад не верит в подобное. Уж кого-кого, а мнением о себе этого придурка пренебрегать было не лучшей идеей. — У меня тоже, — ещё один неожиданно явившийся очень удачно влился в наш еле завязавший диалог. Зак возник в поле зрения, вынырнув из неоткуда. Он сунул руки в карманы школьных брюк, из-за чего рубашка чуть задралась и несколько небрежными складками легла на его запястья. Кажется, на одном из манжетов пуговица была растёгнута. — Что здесь произошло? — То, что было ожидаемо, — съязвил Влад. — Скажи своему дружку, что он должен научиться держать язык при себе. — А ты — руки, — холодно отозвался Стацкий, помрачнев. Влад угрюмо взглянул на него, но промолчал. — Зачем явился? — продолжал Зак недоброжелательным тоном. — Извиниться. Мы удивлëнно повскидывали брови. — Вы сами всë придумали; больно мне надо убивать кого-то, — он старался говорить как можно небрежнее, словно бы это не имело для него ни малейшего значения. Но в интонации прослеживалась скребущая горечь. — Признаю и не стыжусь, что руки чесались хорошенько вмазать одному болтливому придурку, — пробубнил он в негодовании. — но, бля, остальное — не по моей вине, — парень уставился на нас из-под нахмуренных бровей, ожидая реакции. — То есть? Хочешь сказать, что тело с мозгом не в ладах? Животный инстинкт? Зов предков? Не заливай херню! — взвился Зак. Не помню, когда в последний раз видел реальное раздражение Стацкого. Его взгляд сейчас пронизывал насквозь, видел каждую клеточку тела и ниточку одежды сквозь слегка сощуренные веки. Губы впитали презрение, брови сведены, плечи напряжены, но спина пряма и подбородок едва заметно приподнят. Фига его Влад вывел. А всё из-за чего? Пара слов? Нет, тут явно было что-то посерьёзней. Неужели дело во мне, а не в провинившемся? Сейчас Стацкий являл свету ещё одну сторону своей натуры — властную. Она присутствовала при нëм всегда, но обычно лишь участвовала в создании образа статного, знающего себе цену человека. Сейчас же Зак позволил этой частичке характера выказать себя в полной мере. И всë же фамилия парня на все сто ему подходила. Как он был прекрасен в тот момент. Я поймал неожиданную мысль и благодаря этому сумел вернуться в реальность. Да, признаю, всë чаще я стал примечать детали во внешности, одежде, движениях, словах и мимике Зака. Но никогда прежде не давал им личной оценки. «Прекрасен»? Серьёзно? Продолжить размышления я не успел: Влад поднял руку, вывернув еë ребром к нам. — Эта хуйня вылезла не по моей воле, — сквозь зубы выдавил он из себя. — Я бросился к Янну, хотел ударить кулаком в челюсть, но внезапная боль сбила всю мою координацию, отвлекла, и я попал по шее. Вот этим, блять, дерьмом, — казалось, ещё немного, и он заскрежетал бы зубами от напряжения. Я слышал Влада, но не уверен, что слушал. Кисть его руки выглядела просто ужасно. Ни малейшего намëка на стекло не осталось. Вместо него вдоль всего ребра красовался уродливый шрам, во все стороны от которого отходили порезы разной глубины, ссадины. В некоторых местах кожу и вовсе словно вырвали кусками. Мизинец был исполосован и лишился половинки ногтя. — Еба… — выдохнул я, не имея понятия, закончил Влад или ещё нет. Всë-таки я его не слушал. — Понятия не имел, как избавиться от него — пришлось разбить, — ответил он на мой шок. — Ты чë рукой об стену фигачил? — опешил Зак. И, получив в ответ молчание, продолжил ещё более шокированно. — Совсем придурошный?! — А что мне было делать, а? Оно прочное, как…не знаю даже что! — Инструменты типа молотка для тупых придуманы? — отчитывал он его, словно ребёнка. — Хоть замотал бы чем-нибудь — увидят же, — наконец смягчился Стацкий. — Да похуй, — бросил Влад, но руку в карман толстовки всë же спрятал. Повисло молчание. До меня не сразу дошло, что парень только что извинился передо мной, хоть и довольно скомкано. Он понял и почувствовал вину, а это намного больше, чем вымученные слова ради приличия. Влад не хотел убивать. Я понял это ещё когда увидел его пустейший взгляд после нашей пятничной стычки. Потому совсем и не злился. Всего мгновение и парню пришлось испытать самый жестокий страх, который может представить себе человек: страх забрать чью-то жизнь. В своë время нечто подобное коснулось и меня, поэтому я прекрасно понимал, насколько сильно лëд сковывает сердце в такие моменты. Но в итоге оказалось, что я не убийца. В отличие от Влада. Если так подумать, в его жизни воплотился самый главный ужас моей: навредить дорогому существу. Он прикончил свою девушку. Своими руками. Несчастный человек. Мне стало так жаль парня, что прямо на глазах растворилась вся его спесь, все выкидоны, резкость, жестокость. Сейчас я видел перед собой лишь раненого в самое сердце мальчишку, не нашедшего лучшего способа борьбы с пожирающими чувствами, кроме как возвращать в мир ту черноту, которую он из него получил. — И ты прости, — лишь сказал я, когда всë моë нутро кричало о необходимости произнести намного большее. — Всë, что я наговорил тогда, — сплошная ложь. Он посмотрел на меня, как на ненормального, что заставило улыбнуться. — Ты не хотел нас слушать, собирался уйти, — напомнил я. — Пришлось хоть как-то привлечь твоë внимание. — Уëбок! — стиснул зубы Влад. — Спокойно, — твëрдо сказал Зак, но сам даже не дëрнулся: понимал, что черту наш бесёнок больше не переступит. — Что ж, раз мы теперь друзья… — хлопнул я в ладоши, слишком широко улыбаясь, дабы никто не мог подумать, что искренне. — У тебя есть планы на сегодняшний вечер? — А фиг ли такая спешка? — Узнаешь, — туманно бросил Стацкий. — Как я понимаю, выбора у меня нет. — Быстро схватываешь. Тогда решено: после школы шуруем к Заку, — я посмотрел на Стацкого, принял согласный кивок и скомандовал всем расшарашиваться по кабинетам: до урока оставалось три минуты. Переступив порог класса и подойдя к своей парте (третьей на втором ряду), я тут же заметил неладное: мой стул был задвинут. Сам такой ерундой я никогда не страдал и сразу после звонка вылетал в коридор, часто даже забывая прикрыть тетрадь. Ну это если говорить о подряд идущих уроках в одном и том же кабинете. Я выдвинул стул: к сидушке было приклеено две жвачки. Дешёвый