Птенчик Его Величества

I

      Эхо шагов улетает под высокие сводчатые потолки тронного зала. Юноша старается шагать бесшумно, едва переступая, но они всё равно его оглушают. Сердце не бьётся: трепыхается слабо, по-птичьи, готовое унестись прочь и разбиться в осколки, под этим самым потолком. Сегодня здесь слишком шумно, слишком ярко и непривычно многолюдно. Хотя другие, с ним в этом не согласятся и скажут, что всё ровно как и всегда.              Зал такой большой, а он в нём такой маленький, даже со своим ростом. Юноша впервые задумывается о том, что ему, по-большому счёту, нет здесь места — он ведь явно недотягивает по рангу. На него большинство коситсях муро, хотя он не отстаёт от них по красоте кофтана. Он для них чужак, но они всё равно смотрят.       Странно, сегодня хочется быть заметным. Но и исчезнуть, тоже, хочется. Он вообще сегодня странный. Будто сам не свой.              Не свой. Больше чем обычно.              Гул прекращается, ноги ступают на самую кромку ковра. Он всё ближе, теперь не сбежать.              Почему сегодня так хочется сбежать? Он ведь честный человек, честнее многих собравшихся. Им всегда довольны, уж кому, а ему чужой гнев не грозит.              Представать перед Их Величеством всегда волнительно, но сегодня, как-то по-особенному невыносимо, тянуще-страшно и жгуче-необходимо. Сегодня он готов ползти вдоль холодной стены и прятаться за чужими спинами: скрываться, сколько это будет возможно, хоть ноги и тянут в центр зала. Прямо к подножью трона, туда, где все увидят, где, кажется, каждый с первого взгляда поймёт.              Этикет не дозволяет горбиться, даже если очень хочется занимать собой как можно меньше места. Этикет припысывает не отставать от вереницы придворных, что с почти мелодичным шорохом одежд и цоконьем каблуков, стройным ручейком вливаются в зал, для обязательного ритуала приветствия.              Зелёные глаза невидяще хватаются за каждую колону, за тёмные портьеры и цветные витражи — лишь бы не сорваться на величественную фигуру в центре, что почти не скрывая скуки, ждёт их приближения.              Может, его одного?              Пальцы дрожа цепляют манжеты, срываются у пуговицы на воротнике, беспомощно складываются в фигуры, призванные приманить удачу. Почему он так слаб сегодня? Он же всегда вёл себя безукоризненно, всегда так ждал новой недели, делал всё что должно, и окрылённый порхал дальше!              Пламя свечей танцует красиво — для них всё как обычно, но он не может спокойно смотреть.              Душно.              Юноша готов молиться, чтобы оказаться в самом конце пёстрой очереди, чтобы о нём, в конце концов, даже не вспомнили. Удивительно, но сегодня Небеса слышат не только его сердце: у него действительно получается протиснуться к самой стене, и даже, незаметно пару раз уступить кому-то своё место. Люди перед ним меняются быстро: толпа плавно перетикает к противоположной стене. Все довольные, выполнившие свой долг и смотрящие на Государя с ещё большей радостью.              Каждый шепчет что-то, выпрямляется и уступает место следующему.              У Антона начинают дрожать коленки и окончательно сбивается и без того слабое дыхание. Он уверен, что простоит там дольше остальных. Нет, не устоит — упадёт, и всё равно, его приветствие будет неприлично долгим. Король тоже это знает — нарочно оставляет его на сладкое. Вот от этой мысли — становится совсем дурно. Птичка заливается радостным пением, но перья её горят, вспыхивают без шанса на спасение.              Он такой же как и все: в конечном счёте, всего лишь слуга. Игрушка, очередная зверушка Владыки. Но он любимец. Негласный Фаворит, для которого трепетный страх и положенное обожание сливаются в нечто большее. Подобное положение, подобная близость к чужой мысли, которую он так боится угадать в этот миг, может очень дорого для него стоить в будующем. Почти как теперь.              Каждый шаг стоит ему кусочка души и он очень боится рассыпаться пеплом в конце пути, но прятаться больше не за кем. Тело рвётся вперёд, просится ближе. Разум дрожит хрустальной статуэткой. Страх на короткий миг смывается привычным восторгом, и Антон почти задыхаясь в нетерпении, подплывает к трону.              Юноша медленно приседает в поклоне. Этикет много кому обязывает кланиться, много перед кем раболепно дрожать, говорить в полголоса и унижаться, как только потребует вышестоящее лицо. Но только перед Ним: живым воплощением силы, власти и могущества, каждый жест покорности не унижает — уносит в Небеса, туда, откуда, кажется, и пришёл Король. По телу сходят потоки мурашек — хорошо. Дыхание замирает от одного лишь Его присутствия — хорошо.              Придворные уже не скрываясь сбились в небольшие группы и шепчутся о чём-то своём, но они не дадут соврать, в чём заключается счастье. Антон же всё равно уверен, что его сердце бьётся в разы громче прочих.              Так и должно быть.              Спина в поклоне должна оставаться прямой, даже если тянет упасть совсем низко. Церемония должна происходить регулярно, даже если Монарх смертельно устал от подобного, и его исцелованая всеми кисть, до того скучюще лежала на небольшой подушке, кажется, ожидая только одного.              Он позволил ему прятаться в тени, скрывал улыбку в коротких взглядах на умилительно дрожащую фигурку. Ждал, но тянул время. Желая ли помучить, или давая последний шанс выспаться, хотя бы стоя? Он ведь знает, как поздно мальчик сегодня уснул.              Ресницы дрожат сильнее всего остального тела, в движениях которого он не позволит усмотреть недостаток грации, даже при таком волнении. Так же как запрещает себе, смотреть на мужчину перед собой: его статный образ успел выжечь себе место на изнанке век и появляется рядом, даже если полностью следовать этикету и не поднимать взгляд первым.              Антон знает, что скрывают тёмные мантии: все эти дорогие, но почти бесформенные одежды, что всё равно не могут утоить всей красоты тела. Плащ не облегает мышцы, но слуге даже не нужно напрягать воображение, чтобы увидеть их явственнее, чем все вздыхающие фрейлины. Но нельзя — Король видит не меньше, читает каждую неспокойную мысль. Антон готов сгореть за них в синем пламени.              Выждав несколько секунд, бесспорно наслаждаясь своим благоговейно-покорным положением, он наклоняется ещё чуть ближе, дабы поцеловать протянутую руку. Руку в которой и тонкое перо, и острый меч — смотрятся одинаково правильно. Руку того, кто держит целое Королевство и тысячи безропотно любящих его сердец. Антон попался в эту руку. Антон забывается в ней.              Как уже забылся однажды, на прошлой церемонии приветствия, за что теперь и поплатился душой.              Хватило бы одного короткого поцелуя, но после первого же касания, Антон будто бы перестаёт существовать. Он очнулся только когда наткнулся на прохладу перстня. Тогда же он понял, как неприлично много себе позволил, кажется, неудержавшись и поцеловав каждый палец.              Изящные, чуть ветьеватые и правильно грубые. Кажется, они всё ещё пахнут благовоньями, какими-то маслами и… им самим.              Этого никто не заметил. Никто не узнает.              Антон застывает всё той же опасно-хрупкой статуэткой. Щёки вспыхивают остро. Сердце просится на свободу и грозится разорваться на ошмётки, от одной лишь мысли о том, что эти пальцы делали с его телом прошлой ночью.              А если, позовёт к себе снова? Всегда ведь звал, а если не звал — ждал. Но ещё никогда… И как теперь вести себя, оставшись наедине?              Кажется, они и теперь одни. Мир вокруг крошится, и уже никому не интересно, сколько секунд превратилось в вечность.              Губы горят почти болезненно, но юноша уже не знает, куда ему можно деться. Первые лица государства приветствуют друг друга, потому что не виделись два прошлых дня, и теперь заново настраиваются трудиться на общее благо. А как вести себя Антону, который провёл в чужих покоях почти всю ночь?              Лишь усилием воли, он заставляет себя не заскулить, от чего-то, что тяжестью рухнуло в желудок.              Он не забудет.              Перед глазами марево из обрывков воспоминаний, а над самым ухом то, чего, кажется, не смог добиться никто до него — ответная, довольная улыбка.              — Доброе утро, Мой птенчик.              

