От Корнавена до Корнавена

Очередной домишко с крашеной крышей. Дома таких мало, а тут на каждом шагу. На подоконнике какие-то цветы. И зачем они только? Кого они здесь на улице радуют? Вот ту нищенку, что ли? Да уж, только одно повсюду общее — везде пятнами бедность. Бедная страна. Плеваться хочется. Только поздно, плюнул уже на всё, что раньше было. Пётр уныло оглядывается — нет ли кого в форме позади? Последнее время здесь совсем неспокойно. Кажется, он перестал быть полезным. Почему ведь его не поймали раньше? Потому что по его следам находили других. Тех, которые опаснее — потому что молодые, вспыльчивые, взбалмошные, и совершенно наивные. Верховенскому нравилось так играть — зажигать таких ребят, жаждущих перемен всем своим естеством, а потом методично наблюдать за тем, как эти огоньки потушит грубый полицейский сапог, совсем не церемонясь с их возгласами про Робеспьера и Макиавелли. А если бы собрать все эти огоньки разом — какой бы вышел пожар! Только одно это Петра и заставляло чувствовать проступающую сквозь насмешку обиду. Ведь что-то, что было его, разрушили. В остальном плевать на них, ровно, как и на эту, совсем чужую страну. Всего-то в ней хорошего — протестанты. Ведь протест никогда не бывает лишним. Но это здешние, женевские, совсем чужие, ещё не отошедшие от вспышек того, что принесла с собой Франция всего несколько лет назад. Пётр не мог понять до конца этих юных европейцев, а тех, что были его ровесниками — тем более. Ведь он родился тогда, когда Европа, как чума, была охвачена бунтами. Он, так и не увидевший настоящих перемен на родине, не сумевший добиться своего, видел людей, которые смогли. Вокруг были либо сами революционеры, либо дети революции. И он завидовал их принадлежности к матери, матери-революции больше, чем ему самому хотелось бы. Ведь он ей сыном так и не стал. А ведь были и другие. Те, что остались там, в отчизне. Эх, отечество, даже такого отца Верховенский бросил. Сиротой, выходит, остался. Только ему то что. Те, другие, были слишком похожи на него, причём больше, чем он сам признавал. Пётр сам решил поставить себя выше их, хотя по счёту своему был ровно таким же, ничего, окромя складно говорить, не умевшим человеком. Оттого и разговор с теми, кто мог поставить его на место, был короток. Он отлично помнил, как шумели после каракозовского дела, как хотели так же — если бы не переменить дело, то хотя бы задеть. Плевать, что если не завершить всё — доведётся рано погибнуть. Они были готовы. А Пётр — нет. За что себя, бывало, и проклинал. Он от чего-то втемяшил себе в голову, что является главным, что только он знает, как всё разрешить, что без него — всё может рухнуть. Ничего он не знал, уверовав по наивности в самого себя. Сейчас выглядывающий из-за колонн новенький Корнавен только жег душу. Хотелось чертыхнуться, взять билет, и за свои деньги оказаться в Петропавловской, куда ему и дорога. Но та черта, что разрешает людям стать героями, отбросив эгоизм, у Петра напрочь отсутствовала. Правда, на перрон он всё же спустился — хотелось посмотреть, вспомнить, как ощущалось расставание с какой-то частью себя. Но вспомнить он не успел. Человек в штатском, с безупречной военной выправкой, обернулся. — Пётр Степанович? — сказано это было скорее констатацией. — Да, я, а вы, какого чёрта вы здесь? — можно было сразу не пытаться подсластить эту встречу, как бы Пётр сделал на родине. Ему больше ничего не нужно, и если его ненавидят — так пускай, а если всё ещё симпатизируют — не отвернутся из-за одной фразы. — А вы зачем? Мне больше там делать нечего. Всё равно из чина разжаловали. Среди служащих сидельцы не нужны. — он запустил руку в волосы, и это зрелище Петра пробрало. Совсем нестройно отросшие короткие волосы — их явно корнали без особых умений; руки, измученные работой, по которым можно было догадаться о том, сколько раз они получали занозы. И бог знает, что ещё было там. Только Верховенский эту судьбу, предназначенную ему, не принял, сбросив на чужие плечи. И признать это боялся даже сам перед собой. — Вы же знаете, зачем я здесь, Эркель. К чему такие вопросы? Мне казалось, пять лет назад вам всё было понятно. — Тогда мне просто было достаточно меньшего, чтобы понимать вас. Всё изменяется. Пройдёмся? — светлые глаза юноши холодно блестели, отбивая сквозь себя то, что он сам давал раньше, тогда. — Пойдём. И всё же, вы не нужны и здесь. — Верховенский хотел оттолкнуть