трюк. До урока тем временем оставалось чуть больше минуты, а зачинщиков в классе не наблюдалось, что ещё раз доказывало их виновность. На краю учительского стола я приметил стопку двойных листочков с уже проверенным входным контролем, который мы писали на предыдущем уроке. Все «наши» уже давно выучили, что лежать они могли так только в том случае, когда какому-нибудь доброму человеку следовало бы раздать их по классу. В этот раз добровольцев не нашлось. Зато родилась одна идея. Я быстро нашарил в общей куче уже привычно троешные работы Роба с Глебом и прямо ими же и очистил свой стул, вернув каждому из парней по одному труду их старательных челюстей. Закрыл листочки, прижал друг к другу, заставляя страницы склеиться, и сунул в середину стопки. Раздавать всё это дело тоже пришлось мне, дабы не вызвать подозрений, а заодно и избежать лишних свидетелей. Я справился только с половиной, когда прозвенел звонок и в класс начали стекаться ученики, предпочитавшие проводить перемены активнее тех, кто всё это время неотрывно пялился в смартфоны. Мои дорогие приятели очевидно опаздывали, ведь даже учительница — довольно полная женщина — уже успела доковылять до кабинета и начать урок, а этих двоих всё ещё не было. Но вот, когда число уже подписано, а новая тема начата, раздался стук в дверь. Не дожидаясь разрешения и не извиняясь за опоздание, Роб с Глебом влетели в класс и с порога устремили любопытные глазёнки в сторону моей персоны. Парни заговорчески переглянулись, Глеб быстро шепнул что-то своему компаньёну. Оба заржали. Я же смотрел на них совершенно спокойным взглядом и даже наклонил голову на бок, как обычно делаю, если не понимаю, о чём идёт речь или что от меня хотят окружающие. Подобная реакция вызвала ещё больший ажиотаж, и заговорщики чуть ли не вприпрыжку проследовали на свои законные места на пятой парте первого ряда. Эта двоица решила, что я до сих пор ещё ничего не заметил. «Зря они принимают меня за идиота» — только успела пролететь мысль, как сзади слева послышалась приглушённая, но яростная ругань, а сразу после — возмущённые перешёптывания. Внутри меня всё ликовало. Сам же я остался непоколебим, даже не повернув головы в их сторону. Напротив: наклонившись вперёд и оперевшись локтями о парту, я направил всё внимание на доску, старательно делая вид, что заинтересован в уроке, и мне абсолютно фиолетово на шум, доносящийся откуда-то сбоку. Всю алгебру я только и слышал что одну бесформленную возню. В течение следующего и посовместительству последнего на сегодня урока в меня прилетали скомканные бумажки. Историю я не любил, а потому с большой охотой подбирал все патроны, читал насмешки и угрозы, после чего со спокойной душой переворачивал и рисовал всякую чушь на обратной стороне. По окончании уроков мы встретились на крыльце. Влад пришëл первым и с видом тотального нежелания ждал нас. Но он всë же пришёл, а значит шансы были. Десять минут дороги тянулись в тишине, но болтать друг с другом никто и не хотел. Подъезд. Этаж. Ключи. Входная дверь. Свет в коридоре. Дядя Саша. — Всë больше новых лиц видит эта квартира, — поприветствовал он нас. — Я так полагаю, Владик? — мужчина по обыкновению протянул руку гостю. Уголок губ парня дрогнул, но он как можно более непринужденно уточнил: — Влад, — и сухо ответил на рукопожатие. Дядя Саша коротко кивнул и обратился уже ко всем троим: — Вы так быстро помирились? — Небольшие недопонимания не имеют права требовать большого количества времени, — просто объяснил Зак, после чего в двух словах рассказал Владу, что и где находится у них в квартире. Спустя пятнадцать минут все собрались за кухонным столом и задëрнули шторы. Мы со Стацким уселись посередине, напротив друг друга, чтобы переговариваться было удобнее. Влад предпочëл место с краю, у двери, на что мы не стали никак реагировать. Факт того, что он просто пришёл и сидел сейчас с нами, был важнее всех мелочей. Как всегда заботливый дядя Саша неожиданно постучался в стену рядом с нами, спросив разрешения на шевеление штор. А когда получил его, отодвинул занавески и поставил на стол узорчатую вазочку из синего стекла, доверху наполненную разномастными конфетами. Пока мы с интересом разглядывали угощения, выискивая что-нибудь для себя, перед каждым возникло по кружке чая с ароматом земляники. На наши благодарности мужчина добродушно улыбнулся и вышел из гостиной, дабы больше не мешать. — А теперь приступим к делу, — сказал Зак, отпив из кружки. — Сейчас у нас есть большущая проблема, которую вчетвером решить будет очень сложно, — он бросил взгляд в сторону, на Влада, не повернув при этом головы. — А от меня чего ты хочешь? — наконец-то понял тот, что все ждали его. — Я хочу, чтобы ты нам помог. Четвёртым будет наш друг. Я вас познакомлю позже. — Помог? С чего бы это? — усмехнулся Влад, скрестив руки на груди и вальяжно раскинувшись на стуле. Он смеялся над нами, не воспринимая всерьëз. — А с того, что ты перед нами очень виноват, — Зак развернулся, усевшись боком к столу и закинув локоть на спинку стула. — И чтобы успокоить свою совесть (если она, конечно, вообще у тебя есть), ты ДОЛЖЕН нам помочь, — Стацкий принял вид строгий и надменный, говорил голосом властным и холодным. Его серьëзные изумрудные глаза отражали огни ламп, висящих над нашими головами, из-за чего, казалось, горели стройным огоньком. Я проморгался и отцепил взгляд от парня, заставив себя переключиться на вазочку с конфетами. Повисла тишина. Зак с Владом игрались с инструментами, взаимно высверливая друг в друге дырочки, пока второй не сдался и, громко цокнув, не закатил глаза. — Что ты от меня хочешь? — повторил он вопрос, вложив в него уже совершенно иной смысл. — Вот и отлично. Ты же в курсе про маньяка, шастающего по городу? Наша задача — обезвредить его, — вот так сходу сообщил Стацкий. Глаза Влада вылезли на лоб. — С какого хуя нам-то этим заниматься?! Ты чë совсем больной? Так сдохнуть хочется? — Ты знаешь про проклятие Янна, а значит должен понимать, почему именно мы. Или настолько тупой? — Это ты тупой, раз хочешь, чтобы четыре подростка бегали за серийным убийцей. Влад был прав, я мог