II

             Птенчик…              Голос тихий: не смущённый, ему здесь смущаться некого и нечего, но привычно приглушённый и ворсисто-колючий. От него пёрышки мурашками заходятся, будто в них пробралась ловкая, но безвредная букашка. Скинуть её с себя совсем не хочется, но тянет коротко встрепыхнуться, поёжиться, зажмуриться, как от щекотки.              Его голос щекочет разум, мягко но беспощадно захватывает слух. На губах почти ласковая насмешка, если такие бывают — совсем тонкая, но её тоже слышно. Антон жмурится, хмурится совсем слабо, беспомощно тонет в обращении, которое после ночи обретает совсем новые краски. Антон так слаб, а над ним почти явно смеются. У него эти проворливые мушки по самым костям бегают, а им только любуются искоса.              Свысока. Властно и не слишком тепло, но как же дорого!              Повелителю нравится его робость. Мягкость кожи. Отзывчивость сердечка под пальцами. Этот вибрирующий теплом страх опозориться вдруг, именно сегодня, веселит и дразнит ещё сильнее. А Антон в его руках настолько податливый, что боится и правда, что-нибудь чирикнуть — это было бы слишком странно.              Не на виду же у всех.              Пальцы обнимают подбородок, слегка поглаживают и толкают выше. Разрешают. Антон не заметил их передвижения, это ведь всё та же рука, что он целовал, когда она успела переместиться? Юноша послушно приподнимает голову и не скрываясь задерживает дыхание.              Ему бы вспомнить всех Святых, да только, какое они имеют значение, когда на тебя уже смотрит кто-то намного выше?              Вот она — первая, самая невыносимая секунда, глаза в глаза. Дальше будет проще, дальше привычно, почти по-свойски и так близко, как никто кроме него не может. Главное — выдержать эту секунду, когда воздуха отчаянно не хватает, а глубокий цвет, даже если смотрит совсем мягко-покровительственно, пробирает до самого дна и будто бы льдом царапает.              Его называют бездушным, а Антон знает, что как минимум одна душа, к нему прикована навеки.              — Мой Король… — выдох едва слышно, а внутри дрожь, как от сотни конных расчётов — столько всего хочется вложить в короткое обращение. Он выдержал секунду, и теперь готов заново родиться. Готов ластиться ближе, забыв все страхи и лишнее внимание.              Но птички не мурчат. Даже если очень хочется.              Сверху смотрят с улыбкой. Той, что только ему заметна. Антон всё не разгибается, но отвечает зачарованно и, кажется, едва не заваливается на бок, когда его коротко гладят по горящей щеке.       Этот человек чуток и дипломатичен, но на нежность растрачиваться не привык — надо ценить каждую крупицу.              Вот и здесь — искреннего тепла не многим больше, чем если остановиться потрепать случайную дворняжку. Но это только на первый взгляд. На второй же можно заметить, как большой палец почти случайно задевает уголок губ, и как те слегка распахиваются, заставляя глаза улыбаться ярче. Его гладят мягко, всей ладонью, а не только костяшками. Однако Антон по-прежнему не верит своей удаче, он всё ещё убеждён, что ему просто делают одолжение.              Если кто-нибудь заметит этот жест — мальчику не жить. За внимание Его Величества идёт нешуточная борьба. Явного любимца никто не тронет, но косточки перемоют в труху так, что из покоев нос не высунуть. А ладонь тянет опустить ниже — туда где пульс дрожит. Пробраться под душащий мальчика воротник и огладить края, оставленной в иступлении, метки. Притянуть к себе за эту лебединую шейку так, чтобы все невольные зрители перепугались, решив что тот успел провиниться.              Они бы только обрадовались, хотя начинать неделю с казни — плохая примета. А Антон так смотрит доверчиво, почти как ночью. Отсвет пламени в чужих глазах его не пугает — он бы и сам, как и тогда, шею подставил. Подставляет.              Мужчина бы его из своих покоев и не выпустил — слишком уж солнечно ему улыбаются на обращении. Такую бы улыбку только по вечерам видеть, чтобы можно было не скрывать, насколько от неё щемит жестокое сердце. Он привык получать любовь, завоёвывать, как и всё желаемое, но не отдавать её. Тем более, не отдавать обитателям дворца, где даже самый близкий может оказаться высасывающей из тебя блага, пиявкой.              Этот мальчик ломает его привычный уклад жизни: он слишком не такой. Он ровно тот, которого надо. Надо запереть и никому не показывать. Надо напугать, сломать, потому что ему же хуже, смотреть на кого-то во дворце, настолько чистым взглядом.              Но сестрёнка велела беречь своего питомца и не запирать клетку. Ему только на воздухе поётся. Однако, юноша продолжает слегка встревоженно наблюдать за передвижением руки и смотрит в ответ так, будто готов сидеть на цепи, у ног Своего Короля.              А на губах горит совсем иное обращение.              Имя короля знает каждый, но только Антону его прошлой ночью подарили. Позволили обращаться прямо, в обход положенного регламента. Тонко, сладко, просяще. С каждым вдохом. На каждом выдохе. С той дрожащей искренностью, что до сих пор осталась следами где-то в простынях.              Антону кажется, что он взлетит, если произнесёт его ещё хоть раз. Но сейчас уже нельзя. Он готов петь Королю по ночам, так искусно, как только получится. Глазами в том клянётся, а сам боится — уж слишком много на себя берёт.              Воспользовались ли им? — Да. Был ли он на Небесах? — Да. Потребует ли теперь чего-то? — Нет.              Антон не пиявка — он хрупкий, как бабочка. Его век здесь мог быть таким же недолгим, если бы не чужое заступничество — просто потому что раздражающе хороший. Верный и любящий, как щенок — таких правда надо у ног держать, чтобы они своей мягкостью напоминали, что ты всё ещё человек.              Арсений определился с его прозвищем едва увидев.              Для выходца из благородной, хоть и обедневшей в последние годы, но всё ещё находящейся в непререкаемом почёте, семьи, он оказался удивительно скромным и невинным, даже наивным. Лишённый всяких амбиций и желания идти по головам, он был чист от свойственной придворной жизни, хитрости, и искренен, как дитя. Тихий и покладистый, он безропотно брался за любое поручение. Никогда нарочно не выбивался в первые ряды, но вечно приманивал взгляд, кажется, какими-то внутренним светом.              Шустрый, исполнительный, одним словом — живой. Порой кажется, что он не ходит — подпрыгивает на месте. От волнения всегда мелко подрагивает, будто готовясь взлететь. А когда забудется, увлечётся чем-то до горящих глаз — его эмоциональная речь с такими же живыми жестами, становится заливестее соловьиной песни.              Птенчик. Его птенчик. В его глазах он дрожит особенно часто. В руках, как выяснилось, .бьётся с такой силой, что пёрышки могли бы разлететься по всей постели.              Но это ведь не клетка — сестра оценит.              