Путь шевалье

      Он должен был оставить клинок у могилы.       Вся Драконья стража собралась в тот день у золотых холмов Санкр Тора. Личные телохранители последнего из Реманов сопровождали своего Императора в глубины священных катакомб; как диктовали законы долга, они остались рядом с саркофагом, когда гробницу опечатали. Другие оставили свои церемониальные мечи в Санкр Торе; они снимали свои золочёные перевязи, возлагали их у надгробия в крипте, как последний дар своему господину. Если бы только это могло оправдать их.       Советника Версидью-Шайе, объявившего себя Потентатом, не посмели назвать изменником в полный голос, хотя злые слухи пролетели по всем провинциям; Империя устала от восьмидесятилетней войны, и потому нашлись многие, кто говорил в его защиту, хотя бы и из желания поверить в невиновность ближайших подданных Императора. Реманские лоялисты скрывались в тенях больших городов и придорожных трактиров. Высокие лорды Сирода находили мертвых змей у порогов своих особняков; потом страже всё чаще стали попадаться тела цаэски.       Невиновность. Смешное слово.       По покатой крыше Храма Повелителя Облаков стучал долгий сиродский дождь. Глухо, едва слышно за грохотом ливня, прозвучал гонг; за дозорным, уступившим сторожевой пост следующей смене, остался извилистый мокрый след на вычищенных плитах пола. Завидев Вершу, молодой Страж отдал честь, как полагалось младшему рыцарю перед капитаном, — и ни разу не посмотрел ему в глаза.       Перевязь с церемониальной катаной жгла кожу сквозь золотую чешую. Вершу не оставил Санкр Тору ни одного подношения — даже сам день императорских похорон запомнился урывками, цветными пятнами; он помнил только этот долгий, такой мучительно долгий почётный караул в священной цитадели — от рассвета до рассвета, целые сутки их молчаливой, дерущей горло вины.       Последний наследник рода Реманов, Драконорождённый властитель Империи был мёртв.       Все дожди Сирода не смогли бы смыть их вину. Глупо было пытаться оплатить её мечами и шелковыми лентами наград, из торжественных ставших траурными; после того караула Вершу снимал с себя церемониальный доспех — как сдирают кожу с осуждённых. Потентат Версидью-Шайе повелел Драконьей страже продолжить службу: службу Империи, сказал он, в ожидании нового Драконорождённого наследника трона; поскольку Империя ослабела в войне и нуждается в защите.       Грандмастер Стражи вскрыл себе горло на следующем закате. Тот, кто занял его место, был более лоялен к новой власти: он отдал приказы, которых ждал от него Потентат, и не сделал ничего больше, словно отданные Санкр Тору катаны в самом деле были достаточной платой за свершённое преступление. С каждым днём дышать под крышей древнего Храма становилось трудней; оставаться здесь было невыносимо, но уйти означало предать последнее, что было вверено им Реманом. Церемониальный доспех жёг кожу. Каждый раз, когда Вершу брал в руки свою катану, она напоминала ему о мёртвом Императоре и о том, что он должен был умереть рядом с ним.       Все они должны были умереть рядом с ним. По нелепой случайности, по жестокому капризу богов они остались живы — Драконья стража, бессмертные защитники и вассалы Драконорождённого Императора; старые титулы душили их, как медленно затягивающаяся на горле петля.       Об ушедших говорили с презрением: дезертиры. Их никогда больше не видели, поскольку по имперским законам любому из дезертиров Драконьей стражи полагалась смертная казнь, и реманские лоялисты не были бы к ним добрей; иногда Вершу задумывался — сколько из них ушли потому, что даже казнь казалась им слишком щедрой милостью. Джунгли Сирода забирали и правых, и виноватых; если бы его жизни хватило, чтобы выплатить этот кровавый долг, он отдал бы её джунглям. Не надо свидетелей. Не нужно судей и палачей. Никто не вынес бы приговор страшнее, чем тот, что вынесли они сами себе.       Вторая Империя простояла ещё три века до тех пор, пока Мораг Тонг не вернулись за Версидью-Шайе, — и, надломившись, ещё столетие, пока чёрный дротик не оборвал бессмертие Савириен-Чорака.       