согласиться с ним. Но не Зак. — А разве твоя жизнь теперь имеет смысл? — совершенно спокойно вдруг выдал Стацкий. Я с ужасом взглянул на него, но быстро уловил истинный смысл фразы. Его вопрос звучал без надменности, холода или эгоистичной власти, с какой распоряжаются жизнями простых людей те, кто считает себя выше них. Слова выражали печаль. Печаль утраты и…понимание? Зак его понимал? Либо он был до ужаса проницательным, либо… — Блять, — глухо выругался Влад. — Это всë вот эта хуйня виновата, — прошипел он сквозь зубы, подняв изувеченную ладонь. Она подрагивала от гнева. — Если бы не эта блядская параша…- парень имел ввиду проклятие, а не сам осколок. Он стиснул зубы ещё сильнее и впился ногтями в недавний порез. — она была бы жива, — Влад вскочил с места. — Да, сука, ты чертовски прав! Пускай ваш мужик прережеть меня уже к чëртовой матери! Жизнь! Да нахуя она мне теперь?! — он широко жестикулировал, злобно тыкал пальцем себе в грудь. Парень опрокинул стул, яростно дëрнул занавеску, сорвав с нескольких бегунков, быстрыми шагами направился к дивану и с чувством плюхнулся на него, взявшись за голову белыми от напряжения пальцами. — Ты это уж слишком жëстко, — тихо сказал я Заку. — Да я и сам вижу. Не думал, что он так резко отреагирует. Единственный плюс в том, что Влад теперь наш, — заключил он, вставая с места. Парень подошëл к спинке дивана и сунул руки в карманы домашних штанов. — Ты знаешь боль утраты, ты знаешь силу вины, — говорили он Владу в затылок, уверенный, что его слышат и слушают. — И ты никому бы не пожелал подобного. А теперь представь, как паршиво родным тех, кого так жестоко убивает какой-то мужик, не имеющий никакого права решать, жить завтра человеку или умереть, — он выждал паузу. — Признай, жизнь снова обрела бы смысл, если твою девушку кто-нибудь спас тогда. — Не смей, — Влад резко развернулся и рассëк рукой воздух, пытаясь дотянуться до Зака. Тот мгновенно дëрнулся назад. — о ней говорить! Они так и застыли. Я не видел лица Зака, но предположил, что сейчас оно могло выражать либо стеклянный холод, либо напряжëнность, подчëркнутую нахмуренными бровями. Влад тут же осознал свою ошибку, быстро стушевался и собрал руки возле себя. На этот раз стекла не было, но он понял, что мы ему больше не доверяем. — Ждите здесь, я кое-что принесу, — заместо любых коментариев сказал Зак и удалился. Было очевидно, что его слова возымели нужный эффект, а значит, можно было переходить к действиям. Сидеть без дела в полной тишине я не хотел, а потому взял стул, приставил к стене и залез на него, немериваясь прицепить занавеску обратно ко всем бегункам. Как только взобрался, то почувствовал головокружение. Ну всë, старость не радость, не стоило так резко вставать. Пришлось застыть в ожидании, пока темнота покинет глаза, и я смогу снова видеть занавеску. Но этого всë не происходило. Становилось только хуже, и равновесие начало потихоньку покидать мои ноги. «Сейчас бы только со стула не ëбнуться» — подумал я, стараясь как можно аккуратнее с него слезть. Стулья у Стацких были афигенными, оббитыми приятной бархатной тканью, но мой мне показался уж слишком мягким, словно кубик из бассейна. Не без помощи стены я присел на карачки, и, когда пол, по оценке моей затуманенной головы, был достаточно близко, шагнул в неизвестность, уже не различия ничего перед собой. Но ламинат оказался столь же мягок и провалился под ногами, не оставляя мне выбора, кроме как шлëптнуться на него лицом. Кажись, я что-то задел со стола, ведь через секунду после моего падения совсем рядом громко разбилось стекло. Звук оглушил, отправив меня в далëкое плавание. Перед глазами всë ещё стояла тьма, но я отчëтливо слышал детские голоса. — Мила, звонила твоя мама, — послышался ещё один, ласковый женский где-то неподалёку. — Она сказала, что не сможет тебя забрать сегодня. — открываю глаза: маленькие красные босоножки с клубничинами на носах. Белые высокие гольфы с рюшками, подол светло-голубого платьица, утыканного семенами-зонтиками одуванчика. Поднимаю голову с туфелек и вижу улыбающуюся мне тëтеньку. Откуда-то я знаю еë имя. — Ты же большая девочка? Сможешь дойти до дома сама? — она гладит меня по голове, и я понимаю, что мои волосы заплетены в косичку. — Да, Светлана Викторовна, — отвечаю я ей, беру сумочку — опять же в виде клубники — и выхожу на улицу из подобия раздевалки. — До свидания. — Мама просила тебя быть осторожной, когда переходишь дорогу. Пока, Мила, приходи завтра, мы с Валентиной Николаевной будем ждать, — всë таким же ласковым голосом говорит она мне вслед, на что я молча машу ей рукой, а после прощаюсь с несколькими девочками моего возраста. Лера, Поля, Саша. «Кто из них умрëт?» — пробивается моя настоящая мысль, с треском руша витающую кругом идиллию. Вокруг одни дети, неужели у того уëбка поднимется рука на ребëнка? Нет, не факт, что сегодня произойдëт смерть по его вине. Женщина говорила про дорогу. Может, это подсказка? Может, всë же несчастный случай? Может, сегодня виноват будет водитель, а не маньяк? Тогда спасти чью-то жизнь станет намного проще. Осталось лишь… Стоп, а где все ребята? Только что были рядом, а теперь я иду в полном одиночестве. Заметив это, я попытался оглянуться, но тело не слушалось. Неудивительно, оно же не моë. В таком случае решил сосредоточиться на слухе. Тишина. Лишь мои шаги скрашивали молчание безлюдной улицы. Слева дорога — машин не было. В голову начали закрадываться тревожные мысли. Девчонка же в это время беззаботно летала в облаках, думая о недавно подаренной кукле, о том, как она сейчас придëт домой и будет играть с ней. Как после ужина съест купленное ей за хорошую учëбу мороженое, смотря по телевизору мультфильм про фею Динь Динь. Словно наблюдая со стороны за чужими мыслями, я невольно окунулся в ностальгию по детству, когда твоя голова была забита игрушками, мультиками и угощениями. Когда не нужно было так сильно париться из-за учëбы, когда не было никаких комплексов, никаких проблем. Когда не было проклятия, не было нескончаемых смертей, постоянных мук совести, ссор с родными, блять! Будь я в своëм теле в тот момент, определëнно