весь разговор, отделаться, как тогда от того, о ком ничего уже не скажешь, плевком. Он видел перед собой что-то родное, и из-за этого оно было таким чужеродным здесь. — Не сомневаюсь. Но если не нужен нигде, есть ли разница, куда ехать? Тем более, возьми вас — вы уехали тогда, когда были очень нужны. — Бросьте вы! Моё присутствие было вовсе необязательным, шаги на пути к перевороту были сделаны. Только вот вы, как доверенное лицо, не смогли применить свои полномочия! Положиться на вас было ошибкой. — Неужели? Вы обещали вернуться, обещали закончить дело. Нужно было всего-то подержать то, что вы вскипятили. Но после ничего не вышло. Дело потухло. — Да, я обещал вернуться. Но скажите, разве вы мне тогда поверили? Да и тем более, вы тогда говорили, что всё поймёте. — Я признаюсь — не поверил. Но доверился. И должно быть, понимаю вас. Вам просто боязно, и я бы понял вас и более, если бы в этом признались. Все мы боимся. — Ничуть. Раз уж вы понимаете меня в произошедшем, перемените тему. Расскажите лучше, как сейчас на родине. Я почти не читаю газеты. — Пётр смотрел на юношу перед ним, и не мог перестать думать о том, что этот Эркель — прошёл больше, чем он сам, несмотря на такую молодость. Хотя с их последней встречи, вернее, расставания, он возмужал и даже в некотором роде огрубел, как бывает с людьми его породы. Эркель же рассмеялся, выдавая в нотках хрипотцы то, как его голосу приходилось терпеть сырость и прохладу. Ему в юности казалось, что Пётр Степанович обо всём осведомлён, вот и знает, как правильно сказать и подговорить. А сейчас — лишь бы от разговора сбежать, не осмысляя вопроса. — Окститесь! Откуда же мне знать, что происходит в мире, если я чуть более недели в него вернулся? Вы, кстати, переменились. Не по нраву здешний воздух и здешние хлеба? — Допустим. И что посоветуете мне делать, если так? — Верховенский мысленно упрекнул себя за горячечный вопрос перед этим. Сейчас ему безумно хотелось спрятать руки. Да, он изменился. Здесь, снова, как в глубокой юности, в чужом месте, в огромном городе — он себя потерял. И явно несколько новых лет его не украсили. Пускай лицо его всё ещё выражало живость, а не солидность, руки неумолимо показывали соприкосновение с бальзаковским возрастом, несмотря на их украшательство перстеньком и часами. Заметив чужое смятение, Эркель усмехнулся, попытавшись руку поймать — потерялись манеры в далёкой зиме. — Что делать — мне самому неизвестно. Я этого ещё, поверьте, не испробовал. Хотя уже к всякому привык. А руки вы не прячьте. Вы ведь не под конвоем. — Сам знаю. Так всё же, зачем я вам нужен? Разве вы хотите вернуться к тому, что было нами задумано? Глупость. А если вы хотите высказать что-то лично мне — почему не сделали этого до сих пор? Эркель улыбается светлыми, смеющимися глазами. — Заметьте, я всё ещё не сказал ни слова. Я просто вернулся. — Вернулись? Да какое же это возвращение; вас никогда здесь не было, и даже не должно было быть. Если бы вы не встретили меня прямо сейчас на вокзале — а я здесь нечасто бываю — что тогда бы? — Не знаю. Как-то не задумывался. Там просто уже не родина. — А здесь, по-вашему, она самая? Или вы, может, по диаспоре эмигрантов судите? Где мы, там и дом, да? — Верховенский смеётся звуком, похожим на фырканье, разве что глаза не закатывает. — Всё прозаичнее. Здесь хоть что-то от неё есть. — И что же? Всё о уехавших? — Зачем сразу о многих? — юноша вновь улыбается, всё так же беспечно. — Мне и одного человека хватит, чтобы здесь была моя родина. — О ком вы говорите? — Пётр щурится, прикидывая, какой ответ услышит — и если тот самый, последовательный ответ сейчас раздастся, то он обещает себе рассмеяться в лицо. Нет уж, спасибо. К старому он не вернётся. Известно ведь, что единожды потерянное во второй раз терять больнее. -О себе, конечно же. — Эркель смеётся, смеётся так, что рядом с ним становится душно, но в этом смехе так свободно горлу. Это богам лгать страшно. Здесь никакого бога нет больше. Бог ещё там умер, на берегу холодной реки, рядом с гротом. А человек — остался. И человек, которому можно лгать, с которым можно без его почитания, Эркелю нравится больше. Пётр с недовольством отводит голову в сторону, становясь наполовину в тень. Он надеется — нет, уверен, что только что ему солгали. Он и обижен, и доволен этим. — Же-не-ва. Schöne Wahl. Знаете, мир тесен — как-то вспомнилось, и как-то захотелось. — У вас интересные принятия