Потом Империи не стало.       Много лет спустя Вершу и не вспомнил бы, когда ушёл из Храма. Кажется, была зима. В долгой золотой вечности, в вечнозелёных лесах Сирода трудно различать года и сезоны. Джунгли позвали его: он пришёл, оставив Страже начищенный до блеска доспех и награды за службу; в самом сердце нибенейских лесов забился под землю в одно из старых святилищ эльфов, спасаясь от наводнений и диких зверей. Молился всем Восьми богам, когда вспомнил, о чём их просить: желать смерти ситиситам-убийцам было бессмысленно; прощения, как и милости, он не заслужил; так о чём же?..       Он выбрался тогда из холодного айлейдского святилища на поверхность. Свернул кольца в глубочайшем поклоне, вскрыл лезвием ножа золотую кожу на ладонях и сложил их чашей, наблюдая, как медленно, капля за каплей, копится в них тёмная солёная влага.       Когда-то земля Сирода дала жизнь первому Драконорождённому, вспоминал Вершу. Когда-то золотые холмы Санкр Тора принесли человечеству величайшего из людей.       Он пролил кровь, что собрал в горсти, в мутную воду джунглей и прижал ладони к мшистой земле. Повторил имена богов и, восьмикратно, имена священной династии Сиродила. Пиявки и прочие мелкие твари поспешили на вкус его крови, но Вершу не обращал на них внимания: так джунгли сообщали, что слышат его.       Позволь мне быть рядом, когда придёт наследник престола людей, сказал Вершу голодной и жгучей земле. Позволь мне выплатить мой долг. Я бессмертен, и лишь Императору дана власть над моей жизнью; я дождусь его, сколько бы ни сменилось дождей, я отыщу его на какой угодно земле.       Впоследствии джунгли ответили ему лихорадкой, которую он перенёс легко только благодаря акавирской природе, и Вершу так и не сумел решить, было это добрым или скверным знаком.       Ему не было дороги в имперские города в родном змеином облике, и Вершу инициировал ритуал перерождения, как умел любой из рода цаэски. Старая шкура слезала долго; тело противилось непривычному образу, не желая придавать новую форму костям и растягивать на них кожу, до странного голую без золотой чешуи. Под кожей зарождались мышцы, такие же непривычные и ослабшие, ноющие от каждого неосторожного движения. Перед человеческими глазами мир предстал иным: холодным и чуждым, выкрашенным в десятки неизвестных прежде цветов, и каждый цвет в айлейдском святилище был ледяным на ощупь, пока Вершу не хватило наконец сил разжечь костёр. Даже от света такого маленького огня нещадно болели глаза, но Вершу смотрел и смотрел, не в силах отвести взгляда.       Амулет Королей был захоронен в Санкр Торе вместе с последним своим владельцем — Вершу жалел, что ни разу в жизни не сумел увидеть его как человек. Пламя Чим-Эль Адабал, наверное, сияло теплей и ярче любого другого пламени на всей смертной земле.       Он долго учился ходить на непослушных человеческих ногах, ничуть не похожих на гибкое полузмеиное тело; выбирался на поверхность, чтобы отыскать пищу — подманивая и убивая зверей магией, пока новый облик ещё не стал привычен. Пересекать затопленные водой джунгли стало трудней. Короткие человечьи ступни совсем не чувствовали землю. Люди учились ходьбе и бегу с самого детства, а он опоздал на многие десятилетия — новые знания давались с боем. В настоящем бою, неизбежно понимал Вершу, придётся полагаться на чары, пока он не научится двигаться как человеческий воин.       Старое имя больше не подходило ему. Он похоронил его в глубинах Сирода вместе со сброшенной шкурой цаэски — ту он сжёг на костре; Сирод забрал и то, и другое. Акавирский капитан Драконьей стражи Вершу ушёл в джунгли умирать. Вышел — он и сам не знал, кто.       Прошлое напоминало о себе только катаной у левого бедра и долгом, который было не выплатить за одну человеческую жизнь. Он оставил убежище в руинах айлейдского храма, и джунгли, и сам Сирод. Ушёл — от сердца Империи, мерно бьющегося сезонами дождей — в Хаммерфелл, учиться заново искусству меча; и затем — искать дальше.       