разбил бы что-нибудь из-за растущего чувства горечи и обиды внутри. Но маленькие ножки продолжали нести мои беспокойные мысли вперëд, то и дело прыгая по красным клеточкам и минуя синие, ведь синий — это холодный лëд, а красный — тëплое солнышко. Но вот плиткам суждено было закончиться, а мне — свернуть на протоптанную дорожку, сокращавшую путь до соседнего двора. Маленькие глазки уже успели заметить муровьиную тропинку, маленькие ручки — подобрать красивый камушек в коллекцию, а ножки — почти дойти до парковки. Но вот кто-то дëрнул меня за запястье. Камень тут же выпал из ладони, покатившись по земле. От испуга хотелось закричать, но на рот легла тяжëлая и грубая ладонь. Тело начало активное сопротивление. Но сил ребëнка явно не хватало. — Тише, малышка. Скоро всë закончится, — прошептал на ухо низкий мужской голос с неприятной хрипцой. Меня затрясло. Собственные мысли перемешались с ужасом ребёнка. Из их потопа я сумел выловить обрывки о матери, еë страшных рассказах о незнакомцам на улице, об Аркадии Паровозове, об отце, который всегда отгонял от дочки дворовых собак. Она, кажется, ждала спасения. Но ему не суждено было прийти. В следующую секунду в области живота вспыхнула ужаснейшая боль. Попытки истошного крика превратились в глухое мычание, двор — в потëкшую картинку. От боли стало сложно дышать, голова закружилась, начало клонить в сон. Ноги ослабли, и размякшее тело рухнуло, подобно безвольному мешку, на землю. Глаза без сил закрылись. Перед тем, как потерять этот мир, я почувствовал, что мужчина отрезал косичку — частицу уже бездыханного тела. Я распахнул глаза. Полнейшая тишина. Ни звука. Я словно оглох. Веки оставались открытыми, но я ничего не видел. Далëкая мысль напомнила зажать рану на животе, чтобы не потерять слишком много крови. Я перевернулся на бок и упал вниз, не почувствовав ни боли, ни поверхности. Кто-то тут же подскочил, коснулся меня. Возродившийся страх заставил дëрнуться, быстро поползти назад и…упереться в стену. Размытая фигура смогла приблизиться. Я закрылся руками, но их тут же отвела в сторону превосходящая сила. Удар по лицу. Я закашлялся, и только сейчас понял, что всë это время не дышал. Изнутри наружу поползло что-то отвратительное, казалось, ещё немного и выйдет через рот. — Вот к чему такая спешка, — сумел уловить я чей-то голос. — Пиздец. Это и есть то самое? — второй звучал иначе. Знакомые голоса. Знакомое ощущение. Знакомые лëгкие постукивания по щекам. — Зак? — тихо спросил мой сиплый голос. Но я не был уверен, что действительно сейчас что-то сказал. Мир всë ещё находился в искажении и тумане, практически не позволяя мне отдавать отчëт своим действиям. — Да, это я. Вот Влад. Ты нас видишь? Меня услышали, а значит я всë же смог изречь звуки. Меня даже поняли. Хорошо. Всё хорошо. Я жив, я в безопасности, на меня никто не нападал. Дрожащей ладонью я прикрыл рот, с колотящимся внутри ужасом вспоминая собственную смерть. Уже не от лёгкого холодка, а от конкретного мороза меня всего передёрнуло в мимолётной судороге, ноги прижались к груди, спина впечаталась в стену. Тело свернулось в комок, словно я был напуганным ребёнком, изо всех сил старающимся стать меньше, незаметнее. — Ребят, прикол: меня только что убили, — сказал я, криво скосив губу в попытке улыбнуться. Моё непослушное тело подняли с пола и дотащили до дивана. Наверняка с него-то я и скатился, пребывая в афиге от произошедшего. Нет, скорее увиденного. Мысли путались, мечась от видения к реальности и пока не до конца понимая, что и в каком ключе толковать. Когда глаза вновь обрели возможность ясно видеть, передо мной возникло два нахмуренных лица. Единственной разницой между ними было то, что Зак, в отличие от Влада, всё понял, а вот второй явно не догонял, какого лешего здесь вообще происходит. Потерянность на его физиономии показалась мне настолько забавной, что смешок сам прорвался сквозь слипшиеся сухие губы. Подобная перемена дала зелёный свет началу разговора. — Что ты видел? — перешёл сразу к делу Зак. На сей раз отойти от шока получилось быстрее. Вероятно, потому что лицезреть кровавые расправы, ужасающие своей жестокостью, мне не пришлось. Единственное, я не понимал, как работает одна очень интересная функция проклятия, определяющая, от чьего лица я должен буду смотреть хронометраж событий. В те разы моё сознание загоралось в голове убийцы, в этот — жертвы. Скорее всего, существовала какая-то закономерность, принимающая во внимание все тонкости и вполне справедливо определяющая, чью роль мне следует сыграть на репетиции происшествия. Чтобы эта драма непременно была поставлена спустя два часа после генерального прогона. Я рассказал вкратце об увиденном и поинтересовался о времени. Услышав от Зака (Влад всё ещё прибывал в ступоре), что на часах сейчас чуть больше четырёх, высказал своë предположение: раз мужчина выбрал столь раннее время (шесть вечера), не боясь обломаться, значит продумал всё заранее. — Он планирует каждае своё убийство. Неудивительно: в таких делах необходимо быть ужасно осторожным, — продолжил мою мысль Стацкий. — Перехватить ребёнка в безлюдном месте, когда тот останется абсолютно один, а значит быть в курсе, что именно сегодня родители не смогут забрать её с кружка и отвести домой. Знать, какой дорóгой она пойдёт, знать, что за ней не увяжутся другие дети. Знать, что поблизости не будет никого. Знать, что никто не увидит, не услышит, не поможет, — парень стоял напротив меня, потирая подбородок, но смотря мимо всего, что находилось в квартире. — Каждое убийство следует за предыдущим не впритык, а с разницей по времени примерно в неделю. — Несколько суток он готовится и узнаёт необходимую информацию, — дошло до меня, к чему клонил Стацкий. Тот кивнул. — И на кой левому мужику нужно было так париться из-за какой-то соплячки? — подал голос вернувшийся в мир Влад. — Не левому, — уверенно заявил Зак, обратив на себя недоумённые взгляды присутствующих. — Объясню позже, сейчас не до этого. Нужно идти. Сможешь? — обратился он ко мне. Я без колебаний спрыгнул с дивана, выделил пару секунд на прощупывание поверхности под ногами, кивнул и