Родители очень хотели отдать Антона на военную службу. Это почётно, значимо, и могло бы очень быстро их спасти, особенно, после проигравшегося в пух и прах, дяди. Но на первом же смотре его оценили как «слишком женственного и хрупкого», едва не подняли на смех, потому что такой не осилит даже короткого обучения. Отец нахмурился и даже оскорбился такой оценке, но быстро вспомнил, что сам же часто шутил, будто веер в руках у сына лежит лучше меча. Ещё раз взглянув на неловко мнущегося с очередной стопкой книг, Антона, он только вздохнул и махнул рукой.              Мать выдохнула — страна в последние годы живёт мирно, но ей естественно не хотелось бы рисковать ребёнком, даже в теории. Тихо приколов к его рубахе очередной оберег, она пообещала спросить совета у своих старых знакомых из дворца, чтобы Антона смогли пристроить на какое-нибудь видное, но совершенно безопасное место. А довольный Антон — покрепче перехватил свои книжки и какие-то скляночки, и ушёл учиться тому, что ему действительно нравится.              Его отправили служить во дворец, и Антон был уверен, что начнёт там с низших должностей. Спешить он не любил, гордыней не отличился — за какую-нибудь работу «Спасибо» скажут — и то вперёд. Но судьба, принявшая облик прекрасной принцессы, распорядилась иначе.              Ольге понравилась его яркая улыбка и готовность ответить на любой, даже самый глупый и неожиданный вопрос. Антон получил хорошее образование и мог поддержать разговор почти на любую тему, а там где чего-то не знал — охотно выдумывал удивительно складный ответ. Развлекал сказками, умело мастерил безделушки из дерева и мог заменить собой целую труппу лицедеев.              При дворе Антона быстро невзлюбили за этот неизменно следующий рядом ореол «святости» За его нежелание и даже, кажется, неспособность впутаться в какие-либо интриги. Даже на кухне, с ним невозможно было обсудить какую-нибудь сплетню, мало-мальский слушок, пусть даже тот, в котором простые кухарки поймут только каждое пятое слово — Антон просто их не приносил, кощунственно пропускал мимо ушей.              Не то чтобы дворец был таким уж змеиным логовом — перед драконьей пастью всё-таки не забалуешь. Но понять «до противного правильного» Антона, мало кто мог. Всем почему-то казалось, что юноша своей безукоризненностью пытается научить их жить. А Антон меж тем просто делал своё дело: учился и работал, требуя от своего места не больше, чем оно даёт.              А оно дало ему личные комнаты в монаршем крыле дворца и звание, не то что доверенного лица, но ближайшего друга. С таким положением, его принципиальность дразнила всех любопытных только сильнее.              Порой казалось, что робкого парнишку может отчитать рядовой стражник и пылотёр, но под покровительством Принцессы, ему никто серьёзно навредить не смел.              После смерти родителей, юный король воспитывал младшую сестру в одиночестве, стараясь дать ей не меньше, чем неожиданно «осиротевшей» стране. Вскоре та стала единственной женщиной, которой он ещё уделял время, и которая могла требовать его внимания, влиять на настроение, и даже, решения. Ольга выросла полной копией брата, стала его лучшим другом и главным советником.              О красоте принцессы ходили легенды. Цепкий стратегический ум мог завести в ловушку любого несчастного, что поверил чистоте взгляда и врывающемуся в характер, ребячеству. Воля её была непререкаема, а гнев страшен.              Король берег её как хрустальный цветок: тонкая и изящная, звонкая и лучистая — в противовес брату, она всегда облачалась в светлые, летучие одежды, становясь похожей на скользящее по ветру цветное облако. И только Арсений, как самый трепетный наставник, мог различить и в полной мере оценить, глубину скрывающегося в её глазах, коварства. Он с гордостью подмечал, что хрупкая девушка может оказаться страшнее любого дракона и сама с радостью бы извела всех женихов. Если бы их к ней подпускали.              В ближайшей свите принцессы разрешается состоять только девушкам. Мужчины её ещё, или уже, не интересовали, а им, в свою очередь, разрешалось только вздыхать издалека. Однако, на то она и Принцесса, чтобы с её желаниями никто не спорил. Даже Король не нашёлся что ответить, когда та представила ему своего нового друга, просто поставив перед фактом, что тот всегда теперь будет где-то рядом.              Антон мялся в строю с ожидающими распределения слугами и от скуки спорил со стражником о поведении птиц, когда на него указали с тихим «хочу». Погода стояла жаркая. Казалось, солнце хохотало что есть сил и слепило глаза, куда не посмотри. Он так и не понял, кто именно наблюдал за ним из лабиринтов сада. Только после, почти на закате, с ужасом обнаружил себя стоящим в самом центре покоев Её Высочества.              — Вы хорошо разбираетесь в птичьих повадках. — девушка говорила с ним негромко и удивительно учтиво, хоть Антона и не покидало чувство, что его рассматривают, точно новую статуэтку. Если он, конечно, сейчас был в чувствах.              — Д-да, я умею заговаривать птиц и специализируюсь на рунической магии призыва! — голос ещё долго отказывался служить ему, звуча то слишком высоко, то совсем низко и глухо. Антон всё никак не мог поверить, что перед ним на невысокой сафе, с трудом размещая на ней пышную юбку, сидит именно та, кого он видит.              Антон был полностью уверен в собственных силах, но очень боялся сказать лишнего. Он совсем не понимал, чего от него ждут, и не хотел, чтобы слова прозвучали как пустое хваставство. Хотя отец всегда говорил, что если уж вырос на все руки мастер — рубить ему эти руки будет грехом, и скромности тут не место. Юноша был скромен от природы, и последнее что ему хотелось — создать впечатление, будто он выслуживается своими талантами.              — Поразительно! О, как это интересно! — принцесса вдруг звонко рассмеялась и захлопала в ладоши, становясь похожей на маленькую девочку. — И что же, птицы во всём вас слушаются? А они умеют переносить тяжести?              Всё ещё робея и слегка покачиваясь на одном месте, Антон охотно отвечал на сыплющиеся на него вопросы. Казалось, что принцессу действительно, как маленького ребёнка, интересовало абсолютно всё и сразу. Поспеть за ней было непросто, но с чужой улыбкой, ему ненадолго стало легче дышать. Он даже успел поверить, что почти освоился в общении с монаршей особой, пока в какой-то момент...              — Представляю, какие чудесные развлечения мы можем устраивать для наших гостей, с Вашей помощью! — девушка всё-таки решила объяснить своё любопытство, но после заговорила совсем серьёзно, даже как-то приглушённо-загадочно. — К тому же, меня часто отправляют с дипломатической миссией, и я тут подумала, что если эти самые переговоры пройдут не слишком хорошо, Вы могли бы…              — Ая-яй, Ольга, я узнаю этот взгляд! – воздух прорезал тихий смешок. Голос растёкся мягко, тем не менее, вмешиваясь резко, до почти осязаемых искр.              Антон почувствовал как его душа уносится в пятки, в то время как хозяйка комнат, даже не моргнула. Только улыбнулась слегка, словно такой реакции и ждала, и поднялась встречать гостя.              На пороге стоял тот, кому можно было появляться без стука.              — Ты собиралась представить мне своего нового друга, а сама уже думаешь, как его можно превратить в оружие!              Свечи дрогнули мигая, будто на них накинулся порыв ветра – Антон вздрогнул вместе с ними и чудом сохранил равновесие, обернувшись на голос.              В светлых, обставленных на восточный манер покоях, с множеством подушек и прочей мягкой мебели, Король был подобен надвигающейся чёрной туче. Полы длинных одежд растекались как чернила и взметались как вороньи крылья.«Красивый» – родилось в мыслях быстрее, чем Антон успел себя осознать. Даже не как комплимент, назвать Государя красивым – всё равно что обратиться по имени.              Антону можно.              Одновременно несчастный и запредельно счастливый, он рефлекторно, хоть и слишком резко, согнулся в поклоне почти пополам, благодаря этикет за то, что на несколько секунд может скрыть горящее лицо.              Его обошли кругом, даже не взглянув, хотя Антон был уверен, что захвативший его в одночасье вихрь, может не то что сбить с ног – тут же лишить неугодного жизни.              Говорят, что в присутствии Его Величества, всеми овладевает холод, и сам воздух, покрывается коркой льда. Но Антона, почему-то, бросило в жар. Пламя такой силы, что даже вдохнуть страшно. Сколько не старайся, а перед глазами всё плывёт от одной лишь мысли, что эту встречу планировали заранее. Что она вообще возможна.              Арсений остановился за плечом Ольги. В глазах Государя светилась какая-то почти домашняя смешливость, он журил сестру совсем несерьёзно: с явной гордостью и потаённым согласием, с каждым её решением.              Казалось, что находясь рядом друг с другом эти двое становились ещё сильнее, их царственная энергетика соеденялась в совершенный Абсолют, что доступен только им одним. Им было достаточно просто находиться в одном помещении, чтобы затрепетали даже не склонные к раболепию, натуры, но если выстоишь, если справишся с волнением и позволишь себе вдохнуть.. Станешь для них почти равным, потому что этой мощи невозможно противиться и не ощутить в себе нечто подобное.       Антон стоял там и мелко дрожал, словно само его тело учится воспринимать рядом с собой таких оюдей. Тогда он ещё не знал, что ему суждено стать третьей необходимой вершиной в этой фигуре.       – Брат мой, знакомься! Этого юношу зовут Антон, и теперь он будет моим верным рыцарем! – девушка светилась от счастья, представляя свою новую игрушку. Может быть, всё дело в присутствии брата – на Арсения смотрели с таким искренним восхищением, ища ответный взгляд и одобрение, что становилось ясно, почему тот с ней не спорит.              Слово «Рыцарь» ужасно позабавило – цепкий взгляд прошёлся по тоненькой фигурке снизу-верх, кажется, разбирая каждую косточку. Мальчик что-то неровно вздохнул, когда глаза его отпустили, может быть – попытался поздороваться.              «Прелесть» – прозвучало бы рядом с ним правильнее. Особенно ярко и уместно, когда тот всё-таки решился поднять глаза.              Юноша не вызвал абсолютно никаких подозрений, хоть Король и пообещал, что подпустит к сестре разве что евнухов. Он же ещё совсем мальчишка – его самого нужно от придворных дам охранять. Жизнь во дворце течёт для юных леди слишком тихо – «Свежая кровь» может стать для них неплохим развлечением.              Король и сам не отказал себе в этом удовольствии – взгляд его из незаинтересованного и почти невидящего, быстро превратился в изучающий и заискрился мрачным озорством. Уже тогда, почти невольно, он отметил про себя, что в тугих корсетах и многослойных юбках, этот Рыцарь смотрелся бы женственнее и естественнее, многих признанных красавиц.              Возвращаясь к себе как в горячке, Антон даже не нашёл сил удивиться тому, что его сундуки без спроса перенесли на новое место. Бессмысленно глядя в потолок с золотыми карнизами, он ещё не понимал, что теперь гардероб ему будет подбирать королевская семья.       А в прочем, это было только самое начало пути.       

III

      Веки тяжелеют: в них не свинец, но сладкие, тягуче-сахарные мысли. Под ними отблеск свечей и смех далёких звёзд, которые прошлой ночью подглядели слишком многое. Потому что птенец имел неосторожность влюбиться и однажды распелся об этом слишком громко. Не голосом, но глазами и так не ко времени замирающим сердцем.              Ошибиться — страшно. Упустить момент — страшно. Но король им доволен — до трели вместо сердцебиения, хорошо.              Смотреть сложно — эти глаза забрали все силы и разум. Заперли душу в пространстве небесных радужек и оставили лишь тепло, там, где должно быть сердце.              Антон закрывает глаза и снова видит перед собой лучистый образ своей подруги и заступницы. Ему кажется, что девушка смеётся над ним даже в мыслях: совсем не зло, но так, как может смеяться та, кто полностью осознаёт свою власть над чужими судьбами. Где она сейчас? Почему оставила его? О, как это жестоко: оставить его таким беззащитным, уязвлённым в самое сердце! Оставить без всяких инструкций, надежды не сгинуть без присмотра, в глазах, что так похожи на её.              — Мама любила рассказывать, как будучи в положении, каждый вечер смотрела на звёзды, и поэтому у нас такие глаза! — Девушка поведала ему множество секретов: от чего-то совсем незначительного, но держащегося в тайне, чтобы монаршая семья вдруг не показалась «слишком человеческой», до вещей, граничащих с государственной тайной.       Ольга всегда была с ним проста и открыта, будто беседует со старым и самым близким другом, или же наоборот, быть может, Антон был для неё никем, и поэтому можно было говорить так, словно её слышат только стены.              В ответ она требовала лишь той же искренности и человечности, провоцировала на безработный смех и нарушение всех возможных регламентов общения, хоть сам Антон при всём воспитании, вряд ли сумел бы долго держать себя и прятаться за официальным тоном. Первое время он испытывал лишь неловкость и не верил своей удаче, но в какой-то момент, всё-таки сдался, почувствовал себя почти как дома, поверил своей новой подруге и тому, что даже с такими людьми, можно просто дружить…              С ужасом обнаружил, что принцесса, возможно, знает о нём больше, чем он сам. Обученная братом наблюдать за окружающим миром и тем более внимательно, следить за малейшими изменениями в поведении собеседника, Ольга слишком быстро разгадала его слабости, как бы очевидны они не были, а Антону не осталось иного выхода, кроме как доверить своё неспокойное сердце.              Невыносимо неловко и до заикания стыдно, но в ком ещё искать поддержки, если не у самого близкого человека? Близкого к тому, из-за кого ты заикаешься.              — Любит, не любит, возвысит, погубит, в ночи соблазнит, на утро казнит…! — Бело-золотые цветы осторожно вплетаются в волосы. Под увлечённый шёпот, менее крепкие тут же лишаются лепестков — на голове юноши задерживаются лишь самые лучшие.              