Изменëнная неизменность

Аканэ любил рутину. Ему нравилось начинать день в одно и то же время, он даже мог проснуться минута в минуту без будильника. После пробуждения он завтракал. После (и только после!) завтрака он чистил зубы. После чистки зубов переодевался из растянутой футболки и пижамных шортов в повседневную одежду. Аканэ был довольно консервативным человеком в том плане, что не выносил перемен. Конечно, ему приходилось вносить в свои планы корректировки: учитывать работу школьной тайной (принудительную и основанную на шантаже со стороны Како и Мираи, кстати) и поиск новых способов креативно признаться Ао-чан в любви — но всë же ему по душе была предсказуемость. Впрочем, однажды некто, назвавшийся Юги Цукасой, обязан был внести смуту в привычный уклад жизни Аканэ. Да так сильно, что Аканэ даже пришлось участвовать в переписывании реальности. И теперь он жил в мире, где всë было совсем не тем, к чему он привык. Начать стоило бы с того, что школьных тайн, привычных Аканэ, он в Камомэ не встречал. Да, были мокке, но он ни разу не увидел остальную нечисть, к которой привык. Мицуба, этот плаксивый и своенравный сопляк, незаслуженно получивший место Третьего, теперь был живым парнем и даже другом Коу. Седьмой… вернее, Юги Аманэ, в этой временной шкале оказался бывшим руководителем клуба астрономии и учителем естествознания в средней Камомэ. Причëска у него не поменялась, но в остальном, судя по выцветшим фотографиям, он казался совсем другим человеком, нежели в привычном Аканэ мире. Чем-то походил на Цучигомори, честно говоря… Для полного сходства не хватало только хмурой мины на лице да проседи в чëлке. Аж в дрожь бросало. А Четвëртая, Сидзима Мэй, и вовсе была жива. Сделала выставку своих картин на школьном фестивале, ходила по коридорам. Уверенная в себе, со спокойной улыбкой. Она даже не выглядела больной. Ни разу. Учитывая, что Аканэ сталкивался раньше лишь с еë клоном (у которого даже цвет волос отличался), он признал Сидзиму в Сидзиме только когда увидел еë бэйджик и подпись на картинах. Было сложно поверить в то, что Како и Мираи смогли так кардинально поменять мир. Если бы Аканэ не был таким уставшим от всей этой сверхъестественной чуши, то непременно попытался бы узнать, как Седьмой и его ëрисиро были связаны с судьбами стольких людей. Но Аканэ устал и просто хотел домой. Поэтому он не собирался копаться в этом без особой нужды. Возвращаясь к изменениям, стоило отметить ещë одно. На взгляд Аканэ это самая значимая перемена из всех им замеченных. То, что напрочь выбило его из колеи, было связано с Ао-чан. Она и президент были помолвлены, причëм помолвлены давно. Казалось, что в этой реальности Аканэ ни разу не признавался подруге детства в любви, потому что она была очень сконфужена, когда он сделал это. По всей видимости, здесь они с Ао-чан в принципе не особо близко общались. Это почти заставляло Аканэ действовать и идти против своих обязанностей. Один из его самых больших страхов — то, что Тэру мог увести Ао-чан — сбывался у Аканэ на глазах. Он мог потерять еë. К тому же, она выглядела несчастной. Как Аканэ мог не почувствовать побуждение к борьбе с такой вопиющей несправедливостью? Конечно, никак! Но чувствовать желание бороться — это одно, а бороться на самом деле — совсем другое. Аканэ был консервативным трусом. Поэтому вместо попыток выйти из зоны комфорта ещë сильнее, чтобы (возможно) вернуться в привычную среду, он цеплялся за единственный оставшийся островок стабильности: его должность. Даже если нечисть и люди, к которым он привык, были другими, Аканэ всë ещë оставался хранителем настоящего. И от него всë ещë чего-то ожидали. Поэтому он в очередной раз проглотил протест, жужжащий на языке, и устремил свой потухший взгляд на картину этой, новой Сидзимы Мэй. Художницы, которую он привык видеть навсегда застывшей в прошлом и которая являлась ещë одним напоминанием о том, что Аканэ потерял в погоне первой тайны за всеобщим благом. И Аканэ не мог жаловаться, если это всеобщее благо действительно было достигнуто. Даже если он хотел вернуть свою Ао-чан, своих коллег и свой мир.