устремился к выходу. Ребята — следом. Накинув ветровку поверх школьной футболки, я выскочил на лестничную площадку, краем уха ухватив голос дяди Саши, которого вытащила из кабинета возня в коридоре. Он что-то говорил парням, но у меня не было времени даже на ожидание лифта, не то что на лишние разговоры. Я думал, думал, думал, пока бежал вниз по лестнице. Бетонные степуньки мелькали под ногами с такой скоростью, что пару раз ступни даже соскользнули с них, и я чуть не проехался на заднице до самой двери. На улице получилось оказаться довольно быстро, и даже не верилось, что спускался аж с шестого этажа. Я напряг память: в голове по-новой вспыхнули всё те же картины. Детское учереждение, раздевалка, заставленная маленькими скамеечками и шкафчиками с наклейками в виде животных, дорожка, по бокам которой тянулись цветы, обведённые пластиковым зелёным заборчиком, поворот во дворы, пролегающий между высоким старым дубом и низким балконом одной из квартир пятиэтажного дома. Всё как всегда. Давно выученная схема, ещё ни разу не спасщая ни единой жизни. Но наша новая попытка обещала стать исключением, реальным шансом, ведь я узнал увиденное место. Мои бесцельные скитания по городу на протяжении недели оказались не таким уж и бесполезным времяпрепровождением. Благодаря им я успел обойти весь ближайщий район и отхватить как минимум по половине от двух дальних. Оставалось только построить точный маршрут, и маленькой девочке удастся воплотить в жизнь свои планы на этот вечер. Пока я стоял у подъезда и размышлял, парни успели догнать меня. Оба молчали, ожидая приказаний: Зак с участием, Влад с недоверием. Я быстро напомнил им очертания местности, нас интересующей. Обратил внимание на забор вдоль дороги, детскую лазалку в виде замка во дворе, которую успел ухватить глазами за секунду до трагедии, исполинский дуб рядом с пятиэтажкой. Я сообщил им, что узнал это место, после чего Зак заметно приободрился. Но было одно огромное, значительное «НО». Я не помнил, как туда пройти. Да, ноги таскали меня по всем дорогам, по всем подобиям дорог и даже по бездорожью города. В области нашего же района мною были исследованы чуть ли не все закоулки, подворотни, углы и мрачные улочки, на которые в жизни я не свернул бы, будь в здравом уме. Но в те дни мне просто хотелось потеряться. Заблудиться, исчезнуть. Хотелось, чтобы никто и ничто меня не нашло. А потому ни дорогу туда, ни путь обратно я даже не пытался запомнить — просто шёл, куда взбредёт направить послушное тело моей удручённой голове. Это ли люди называют забвением? Довольно многозначное слово, быть может, отчасти правда в этом есть. — Я могу только задать направление, точного маршрута не помню, — сразу предупредил я, как только парни двинулись по моей указке. — Это уже хоть что-то, — ответил Зак в мою поддержку, но я был уверен, что он ожидал большего. Я же был там. Я! Ни Зак, ни Влад, которым оставалось только верить мне наслово, а я, чёрт возьми! Неужели было так сложно запомнить дорогу? Неужели нельзя было осмысленнее смотреть по сторонам, класть в копилочку памяти хотя бы силуэты, которые так помогли бы нам сейчас? Вот я дурак, эгоист. Ходил туда-сюда, лишь бы потешить себя, лишь бы свалить от проблем, лишь бы потратить ненужное время. А если бы я додумался, если хотя бы попытался подумать о ком-то, кроме себя, если бы делал заметки, фотографировал, примечал безлюдные улицы, если бы… И тут внезапно (чего со мной никогда ещё не происходило) поток в голове остановился. После очередного «если бы» не последовало абсолютно ничего. Его место занял голос. Не мой, а одного очень хорошего человека. Быть может, потому что он был хорошим, я и решил прислушаться. «Нет смысла париться из-за того, что уже произошло. Нет смысла грызть себя за то, что уже не исправить. Важно понять ошибку, а дальше думать лишь о том, как её исправить и больше не допустить» — говорил он спокойно и доброжелательно. Позволив чужим словам и чужому мнению проникнуть в мою голову, погулять там, я мельком взглянул на Зака, словно он сам повторил только что сказанную когда-то речь, а не мой мозг, вкрай задолбавшись, решил поискать для себя успокоение в воспоминаниях. Быть может, я не говорю на все сто, но, быть может, Стацкий был прав. Быть может, там и вины моей не было, быть может, я действительно нуждался в нескольких деньках без мыслей о проклятии, без лишней работы для мозга. Быть может. Тем временем мы достигли главного проспекта, с него я всегда и начинал свои скитания, случайным образом выбирая направление дальнейшего пути. Что-то убеждало меня в необходимости двигаться в сторону Набережной, будто на одной из прогулок в моей голове родилась слабенькая нейронная связь, сцепив вместе образы реки и того огромного дуба, а плюсом к этому ещё и припомнилась сказка Пушкина про кота, русалочку и золотые цепи. Интересная штука — человеческий мозг. Подобные случаи люди обычно называют интуицией, зрительной памятью, шестым чувствой. Без разницы. Главное, чтобы сработало. С этими мыслями я свернул в сторону реки, отбросив последние колебания, ведь иных подсказок сейчас у нас просто не было. Железнодорожные пути, мост, простор водной глади, сильный ветер; я чувствовал, что мы двигались в верном направлении. На самой Набережной пришлось искать памятник двум товарищам — художнику и моряку, чьих имен я не удосужился запомнить ни тогда, ни сейчас. От него отходило аж три плиточных дорожки, ведущие в разные стороны. Я ходил по всем в своё время. Тут мы и встали. — Не помню, куда дальше, — признался я, горько нахмурившись. — Сосредоточься, попробуй вспомнить, — по-наставнически сказал Зак, подойдя ближе. Влад молча рассматривал памятник. — Будь это так легко, мы бы сейчас здесь не торчали! — меня взбесило его требование, будто я за секунду сумею ему тут что-то придумать! Всё тело итак чуть ли не трясло от напряжения, так тут ещё и этот со своими «сосредоточься», «попробуй вспомнить». Самый умный нашёлся? — Я не об этом. — А о чём же? Я и без тебя знаю, что должен делать. Не мешай, тогда соображу быстрее. — Так, Янн, успокойся. Просто послушай меня. Минуту, окей? Потом