Её пальцы осторожно запутываются в волосах, которые в солнечных лучах кажутся почти золотыми. Вычесывают, моют, завивают — как самого породистого и любимого. Чужая забота превратила его в самое настоящее произведение искусства, а Антон сидит тихо и даже в мыслях боится признаться, как скоро стал представлять другие, чуть менее ласковые руки.              Его приходилось стряхивать с себя, как наваждение и кормиться, как крошками, обрывками ничего не значащих бесед. Стыдно, но в груди что-то поёт так громко, что обман вот-вот вскроется. Хорошо, что его не могут однажды взять и не отпустить вечером, если позовёт — никто ведь не спорит с тем, что ночь принадлежит Луне. Обычно, они проводят вечера втроём, но каждая такая посиделка, заставляет днём вести себя ещё тише.              Она может развлекаться с ним как угодно, плетение различных украшений стало одним из любимых занятий. Антон тоже им увлёкся: принцесса и её свита, со смехом и без страха доверяли друг другу головы. Но когда дело доходило до самых нежных и невинных цветов — ромашек, Антон замирал на мягких подушках, стараясь не издать и звука, не мять их слишком подозрительно-встревоженно. Он был бы рад соврать, будто не понимает, на кого принцесса гадает.              Как хорошо, что в большинстве случаев, они всё-таки оставались одни — принцесса не настолько жестока. Она не выдаст его чувства другим, даже близко не подпустит.              — Друг мой, ты само очарование! — Изящная ручка осторожно, но цепко ложится на подбородок. Жест такой привычный, хоть и тающий под очередной порцией комплиментов Антон, ещё даже не мог представить, что ему придётся сравнивать брата и сестру в подобном. — Такой нежный и воздушный, это определённо твои цветы. Хоть сейчас бери и заставляй придворного художника писать с натуры!              Почему-то, Антону всегда казалось, что принцесса хвалит его слишком громко, будто бы намеренно. В девичьем обществе не принято скупиться на комплименты — внимание уделялось каждой из приближённых, но затесавшийся в эту компанию юноша, от того чувствовал себя ещё страннее. Тем более неловко, когда тебя во всеуслышание сравнивают со сказочной нимфой и едва ли не ставят в пример остальным барышням! Лучше бы, на добрых словах всё и остановилось.              А она всё грозилась, что портрет напишется для Него.              Последний лепесток падает белым пятнышком на самый кончик носа.              — О… Любит! Он тебя любит! — благородная особа почти визжит и заваливается назад от смеха. Кажется, итог гадания радует её сильнее, чем самого Антона.              Он был бы рад возмутиться, что-нибудь фыркнуть, или же сделать вид, будто совсем ничего не понимает. Да просто промолчать. Последнее, он выполняет, но уши предательски красит розовым — спорить бессмысленно.              Любит.              Как можно любить издалека, того, кого совсем не знаешь, но в чьём обществе невольно появляешься и сразу понимаешь — что-то внутри трепещет.              Что-то не даёт отвернуться и тянет уголки губ вверх — только посмотри!              Робко. Наивно. Нагло. Его чувства — наглость, неслыханная дерзость! Их быть не должно, он должен знать своё место. Король ведь его не…              Любит?              У них смех звонкий и улыбки одинаковые — веришь и светишься, даже когда над тобой смеются. Кто знал, что на гадании на ромашках, шутки не закончатся? Кто знал, что едва ли не с первого дня, с того момента, как принцесса заметила повышенный интерес, всё делалось с расчётом на их встречу?              Арсений часто любовно называл сестру проказливой, взбалмошной девчонкой. Теперь Антон полностью его понимает, хоть и не посмеет произнести такое, даже в мыслях.              Дворец не клетка. Для него — не клетка. Он стал его домом, из-за Неё.              — Ты хороший. – восхищённо шептала она, пристроив его у себя под боком, как вязаную игрушку. — Знаешь, как мало здесь хороших людей? А ты хороший! Забавный… С тобой всегда весело, а когда уже не хочется смеяться, становится так спокойно…              Он слишком многим ей обязан, как минимум – искренней, тёплой дружбой и почти сестринской защитой. Добиться искренности от монарших особ — невиданная роскошь, но у Антона получилось. Получилось, даже как-то само собой, вернее, это Антон оставался самим собой, потому что иначе просто не умел, и притворяться кем-то слишком сложно, а вот августейшая семья вдруг перед ним настоящим, растаяла и очаровалась, будто всё время только кого-то такого и ждала.              Принцесса имела всё, о чём может мечтать юная девушка, живущая в ней маленькая девочка и в будущем, сильная, уважаемая женщина. За ней всегда был старший брат: её опора, её защита и единственная искренняя любовь. Она всегда могла рассчитывать на помощь и была окружена его почти удушливой заботой. Но самой ей долгое время было не о ком заботиться и, тем более, любить.              Слишком долго, учитывая то с какой силой это желание излилось на ничего не подозревающего юношу.              Арсений, бесспорно любимый, но Старший: слишком взрослый и серьёзный, чтобы принимать её тёплые порывы без ласково-благодарной улыбки, тем не менее, уменьшая ею же. Он никогда и ни в чём не принижал её значимость, но рядом с ним она всегда оставалась маленькой. Он встречал малейшие её достижения с почти родительской гордостью, но всегда оставался Королём: силой и властью, к которой такие маленькие девочки приходят за помощью — не для того, чтобы предложить её же. А так хотелось, самой быть для кого-то большой и сильной, значимой.              И тут, объявился Антон: казалось бы, абсолютно зависимый от её воли и расположения, просто милейший человек, который так удачно вписался в роль младшего брата.              С самого первого дня, Ольга не отпускала его от себя ни на шаг и контролировала во всём, будто правда, нашла себе питомца, самую настоящую куклу. Что ест, что пьёт, насколько удобно и крепко спит — Антону казалось, что даже родная мать не заботилась о нём столь ревностно. Принцесса лично отобрала ему весь гардероб и лучшие ткани для пошива: всё, до самой последней пуговки, которые она застёгивала едва ли не лично, находилось в её ведомости.              Это странно, это непривычно и неловко, но Антон ни на что не жаловался. Во-первых, потому что представить такое поведение страшно. Во-вторых, потому что давали ему всё самое лучшее, и во всём советовались, будто это он здесь — маленький капризный принц.              Окружение только посмеивалось — девочка нашла себе новую забаву, в ней заговорила будущая мать! Но и вздыхало, едва ли не осуждая — новое, подозрительно смазливое лицо, очень уж быстро взлетело по карьерной лестнице. Шутка ли: покои рядом с царскими, меньше чем через неделю службы! Но Антон знал, это не привилегия — это замкнутый круг.              Тогда ещё не было ясно, чем за всё это придётся платить, и Антон, хоть и не без оглядки, но купался во всех предлагаемых благах. А ещё более бесконечно, был благодарен за оказанную защиту.              Защищали его, до пары до времени, чтобы красиво подать на ужин, самому опасному зверю.              