только бы не видеть.

      из облегающего платья кожи Мизуки медленно достаёт свои лёгкие, в которых почти не осталось воздуха от волнения. за ними идёт сердце, пульсирующее с бешеной скоростью. без этого должно быть легче. как же он ошибался.       следующий день ужасен — Мизуки даже не смог встать с кровати. всё внутри падает вниз и снова поднимается по горкам тревоги. вся комната давит на него своей монотонной насмешкой, напоминая обо всём, что случилось вчера. слова одноклассников, голос Эны — всё смешивается в одну противную кашицу, отдавая кислотными цветами перед глазами. ты опять надел Мизуки! платье за¿ʁ ʎwǝҺоuчем? ¿wǝҺɐε       рука сама по себе тянется к комоду с таблетками, доставая оттуда последний блистер гипногена. нет, Акияма не ходил к врачу — этот препарат он нашёл у старшей сестры. обладает противосудорожным действием       это точно поможет. не будет осколочно-стеклянного голоса, не будет мерзкого, тошнотворного тремора рук, не будет едва гнущихся в коленях ног. этого всего не будет. как же 0н ошuб4лсR.       после пустой ночи медленно начинается рассвет. но розовые облака теперь вызывают лишь отвращение, ведь они так похожи на тряпьё, в которое обычно одет Мизуки. вместо завтрака — десять таблеток. пора выходить       но, увидев в окно идущих людей, Акияма чувствует, как горло сжимает хладнокровная асфиксия. я же достал лёгкие, так почему——       он не может показаться таким. он не может так просто выходить на улицу. он не может вести себя как обычно, словно бы ничего не произошло. Мизуки бежит в уборную, зажимая рот ладонью. склоняясь над унитазом, он видит, как изо рта льётся вся та ложь, которую он скрывал, и мерзость, которой он является. убого, как же это убого.       осколки слёз стекают по щекам прямо в отвратительное месиво вранья. судорожный кашель, за ним — больной, пропитанный сиропом отчаяния стон. в горле застряла колючая проволока правды, которую нельзя просто так сплюнуть и жить дальше. она царапает горло, а когда Мизуки пытается что-то сказать — сжимает шипами, давя голос и окрашивая его в красный цвет. теперь в желчи и воде мучительно распускаются цветы крови. такие бы подошли на мою могилу. насильно заставленные раскрыться, измученные засухами. они кричат в агонии, и им никогда не успокоится, даже после того, как они завянут.       когда желчь кончается, Мизуки поднимается на дрожащих ногах. никакой школы — он предпочтёт сгнить в стенах своей комнаты, только бы не видеть мира, который вовсе не изменился после такой горькой, с привкусом солодки правды.