замолчу, — быстро проговорил Стацкий, выставив перед собой руки в просьбе притормозить. Я качнул подбородком, призывая его к действиям. — Ну короче. Не знаю, как у тебя, но моё проклятие имеет одну интересную фишку. Я долго наблюдал и теперь почти уверен, что кроме основного действия у метки есть дополнительные плюшки, — вот тут даже Влад, до этого незаметно гревший уши, повернул голову в нашу сторону. — Как я понял, оно должно быть тесно связано с основным действием, не должно нарушать направленности метки и…короче, трудно объяснить. Лучше на примере: когда я волнуюсь, мой слух становится острее. Во-первых, суть проклятия, то есть, в моём случае, связь с эмоциями, не нарушена, а во-вторых, эта доп-способность всё также распространяется только на меня, оправдывая форму метки. Я вот что хочу сказать: есть шанс, небольшой, но он есть, что ты, подобно мне, обладаешь ещё чем-то, помимо основы твоего проклятия. А потому сосредоточься и попытайся вспомнить. Если у твоей метки и есть допы, то они должны иметь прямую связь с памятью. В это верилось с трудом, но ведь не зря же существовало понятие «второго дыхания», и не зря же в фильмах именно в момент сильного напряжения у героев рождались гениальные идеи и появлялись новые силы для продолжения пути. Отчаянно, подобно мечтательному ребёнку, пытаясь уверить себя во всём этом, я подошёл к первой попавшейся скамейке, не глядя опустился на неё и вперил взгляд в асфальт. Мои глаза с особым усердием терранизировали бетон, словно пытаясь разбить серые плитки на молекулы. В это время в голове с бешенной скоростью проносились сотни картин, которые мне пришлось видеть за последнее время. Раздолбанное школьное крыльцо, ослепляющий столб света, кровь на лобовом стекле, забор Центра, кусты шиповника, шоколадный торт, два брата, игровые автоматы, осколки стекла, «пункт обмена», ролики, оборванные занавески — воспоминания, яркие и до ужаса чёткие, мелькали одно за другим с такой скоростью, что, будь они материальны, сшибли бы нас с ног порывом ветра. Я находился словно в самом центре торнадо, висел в толще воздуха и с совершенно ясным сознанием лицезрел проносящиеся мимо картины. Из вне больше не доносилось ни звука. Я не был уверен, направлены ли мои глаза всё в ту же точку, ведь образы унесли меня далеко за черту нашего города. И тут в спектре всех событий передо мной возник уже знакомый памятник. Одна мимолётная мысль о нём — и череда кадров тут же остановилась. Ещё секунда, и я словно вошёл в картину, снова оказался в дне, когда в очередной раз пришёл на Набережную. Подсознание отдалённо подсказывало, что всё сейчас происходящее — ещё одно действие проклятия, о котором и говорил Зак. Тут же родилось огромное количество вопросов: как это работает, что вокруг меня, почему Стацкий не рассказал обо всём раньше, как я вообще вошёл в это состояние и как из него выйти. Но сейчас они были не столь важны, а потому я сосредоточился на хронометраже, разворачивавшемся прямо передо мной. Давно знакомая позиция наблюдателя, но в этот раз с привычной высоты моего роста. Я медленно шёл вперёд, вяло переставляя ноги. Мои собственные мысли, сложно сказать какой давности, по-новой возникали в голове и, объединяясь со знакомыми пейзажами, вызывали череду вспышек дежавю. Те дни были не самым приятным временем в моей жизни, а потому я изо всех сил старался не обращать внимания на собственный голос, звучавший в стенках черепной коробки тогда и, как следствие, сейчас тоже. Благо постоянные повороты и неожиданные смены маршрута занимали всё моё внимание. Но это оказался не тот день: ни дуба, ни хотя бы краешка пластмассового заборчика я так и не увидел. Когда «прошлый» Янн направился домой и уже вышел обратно на Набережную, мысль в настоящем «это не то» возымела всё тот же эффект, на этот раз «выключив» воспоминание. Зная теперь основы системы, в которую я попал, просмотреть ещё несколько прогулок труда не составило. И вот из-за угла незнакомого мне дома показались знакомые окрестности. Но только я шагнул в направлении старого дуба, как картинка рассеялась, будто разбившись в дребезги об острые камни. Я открыл глаза. — Опа, очухался, — сказал Зак, смотря на меня впритык. Его лицо находилось на неприлично близком расстоянии, что тут же вызвало вопросы. Спустя секунду, когда ко мне вернулось мышечное чувство, позволяющее ощущать положение тела в пространстве, я понял, что нахожусь на земле, на руках у Стацкого. — Сорян, что потревожил, но иначе ты бы свалился на асфальт и разбил лицо, — сказал он, заметив моё замешательство, а после помог подняться. — Ну как всё прошло? Что видел в своём трансе? — Трансе? — В нём самом. Ты как сел на скамью, так больше и не двигался с места. Даже не моргал, жуть! — после его слов я обратил внимание на своё мокрое лицо: пока я находился в отключке, глаза увлажняли себя слезами, понятно. — Ну хотя бы дышал, — описав, как всё это выглядело снаружи, парень принялся ждать рассказа о том, что я видел внутри. Ну я и рассказал. Непонятное место позволил себе назвать некой главной комнатой, череду картин — слайд-шоу воспоминаний, а выбор и просмотр определённого события сравнил с моими обычными видениями и переселением в сознания людей с единственной оговоркой о том, что в этот раз моё перемещение произошло в прошлое, а не в будущее. После, вспохватившись о времени, узнал, что у нас осталось жалких семнадцать минут, а потому скомандовал парням шевелить ногами. Но когда мы преодолели одну треть пути, моё зрение резко помутилось, а голова закружилась, да так, что казалось, будто кто-то палируют мозг шлифмашинкой изнутри черепной коробки. Это не было похоже на проклятие. Резь в голове отвлекала, а вращать глазами становилось всё больнее. Решив разобраться со всем этим дерьмом позже, я продолжил движение. Но спустя немного времени новая болевая вспышка заставила приложить руку к голове, замедлиться, а после и вовсе остановиться, оперевшись на первое попавшееся дерево. — Подождите немного, — сказал я, прикладывая тыльную сторону ладони ко лбу в попытках охладить черепушку. — Ты это чего? — спросил Зак. Я проигнорироваал вопрос. Тогда