Антон оказался лакомым кусочком для барышень из свиты Её Высочества: высокий зеленоглазый юноша с обворожительной улыбкой и копной кудрей, за мягкостью которых, принцесса следит лично. Одетый с иголочки и так же безупречно воспитанный: всегда чуткий и отзывчивый, он подмечал любое изменение во внешнем виде и спешил его похвалить. Всегда был готов помочь и поухаживать, во всяком случае, сами девушки были только рады, принять его заботу за туманные намёки и явные ухаживания.              Тем не менее, из явного в нём оказалась для них, лишь так раззадорившая в первое время, робость. На все комплименты и знаки внимания, Антон заливался очаровательным румянцем, едва ли не ярче и естественнее, чем сами девушки, а от хоть сколько-нибудь приподнятых юбок — спасался, как от огня. Парой его почти буквально брали в кольцо, а когда от совсем откровенных разговоров, или, защитите Святые, касаний, казалось не сбежать: ему оставалось почти с мольбой, выискивать в этом Цветнике принцессу.              Как страшно они его к ней ревновали!              Юные фрейлины скучали без общества достойных, свободных мужчин во дворце, намного заметнее самой Ольги, вот и на юношу накинулись — не из дикости, но как на диковинку. Всем быстро стало ясно, что новый любимец принцессы — вещица неприкасаемая и только её. Что, однако, не помешало некоторым снизойти до сплетен и злых смешков за спиной: мол, и спят, и ванну принимают вместе... В чужих фантазиях, Антон действительно стал самым сильным и загадочным рыцарем, который лишь притворяется неженкой, чтобы угодить возлюбленной.              Ольга же, обычно вспыльчивая и ранимая, на все эти разговоры лишь загадочно улыбалась. Принцесса действительно питала к Антону исключительно светлые, ничем не испорченные чувства, и прекрасно понимала, что ей, даже при всём величии, как и всему окружению — светит лишь дружеское общение и своевременные комплименты.              Это появилось не сразу, долгое время скрываясь за привычным очарованием и даже раболепием, но не заметить было трудно; Сердце несчастного оказалось безоговорочно занято единственным, с кем Ольга привыкла делиться.              — Наш король…              — Ой, Его Величество…              — А ведь такой мужчина когда-нибудь женится…!              — А он мне снился давеча...              Всего лишь обрывки мыслей, какой-то нескладный щебет с намёком на этого человека — и обычно безразличный ко всем сплетням юноша, робко подбирается ближе и весь превращается в слух. Так невовремя, почти роняет книгу, или давится фруктами.              После первой серьёзной встречи, ему стало особенно важно и интересно, всё, что касается мужчины. Хотя, если бы не прихоть принцессы и её маленькая шалость, он бы ещё долго думал о нём, только как о том, кто тоже есть во дворце, где-то очень далеко.              — Антош, тебе тоже снился? — Хозяйка покоев слабо толкнула его плечом, тихо поддерживая последнюю реплику. В первый раз, это прозвучало несерьёзно, почти случайно. Такие выводы было делать совсем рано, но девушка едва не давится смехом — угадала.              Чист, как лепесток ромашки.              Остальным придётся довольствоваться лестью насчёт ленточек и розовой воды — любимый брат не оставит и шанса.              Дар каждого члена королевской семьи держался в тайне, чтобы ни одна гильдия не могла записать их в свои ряды и хвастаться этим. Антон же почти уверен, что Ольга способна читать его мысли. Иначе как объяснить, что она всегда так пронзительно на него смотрит, именно тогда, когда это меньше всего нужно?              Она смотрела на него и злилась на всё своё окружение. Каждый здесь вздыхает о короле: тянутся и боятся, восхищаются и мечтают оказаться ближе. Грезят о его внимании, расположении, особом отношении. Каждая мечтает оказаться с ним на одном ложе, или просто поймать на себе взгляд. Но всем им нужны привилегии. Его все любят, но все любят деньги и влияние. Всеми движет властолюбие и жадность, обыкновенное тщеславие, что такой человек выберет именно их.              И только Антон влюблён. Не в образ, не в титул, не потому что так положено любить властьимущего.              Все смотрели на Антона, а он на Арсения не смотрел — он им любовался. Издалека, как древнейшей, красивейшей, чудом сохранившейся постройкой. С восторгом ребёнка, сотворившего своё первое заклинание. Кажется, он тоже видит вокруг разноцветные искры и вот-вот закружится с ними в танце. Только, взгляд отводить не хочется. Кричать о таком не хочется — не оценят.              Влюблён так неожиданно бесхитростно, что его даже становится жалко. Ольга привыкла к тому, что кто-то из-за её брата, да прольёт слёзы. Даже гордилась им, не из злорадства над несчастными: тех более чем успешно выдавали замуж и, даже если приходилось вспомнить, всегда отзывались уважительно. Но этого мальчика, она обидеть не даст — это её питомец, первый, кого нельзя хоть в чём-то упрекнуть.              – Ай-яй, Арсений, я знаю этот взгляд! – Кажется, девушке не пришлось ждать и получаса, чтобы отзеркалить реплику брата, и она была собой крайне довольна. – Гад ты, братец, и подлец, мало тебе девичих сердец, решил ещё и моего Антошу забрать!       Король вскинул брови на такое обвинение, тем не менее, даже не скрывая веселья в глазах. «Антоша» – это звучит... интересно.              – Прости-прости! Если ты столь ревностно относишься к своему питомцу, я даже не подумаю... – Если верить мягкому тону, можно было решить, что мужчина действительно спешит извиниться, и даже оправдаться. Однако, они оба знали друг друга достаточно хорошо.              Стоило только стражникам закрыть дверь за едва дышащим юношей, брат и сестра придались рассуждения, что совсем не подходили под дворцовый этикет и его невинные уши. Арсений знал что врёт, как минимум потому, что уже подумал слишком многое. Мужчина с беспечной улыбкой сплетника разглаживал складки на лёгких портьерах, когда его одёрнули, почти поймали за эту сытую улыбку. Именно за это он и любит сестру – она его островок безопасности, та с кем можно не прятаться и буквально читать всё по лицу.              – Для тебя, мне ничего не жалко, сам знаешь. Но, если ты обидишь этого мальчика...! – девушка так и не придумала чем завершить угрозу, но прозвучала действительно строго. Как учительница, которую они оба в разные годы называли «Миссис Репейник», даже брови сдвинула так же.       Девушка знала что он врёт. Антон был в опасности, даже если оказался очередным зачарованным поклонником королевской семьи, коих у них вся страна. Арсений же мало на кого смотрит так плотоядно, со строгостью скульптора и показательной же при этом безучастностью. Ольга поймала брата на этом взгляде, и он мог означать лишь то, что на пташку уже раставили силки.       Парой она вела себя с ним как матушка, словно он юнец который может притащить в дом неблагонадёжную девчонку. А говорят ещё, что это принцесс обычно насильно сватают, забавное явление – Ольга решила всё перевернуть. Возможно, чтобы опередить и показать, что с ней так поступать не стоит.       