Имена нарастали и отслаивались, как чешуя. Под именем Са-Коту он странствовал по землям редгардов, то там, то здесь задерживаясь на долгие годы — и покинул Хаммерфелл, вновь научившись доверять собственному клинку и телу. По предгорьям Драконьего хвоста с юга на север пришёл человек под именем Йорнгар, в одиночку покорил высоту Глотки Мира и, выслушав одному ему предназначенные слова в монастыре Хротгара, спустился к подножию ни с чем. Йорнгар исчез на горных перевалах Друадах, и к зелёным холмам Хай Рока вышел Ренальд — искать мудрости у наследников Диренни.       Дорога свела его с рыцарем одного из бесчисленных бретонских рыцарских орденов, что рождались и исчезали так же быстро, как самопровозглашённые бретонские королевства. Поиск, сказал ему молодой воин, — это миссия любого истинного рыцаря; отчего ты не носишь гербов своего короля?       Потому что мои враги легко отыщут меня по алому ромбу на плече, сказал бы Са-Коту; потому что мой король мёртв, ответил бы Йорнгар, а мёртвым не нужны гербы; Ренальд же попросил: расскажи мне о долге.       Он забрал с собой из западных королевств бретонское имя и что-то наподобие титула. «Шевалье» — так здесь называли рыцарей, странствующих в своём бесконечном поиске; Ренальд надеялся однажды стать достойным этого слова. Никакое другое больше не подходило ему всё равно.       Начиналось шестое столетие Второй Эры и второе столетие Междуцарствия. Он покинул Хай Рок, не отыскав ничего похожего на Драконорождённых.       Богатый лорд из Хаммерфелла, воспитанный на мудрости и дисциплине Певцов Меча, попался ему на глаза по пути в Сирод. Как и многие, тот направлялся в сердце Тамриэля для того, чтобы присвоить его себе, и Ренальд, попав ему в услужение, долго присматривался: должен ли он вскрыть чужаку горло одной счастливой ночью, прежде чем исчезнуть в джунглях? Должен ли пустить его в святая святых Империи?       Империи больше нет, говорил редгардский лорд, и в том — великое горе для всех земель, поскольку лишь единая власть удерживала в них порядок. Демоны разрушений правят каждой из старых провинций, ведь нет больше Императора, что мог бы своей волей объединить людей в клинок. Но кто-то должен прийти ему на смену, с Амулетом Королей или без него.       Иначе Междуцарствие будет длиться вечно, и Обещание Реманов рассыпется в прах, как старые, забытые за ненадобностью архивные манускрипты.       Глупо было сторожить скорлупки от давно разбитого яйца, и Ренальд согласился с ним; он довёл редгардского лорда до Нибенниона, много лет как потерявшего прежний королевский блеск — до самого Рубинового трона. Сирод позволил ему пробыть ровно год на этом троне, прежде чем джунгли забрали нового короля к себе: ядовитые лианы поймали и удушили его во время охоты. Сопровождавшие его слуги не вернулись. Сирод отдал только тело самого короля.       Следующим был северянин, когда-то обучившийся основам Голоса на Высоком Хротгаре. Не пожелав оставаться в стороне и глядеть, как рушится некогда величественный Тамриэль, он собирал в Скайриме свою небольшую армию, чтобы пройти с ней до Нибенниона.       Ренальд сопровождал его в северную столицу, где нордский воин заключал договоры с ярлами. Учил его — старой памяти Драконьей стражи, истории, которую переврали купленные хронисты и восторженные писаки; учил миру и порядку, который властвовал в Империи прежде — северяне славились дурным нравом, который было непросто сдержать, но Император не мог позволить себе необдуманных решений.       Ада’Сум Дир-Камаль обрушился на Тамриэль снежной лавиной из далёкого будущего. Первый удар пришёлся на Скайрим. Нордский воин не слушал ничьих советов, кроме собственного сердца: он остался защищать Виндхельм и погиб, когда город был взят войском камалей.       Затем пришёл коловианский завоеватель, что мечом и кровью проложил себе дорогу к Башне Белого Золота. Ему не под силу было смотреть, как падальщики с разных краёв Тамриэля терзают останки его страны, и он отогнал их прочь; обретя доверие нибенейских чародеев, он попросил их отыскать способ воззвать к самому Акатошу. Только с истинным Императором на троне, говорил он, Империя сумеет возродиться из пепла. И только Акатош, её покровитель, вправе судить состязателей за Рубиновый трон.       