парень встал напротив и поднял мою голову, взявшись за подбородок. — Янн, у тебя кровоизлияние в глазных яблоках, — серьёзно сказал он, разглядывая мои глаза. — Да плевать, — отмахнулся я. — Сейчас бы девчонку спасти, а после и с этим разберёмся, — слова неприятно отдались в висках, заставив поморщиться. Я отвёл руку Стацкого от своего лица и пошёл дальше, смотря на всё вокруг сквозь красноватую дымку. С резью в голове бежать стало сложнее, но она постепенно стихала и в конце концов совсем прошла, чему я был несказанно рад. Что произошло с моим телом оставалось вопросом, одним из десятка, на которые необходимо будет ответить, когда мы вернëмся. Но не сейчас. Время нещадно поджимало, и на последних минутах никто из нас троих уже почти не мог дышать. Но вот я увидел знакомый заборчик, выглядывавший из-за угла дома. Увидел и голубое платьице, неспешно движущееся вдоль дороги. Я хотел прибавить скорости, но уставшее тело отказалось подчиняться, словно говорило «будь благодарен, что вообще ещё на ногах стоишь». Обратно поедем на автобусе или даже на такси: мы выдохлись. Но сейчас нужно добежать. Приложить последние силы для последнего рывка. Девочка уже зашла за угол, наклонилась к земле за камушком. Нет, стой, подожди ещё чуть-чуть. Минуту, нет, двадцать секунд. Прошу! Малышка успела скрыться из виду, когда я был уже готов перепрыгнуть заборчик и устремиться на другую сторону дороги. Как вдруг кто-то резко дёрнул меня за руку, и я на всём ходу полетел на землю. Знакомые ощущения, но убийца был дальше, за углом другого дома, не здесь. Я оказался прав: моё тело подхватили не шершавые и грубые ладони взрослого мужчины, а мягкие, но холодные пальцы Зака. Парень помог мне восстановить равновесие и спешно затащил за угол дома, мимо которого я только что промчался. Но стоп. Что он делает? Наша цель дальше, на той стороне дороги. Тот псих сейчас убьёт дитя, и мы не сможем ничем ей помочь. — Какого хера ты делаешь?! — возмутился я, пытаясь вырваться из хватки парня. — Мы опоздали, Янн. Она зашла за поворот, нам будет опасно туда соваться, — безжизненным голосом сказал он. — Нет, не опоздали! Если ты меня сейчас отпустишь, мы успеем спасти её! — кричал я, не веря в происходящее. Не веря, что Стацкий мне мешает. — Да пойми же ты: сунешься туда — и ты труп! Янн, блять! — выругался Зак, когда я совершил почти удачную попытку побега. Нельзя сейчас отступать. Мы прошли такой путь, так много сделали, чтобы найти нужное место. Стоим сейчас в жалких пятнадцати-двадцати метрах от спасения невинного человека. Маленького ребёнка! Девочки, у которой впереди может быть грандиозное будущее, прекрасная жизнь, счастливые годы, десятилетия, если она переживёт сегодняшний вечер. Я не прекращал вырываться: бил Зака по рукам, как мог отпихивал от себя, толкал, не думая ни о чём, кроме единственной цели. — Прости, Янн, — сказал Стацкий, после чего одной рукой обвил моё тело, прижав спиной к себе, а второй закрыл рот. Или он держал так крепко, или сказалась моя усталость, но пощевелить руками я был не в силах. Стоять так нам долго не пришлось. Как только из-за угла дома напротив показалась тёмная, незнакомая фигура, Зак сделал шаг в сторону, тем самым скрывшись за рядом стоящим зданием. Всем стало очевидно, что только что произошло практически на наших глазах. Так близко, и так далеко одновременно. И лежит сейчас тело маленькой девочки под высоким дубом, и валяется возле него оброненный ею камушек. Беспомощные слёзы потекли из моих глаз — ещё сильнее расплылось всё вокруг. Капли пробегали по щекам и останавливались, достигая ладони Зака. Парень убрал руку с моего лица за ненадобностью. Он поместил её поверх второй и уткнулся лбом в мою макушку. — Мы снова не успели, — чуть слышно сказал Стацкий, тяжело вздохнул и ещё сильнее стиснул моё тело, словно боясь, что я свалюсь на землю. Его ладони по своей температуре больше напоминали конечности мертвеца. Я хотел накричать на Зака, обвинить в упущенной возможности, может, даже ударить, но не стал. Было видно, что и ему сейчас тяжело. Кто знает, может даже сильнее, чем мне, ведь Стацкому пришлось сделать сложный выбор, в то время пока я бездумно шёл напролом. Мы оба были правы и оба ошибались. Я мог успеть, а мог и умереть. Что нам делать теперь? Вызвать полицию? Позвать на помощь? Тогда станет ясно, что мы находились поблизости во время убийства, а значит являемся свидетелями — мужчина явно захочет избавиться от нас, когда посмотрит новости. Подходить к бездыханной крошке — идея не лучше, а потому единственным вариантом было отправиться домой. Я молча ухватился за руки Зака и отцепил их от себя, шагнул вперёд. Только сейчас я вспомнил ещё про одного компаньона нашей вылазки: Влад стоял чуть дальше по стене здания с лицом, не выражавшим ничего. Может быть, попялясь на него ещё немного, я бы и смог понять, что он тогда чувствовал, но ни желания, ни сил на это не осталось. Я равнодушно отвёл от парня глаза и побрёл в обратном направлении. До дома Зака мы доехали на автобусе. Всю дорогу я бездумно смотрел в окно на мелькавшие за ним картины. Единственной связной мыслью оказалось бессмысленное сравнение их с чередой событий, которую предоставило мне проклятие. Быстро обозвав эту находку тупой, я больше ни о чëм не размышлял. Парни тоже молчали. За время поездки от них я услышал лишь единичное бренчание таблеток в баночке, замечание Влада: «Нашëл время, чтоб имунитет укреплять» и исчерпывающие «Отвали» Зака. Дома нас встретил дядя Саша. Он внимательно осмотрел наши лица, понял, в чëм дело, и ушëл, не сказав ни слова. И слава богу: в тот момент я не хотел абсолютно ничего слышать и слушать. Да даже чувствовать что-либо уже сил не было. Редкие вспышки злости на Зака быстро гасли, а тяжесть неудачи так въелась в сердце, что уже не ощущалась отдельно от него. В общем и целом я был пуст во всех отношениях нематериального. Молчали мы долго. Находится втроëм в гостиной оказалось невыносимо. Я сидел за столом, без сил положив на него голову. В какой-то момент из глаз начали течь слëзы, будто и не были мне подвластны. В какой, я не заметил. Зак сидел на высоком