Арсений только улыбнулся..       – Не припомню, чтобы кто-то обижался на моё внимание! – Тот кого все привыкли видеть исключительно собранным и велмчественным, теперь не менее величественно расположился на диванчике и даже не скрывал коварных мыслей, – Но ещё я не помню, чтобы ты хоть за кого-то переживала. Что, настолько приглянулся?       – Не говори ,что тебе нет, я ни слову не поверю! – Принцесса устроилась на подлокотнике и со знанием дела разглядывала лицо самодавольного сердцееда, таким, каким он мог показаться только ей.       – Допустим, он мил, но ты так веришь в него с первой секунды, что это может быть даже заразительно и весьма опрометчиво. Докажи мне полезность своего Питомца, и можешь его хоть Верховным назначить.       Ольга прищурилась принимая явный вызов. Так начался королевский спор на судьбу нового обитателя дворца. В итоге, выиграли в нём абсолютно все. Но вот только, Антон – заложил сердце.       Чувства юноши более чем понятны, хоть всё ещё неожиданно, что и он тоже, вдруг оказался так слаб. В присутствии короля, кто-то регулярно теряет сознание. Искренне ли, или только для привлечения внимания — не так важно. Только посмотрит, только захочет — все упадут, не поднимутся, поползут вслед. Потому что король. Красив и грозен, как дракон, как гордый волк — истинный вожак.              Нет, потому что Арсений. Её брат, её гордость. Статный, широкоплечий, с россыпью кудрей цвета ночи — в такого вдруг, и не влюбиться? Только, одевается мрачно, что лично принцессе непонятно, но остальных эта загадочность чарует ещё сильнее. Его руки привыкли к оружию, а тело — к постоянным тренировкам. Человек, чья осанка и манеры, да каждый вздох, позволяют не носить короны и прочих знаков отличия. А глаза… О, в глаза лучше не смотреть! Это бесконечный зеркальный лабиринт вселенной: он обещает не то кошмары, не то самые томительные сны.              В особенно нежном возрасте, когда приходили сомнения насчёт собственной внешности, Ольга всегда смотрела на брата и напоминала себе, что у них одна кровь.              О нём мечтает каждая: хоть взгляд, хоть мимолётное касание. Он не скупился — помогал каждой дурашке, что из-за него пошатнётся, порой, забавы ради, почти буквально жонглировал сердцами. Дело нескольких минут и пары улыбок — монотонные рабочие будни окрашены чьим-то ярким румянцем, подданные довольны и приручены только сильнее, а его в опоздании на Совет, никто не упрекнёт.              Но девичьих сердец ему, по всей видимости, стало мало. Антон же был доведён до того, что мог лишиться чувств, от одного только имени.              Девушки продолжили над чем-то хихикать и шуметь платьями в незамысловатых танцах, а Антону вдруг захотелось придушить себя подушкой. Он никогда не питал иллюзий насчёт простоты и безопасности придворной жизни, но череда спокойных будней для него явно оборвалась.              Она подбирала и застёгивала каждую пуговку, чтобы Он мог их расстегнуть, едва ли не срывая. Выбирала лучшие ткани и Его любимые цвета, чтобы было не стыдно за случайную встречу. Жаловалась на Него, как на мальчишку, смеялась, как можно только сестре, но и вздыхала за компанию, хваля, как мужчину…              Как бы невзначай, искоса прищуриваясь на юношу, не отвлекаясь от шитья, делилась, как Ему понравиться. Что любит робких, но ярких, таких, которые не побоятся привлечь внимание. Сдержанные и воспитанные, но колкие на язык, чтобы с умом и не скучно. Антон неряшливо улыбался и старательно гнал подальше мысль о том, что, как нарочно, находит себя в каждом описании.              Она же не специально на него намекала?              — Ты так мечтательно вздыхаешь, аж зависть берёт!              О том насколько странная у них получается семья, учитывая, что она намеренно сводит Старшего и Младшего, Ольга предпочитала не думать. Ей было просто весело и приятно, наблюдать за ними издалека.              Юноша яркий и эмоциональный, не смотря на свою застенчивость, быстро освоился в предложенной компании, но затих, после первого же совместного вечера. Словно плавающее облачко — груз впечатлений заставил его улететь куда-то совсем далеко. Телом он, вроде как, оставался со всеми, на земле, но мысль стала недосягаема. Как тот, что сумел навести в ней такие перемены.              — Плохо спал. – Оправдывается сбито, будто никто не увидит разницы между зеванием и дневными грёзами. Принцесса меж тем уже знает, что сотворит через минуту-другую.              — Арсений! — вздыхает, откладывая свои занятия. Тихо, приветственно поднимается с места, устремляет светящийся взгляд куда-то за чужое плечо. Юноша вскакивает с подушек, в ту же секунду растеряв своё напускное безразличие.              Остатки грации чудом сохранил, хотя больше походит на кота, который задремал и свалился с лежнаки. Вздрагивает очаровательно, будто вся жизнь перед глазами пронеслась, оборачивается.              По комнате разлетается звонкий смех, а в девушку прилетает мягкая подушка.              Это была шутка. Излюбленная шутка над доверчивым сердечком, которое каждый раз взлетает выше и что есть сил, пускает кровь в лицо. Потому что имя красивое.              Антон тайно мечтает о том, чтобы его подруга тоже в кого-нибудь влюбилась и оказалась в таком ослабленном положении. Кого-нибудь, кого он знает и о ком сможет напоминать. Но пока он остался один. Совсем один, против целого дворца и притяжения глаз, в которые нельзя смотреть.              Неделю назад Государь объявил о том, что его сестра отправляется с посольством в соседнюю страну. Девушка приняла эту новость с гордостью и пообещала сделать всё от неё зависящее. Оказывается, поездка готовилась уже несколько недель! Антон же впервые за долгие месяцы оставался без её общества, хоть сколько-нибудь понятного распорядка дня, и изначально за него переживали даже больше, чем за судьбу переговоров.       Не то что бы он не нашёл бы для себя занятие, или подвергся особой опасности, но он всё-таки приближённый принцессы, и без её присутствия, совсем не видел смысла в своём нахождении во дворце.              Практической пользы от себя не видела та его часть, что привыкла служить и приносить, эту самую пользу. Сердце же — в равной степени ныло, и от возможности остаться здесь без защиты, и от мысли о том, что бы уехать в чужие края. Но отправлять его за ней вслед, никто не собирался.              Отправлять, или отпускать?              Антон не знает, честно не знает, или боится признаться, по кому бы тосковал сильнее. Наверное, без Него бы он тосковал так же сильно, как теперь боится.              Ольга бы его поняла.              Антон возглавляет свиту Её Высочества, а, следовательно, всегда стоит где-то рядом, возглавляет любую процессию, и на всех собраниях, подходит к трону одним из первых. Не может отойти или спрятаться, не может не смотреть, оставаясь между.              Она его поняла, именно поэтому, теперь он здесь.              