Нибенейские лорды исполнили его просьбу. Завоеватель исчез во время проведения ритуала воззвания, и никто никогда больше не слышал о нём на всей имперской земле.       Состязателей было так много, что Ренальд перестал запоминать их имена: те соскальзывали с губ, как вода, и стекали в тёмные глубины джунглей. Не было провинции, где не нашлось бы бросивших вызов кровавому Междуцарствию — смелых или отчаявшихся, гордых или завистливых; время испытало каждого и каждого забрало себе.       Вершу умер пять веков назад; рыцарь, беседовавший со случайным спутником о долге, — уже как три столетия. Шевалье Ренальд всё так же бродил по дорогам Тамриэля, и они были всё так же пусты.       Чуть позже, зимой восемьсот пятьдесят второго года, буря пришла под стены Хролдана.       Говорили, её голосом Кричал дракон.       Ренальд не нагнал её в северной Коловии и не успел по её следам в Западном Сироде; они встретились там, где всё началось — у старой цитадели Санкр Тора, у залитых кровью холмов. Ренальд уже носил инсигнию фолкритского короля Кулекайна, которому служил человек с драконьим голосом, а Хьялти — бретон, чужеземец с мешаной кровью — уже водил за собой войско в несколько сотен. Западный Сирод потрепал их, но проглотить бесследно, как прежних состязателей, не сумел.       Он был так молод, что Ренальд подумал: джунгли заберут его, стоит ему сделать пару шагов по нибенейским окраинам. На Рубиновый трон претендовали воины могущественней и правители опытней; Акатош испытывал людей благородней и мудрее, и не признал никого. Много лет назад Ренальд не стал бы и тратить время — исчез бы к рассвету, вернулся к своим скитаниям, ища того, кто сумеет оказаться достойным. Сейчас это, наверное, уже не имело значения.       В разговоре с ним Хьялти соврал ему в глаза дважды: о Голосе и о верности Кулекайну. Ренальд не знал, какой была правда на самом деле, просто за восемь веков выучился чуять ложь и читать её по лицам людей.       Потом Хьялти продал в рабство пленных, которые сдались его армии в бою у Санкр Тора — у светлых холмов Ремана и Алессии, где даже память была священна. Он выручил у работорговцев немало золота и собирался потратить его на поход в Нибенейскую долину: священная память не могла оплатить довольствие войску в несколько сотен солдат.       Потом он соврал Ренальду в третий раз.       Солнце клонилось к закату и скатывалось тёплой огненной рыжиной по стенам древней крепости: к Сироду неумолимо подступала весна. Ренальд опустился на землю у большого валуна неподалёку от прохода, ведущего в катакомбы и захоронения Императоров; прикрыл глаза, позволяя прозрачному теплу течь по векам. Много лет назад, наверное, ему стоило бы убить расхитителя священных гробниц ещё до того, как тот ступил бы под своды подземелий.       Бог людей учил их свободе, а свобода — надежде. Ренальд понимал, почему этот бог в конце концов оказался покойником, но яркое солнце над Санкр Тором грело так сладко, что хотелось забыть об этом хотя бы на мгновение. Много лет назад он поддался бы соблазну; восемь веков спустя он твёрдо знал, что надежда — это яд, от которого нет спасения даже тем, в чьих жилах течёт кровь цаэски, иначе от Драконьей стражи осталось бы больше одного случайного проходимца. Он словно проснулся от долгой спячки и не заметил, что времена, которым он присягал, давно окончились, и падальщики обглодали их кости уже дочиста.       Проклятие бессмертных. Парадокс выживших. Он отдал бы и вторую свою жизнь джунглям, если бы не вверил когда-то власть над ней Императору в нелепой старой клятве, которая давно уже потеряла прежнюю значимость — как и мертвецы, захороненные глубоко под землёй у его ног.       Ренальд положил ножны с катаной себе на колени: ждать предстояло долго. Вор должен был отыскать путь к гробнице Реманов и обратно, а та находилась на нижнем ярусе катакомб.       Небо над ними стекало на землю светлым драконьим золотом, отсчитывая последние дни Второй Эры.