стуле за барной стойкой, уперев лоб в кулак и с мрачным видом пялясь в столешню. Влад выбрал для себя диван. Но вскоре, не выдержав, вскочил с него и быстро подошëл поближе к нам. — Мы тут собрались, чтобы слëзы лить? — с упрëком сказал он. — Завали, а? — вяло ответил ему Зак, даже не повернувшись. — Завалить? Мне? Да я тут единственный, кто собирается хоть что-то делать. Ты хотел, чтобы я помог? Пожалуйста, помогаю! — развëл он руками. — Да девчонка. Да умерла. Да грустно, но поплакали и хватит. Наши сопли еë трупу не помогут! — так небрежно бросал он ужасные слова, чем вывел Стацкого из себя. — То есть тебе вообще еë не жаль? — ошеломлëнным голосом спросил парень. Его лицо выражало печаль и разочарование. — Жаль, не жаль — человек мëртв, и на этом всë. Девчушке уже глубоко плевать, что думают на этот счëт двое сентиментальных подростка и один бесчувственный урод! Ты же именно так сейчас хочешь меня назвать, я прав? — Я тебя понял, Владик, — Зак слез со стула более спокойно, нежели его вспыльчивый гость, но по одному только обращению парня становилось понятно, что котелок закипает и у него. Последнее, что я хотел сейчас слышать, — это чью-то бесполезную ругань. А потому, последовав общему примеру, поднялся со своего места и вышел из гостиной. Дверь в спальню была закрыта, из кабинета через щель пробивался свет, а ванная и туалет — не самые лучшие места для уединения. Единственным доступным уголком для себя я нашëл комнату Зака. В семь с чем-то вечера сильно темно ещё не было, да даже если и было, свет я бы всë равно не включил. В четырëх стенах царила тишина, и лишь будильник мерно постукивал, высчитывая злосчастное время, которого вечно не хватало. Я подошëл к столу и резким движением сшиб с него навязчивую тикалку. Будильник отлетел, прокатился по покрывалу кровати и застрял между ней и стеной, что наполовину заглушило его звучание. Я сел на ковëр, придвинув к себе колени. Сейчас, казалось, вся комната разделяла моë настроение, ведь даже медведи на шкафу в полумраке выглядели угрюмо и тоскливо. Но смотреть по сторонам не хотелось также, как и что-либо слышать. Любая информация из вне была противна. Я опустил голову на колени в попытке деть куда-нибудь свои глаза. Но не успел мозг отключиться от этого мира, как в комнату кто-то вошëл. Тут даже гадать не надо, это был Зак. Всегда он появлялся, когда мне хотелось свалить куда подальше от всех и вся. Стацкий встал на пороге в ожидании, словно спрашивал, можно ли ему войти. Я посмотрел на него и отвернулся, мол, делай чë хочешь, мне по барабану. Парень бесшумно подошëл и опустился рядом, уперевшись спиной о кровать. «Ну и фиг ли ты тут уселся?» — мысленно спросил я, примерно представляя, что бы он ответил мне на это. Но Стацкий выкинул финт, который предугадать было невозможно. Он легонько коснулся губами моей макушки, а на моë тотальное непонимание ответил: — Моя мама иногда делает так. Обычно от неë хрен чего дождëшься, но когда я в заднице, этим она приводит меня в чувства, — он улыбнулся. В полутьме комнаты черты лица Стацкого казались мягче, а глаза ласковее, и на мгновение мне захотелось ответить парню тем же. Ни капли злости или отвращения не возникло во мне за такое наглое нарушение личных границ и неожиданные мысли. Этому человеку было можно. Ему всë прощалось. Я тогда подумал, что и мне тоже можно было бы многое простить. Подумал, что мы оба всего лишь люди, и каждый имеет право на просчёты. Я промолчал, никак не прокоментировав жест Зака. А он, как ни в чëм не бывало, сказал: — Ей уже нельзя было помочь, и даже не думай со мной спорить, — я снова молчал. — Если тебе плевать на себя, то подумай хотя бы о нас. Что бы мы делали, если тебя убили? А я ведь…да неважно, в принципе. Не злись на меня, ладно? И давай больше без необдуманных действий, — он дождался пока я кивну. — Вот и славно. Зак приобнял меня, заставив положить голову на своё плечо. Он больше ничего не сказал, сидел молча и неподвижно, давая мне время. Я мог чувствовать, как плавно поднимается во время вдоха и также опускается при выдохе его тело. Своими всегда холодными пальцами Стацкий аккуратно водил по моей руке, от плеча до локтя, заставляя мурашки пробегать волнами после каждого прикосновения. Сам парень был тёплым, а от его футболки приятно пахло стиральным порошком с сиренью. Повисшее молчание не было напряжённым, наоборот, оно создавало атмосферу комфорта и доверия. Скорбь хоть и не ушла, но отступила на несколько шагов назад, и у меня получилось расслабиться и успокоиться. Веки умиротворённо сомкнулись. Никогда и нигде я ещё не встречал такого человека. Такого, чтобы от одного воспоминания о нём, от одной мысли, что вы друг для друга что-то значите, становилось тепло до ужаса. Этот придурок только что сделал то, с чем я бьюсь уже долгое время. Без лишних слов, издёвок, упрёков, безбашенных эмоций и всего, что я так не люблю во многих людях, он избавил меня от самого себя, напомнил, что, чтобы не случилось вокруг, жизнь всё равно продолжается. Быть может, именно такой человек мне и был всегда нужен. Мы познакомились самым тупым образом. Я пошёл на ночёвку к человеку, провести время с которым в обычных условиях ни за что бы не согласился. Мы были знакомы день. Сутки, мать его! Но что-то заставило Зака решиться позвать практически левого парня к себе в дом, а меня — согласиться пойти к такому же. Но, знаете, я не жалуюсь. Меня даже можно оправдать: я был в отчаянии в тот момент. Может, как раз по этой причине действовал на эмоциях, или надежда, которую заронил во мне Стацкий, придала толчок к необдуманным решениям. Ну или я просто забил на то, что меня ждёт в каком-либо будущем, далёком ли, ближайшем. Тогда мне было абсолютно всё равно. Но что касается самого Зака? Почему он поверил мне? Неужели тоже находился в подобном положении? Если так подумать, Стацкий много чем делился со мной о себе и своей жизни, но редко когда дополнял рассказы чувственной составляющей. Я хорошо знал его биографию, но не самого Зака. Ну ничего, у нас есть ещё огромное количество времени. На этом я остановил поток мыслей и с головой отдался умиротворению.