Церемония приветствия — чистая формальность. Она никогда не занимает слишком много времени, ведь никто не станет обсуждать что-то важное, в первые же секунды. Поклониться, да сказать что-нибудь о важности здоровья Государя — дело с концом, никто не задерживается у подножия трона надолго.              Никто, кроме Антона.              Ольга стояла совсем близко и не могла не заметить, что юноша едва ли не ластится, словно голодный кот и получает за это такую ласковую улыбку, какую кроме неё никто никогда не видел. Самым сложным оказалось не подать вида, благоразумно ослепнуть и не выдать, что здесь и сейчас, происходит нечто странное. Но и молчать слишком долго, она не собиралась — все её переживания решались слишком просто.              — Мне нужна твоя улыбка, братик! –Заботливо шепнула, обнимая на прощание. С собой она взяла лишь обет позаботиться о Птичке. Хотя бы не зажарить её, в первый же день.              Они продержались неделю.              В том, что принцесса как-то причастна к его теперешнему положению, что она из добрых побуждений, но отдала несчастного на растерзание той силе, которая держит его, словно на привязи — у Антона нет никаких сомнений. Но это совсем не то, о чём у него получается думать.              Теперь ему хочется только одного: исчезнуть. Растаять в воздухе, испариться, разлететься на мелкие искры, словно его и не было некогда. Стать таким же лёгким и невесомым, как белое облачко из щёлковых одежд, и навсегда остаться в руках. Запутаться в тёмных волосах. Обнять его всего собой, так близко и тесно, как может только бестелесный призрак...              Но, увы, так нельзя. Увы, чужие, уже почти явно любопытные взгляды оставляют ожог на плече. На них смотрят, их торопят, хоть королю и не смеют указывать — это уже почти неприлично. Антону снова неприлично хорошо, когда он слышит рядом этот голос, и больше для него никого не существует.              — Как ты себя чувствуешь? — Подушечки пальцев скользят по щеке и почти задевают дрожащие ресницы. Вынуждают снова посмотреть.              Антон с замершим сердцем вслушивается в окутывающую его нежность. В мыслях не укладывается; этот человек осведомляется о его самочувствии! Он старается, для него старается: говорит так мягко и учтиво, как только может, совсем не пропуская в голос привычную силу и прохладную властность. Он говорит с ним не как король, но как заботливый любовник, достаточно тихо, но всё же, игнорируя лишние уши. Так просто, но почти интимно, будто та волшебная ночь всё ещё продолжается.              Душа доверчиво тянется навстречу, даже если это тепло, такая же сиюминутная прихоть.              Клеткой стали чувства, замком послужили Его касания.              — Увидел Вас, и стало ещё лучше! — выдыхает почти так, как положено по регламенту. Тихая улыбка украшает самые формальные фразы, и Арсений верит — этому мальчику ровно так хорошо, как он говорит. – Я умею летать, Мой Король…              Последнее — самая настоящая вольность. Эти слова были совсем не обязательны, и Антон до последнего сомневался, что ему задали вопрос не из простой вежливости, что ответ важен ровно настолько, насколько могло показаться.              Важен, как минимум для Антона — в груди так тесно, он не мог этим не поделиться. Тёплые искры на водной глади дают понять — они оба слышат, какой в этом спрятан смысл.              «Ты подарил мне крылья. Запри меня теперь рядом с собой, но не обрывай этот миг!» — Глаза просят так громко, почти вслух. Антон чувствует, что его время утекает сквозь пальцы, но не смеет противиться.              — Не улетай слишком далеко, я буду ждать тебя на ужин.              Слова звучат подобно окончательному вердикту — король сказал всё что хотел, и пытаться дальше удержать его внимание, нет никакого смысла. Но улыбка становится очевиднее — Арсений не мог не расслышать, как чужое сердце пропустило удар и зачастило после. Для Антона это знак, шанс, самая большая из возможных радостей — он всё сделал правильно, его снова ждут! Ему кажется, что он видит мальчика насквозь, хотя тот и не пытается от него скрыться. Вместо секунд до прощания, он считает свившиеся в нём узлы.              В зелёных глазах терпко — восторг перемешивается с мгновенным испугом. Превращается в нетерпеливую дрожь, в которой желания и страха почти поровну. Арсений ночью видел. Не налюбовался.              Меньше всего на свете, мужчине хочется отпускать своего фаворита. Он бы мог дождаться пока тот распрямится и неожиданно подхватить под талию. Эти стройные плавные изгибы, будто бы так и ждут корсет, но металлические прутья смотрелись бы слишком грубо и тяжело, мрачно. А вот королевские руки, на нём смотрятся замечательно, ложатся как недостающая деталь, словно это тело было вылито из тёплого воска, специально для них. Мальчику нравится их тяжесть, да и против грубости он не возражает, хоть всегда поначалу пугается.              Он бы охнул еле слышно, вспыхнул самой яркой свечой, но послушно занял своё место на подлокотнике трона, или на чужих коленях. Антон не любит лишнее внимание, но уже через какое-то время, он бы важно покачивал ножкой, гордо восседая рядом с хозяином, как самый верный и ласковый пёс.              Арсений раздумывает над тем, что мог бы запросто приказать протянуть во весь зал золотую жердь, соорудить несколько створок-насестов, чтобы его Птенчик мог всегда сидеть рядом, за самым плечом. Тоже, совсем по-птичьи: это трудно и неудобно, но он бы сделал всё, чтобы угодить королю.              Как и все здесь. Он Король — он закон и порядок, наместник всех Святых на вверенной ему земле. Его приказы выполняются беспрекословно и почти мгновенно. На него бы никто не посмотрел косо, даже если бы он велел всем ежедневно, от рассвета до заката, жить как в пьесе. Арсений всё это понимает, но всё равно не позволяет себе злоупотреблять, не в таких целях. А может, просто не сейчас.              Днём он должен думать о другом, а эта Птичка отвлекает. Антон умный, образованный, замечательный советник. Он тот, с кем можно быть уверенным — рассуждает не из собственной выгоды. Но с ним мысли не о том.              Пусть пока нежится в воспоминаниях за двоих.              — Я бы мог позвать и на обед, но, сам знаешь, день расписан. — звучит так, будто мужчина пытается оправдаться. Подсластить горечь долгого ожидания, точно мог разглядеть в Антоне обиду за неё. — Не хочу, чтобы нас с тобой что-то отвлекало.              Кажется, даже если бы это прошептали в самые губы, это бы не было настолько обжигающе, как на почти целомудренном расстоянии.              Юноша понятливо разгибается и отступает, но вдохнуть не может.              Свечи танцуют, голоса сливаются в оранжевый цвет. Теперь, даже стены покажутся горячими. Виновник его жара уже отвлёкся на разговор с кем-то, но всё ещё смотрит только на него. Улыбается так, будто последний лепесток всё-таки упал с тихим «Погубит».              Но он просто любит. Жареных перепёлок.              Антон уходит, чувствуя собственное тело едва ли лучше, чем когда заходил. Внутри сладко-неспокойно, а всё что снаружи — слишком неинтересно. Что-то подсказывает — на этот ужин его подадут главным блюдом.