решения, Эркель. — А у вас интересное решение, принимать ли. — Эркель усмехается, и его глаза так и поблескивают сродни льду. Теперь он стал под стать своему лицу — северянином и по душе. Какое-то время оба молчат. Смотрят вокруг — как будто пытаются по тому, что их сейчас окружает, понять, кем они стали. У Петра — локоны до плеч, кровавого цвета рубаха, ни на грамм не прилегающая к телу — а от души то не отлегло; у Петра руки, избитые временем, а не судьбой, штаны плисовые, которыми пол впору подметать, и туфли с совершенно не к месту и не в такт цокающим каблуком. Он не к месту, не в тон зелёным лугам Швейцарии, не в масть её спокойной жизни. Он приехал прятаться — но выдаёт себя всем. У Эркеля — остриженные волосы, простая тусклая одежда, и не по возрасту степенное лицо — он повзрослел и огрубел в одно время. Он даже не собирается прятаться. Но как-то теряется сам по себе, не прилагая особых усилий. Как будто каждый выбрал не тот путь. Пётр первым приходит в себя от соцерзания. Нервно — только для себя нервно — смеётся, и будто не раздумывая, принимается идти прочь. Он так устал от того, чтобы что-то вписывать в свою жизнь. А Эркель не идёт. Просто остаётся стоять на возвышенности ступенек и молча смотрит вслед. Он отучился бросаться за кем-то при малейшем движении. Но терять всё-таки бы не хотелось. Верховенский не оборачивается. Но его настораживает то, что за спиной он не слышит шума шагов. Что не слышит ни слова. Его не пугает равнодушие — его когда-то было много. Беспокоит то, что изменилось всё то, что когда-то вошло в привычку. Пётр замедляет шаг, теряя уверенность походки. Только тогда Эркель идёт за ним следом, неторопливо, с усмешкой. Перехватить позицию в жизни, оказывается, так легко. Стоит лишь немного поменять всё. Он снова говорит первым. — Вы не хотите уходить. — твёрдо, пусть и сомневаясь на самой подкорке. — Хочу. — также твердо. — Я не остановился. — Пётр действительно не стоит, а идёт вперёд, пусть и медленно. Всё ещё ни одного взгляда за спину. Эркель смеётся и снова останавливается. Ему причиняет какое-то болезненное веселье смотреть на то, как его стараются не ждать. Он — что-то знакомое, случайно оказавшееся в чужом месте. Такое даже при нелюбви стараются не потерять. Пётр всё же останавливается через короткое время, не выдержав. — Допустим, всё же не хочу. Но это лишь допущение. Смоделируйте ситуацию. — В смоделированной ситуации я могу ответить на это совершенно любой фразой. Ведь когда чего-то нет — это всегда можно выдумать. — Эркель не замечает, как случайно зажёг лёгким минором чужие глаза. — Отвечайте. Ваш язык всё равно никто не удерживает. — Вам жить есть где? Этот вопрос, ещё и так заданный, внезапно ставит Петра в тупик. Он был уже готов к чему-то духовному, а тут — жильё. Честное слово, ещё бы спросил про аренду и коммунальные услуги. — Есть. — отвечает он сухо. — А мне нет. — также буднично, но чуть бодрее. — И? Вы думаете, я приглашу вас пожить у меня? — Видите, вы сами обдумали такую возможность. А вообще смоделируйте ситуацию, в которой вы согласились меня пустить. — Эркель научился быть шулером. Брать карты у другого и тут же перетягивать их к себе, причём удачно. — А если скажу, что ни за что бы не впустил? — То в этот раз я вам вовсе не поверю. — Любопытно. Допустим, если бы с вас был толк и выгода — тогда отчего ж нет. Эркель смеётся, а после сжимает губы в улыбке. — Что ж, подыщу другое место, не беда. С меня никакого толку вам не будет, а слугой я не пойду. — Так что же, вы вознамерились быть господином? — выкрикивает Пётр вслед уходящему Эркелю. — Я вознамерился быть свободным. — напоследок улыбается тот и уходит. — То, что я когда-то предлагал, вы взяли за истину. — в одну только уже дымку произносит негромко Верховенский. И тоже уходит. *** Они опять пересеклись всего через неделю. И снова — на вокзале. Только на этот раз Эркель собирался уезжать. — Вы, кажется, говорили, что там уже не родина. — буднично говорит Пётр, стоя поодаль. — А я и не туда. Даже не в Европу. — Здесь, значит, не по нраву пришлось? — Швейцария — бедная страна. Но вы бы её приютили, как и она вас, так как, выражаясь вашим языком, с неё есть выгода. — Это какая же, позвольте узнать? — с любопытством спрашивает Пётр. — Если за рубеж идти наёмником, если в Америку, дают неплохой кредит. — И вы давеча говорили мне о свободе? Смешно, признайте. — Смешно — то, что для вас труд наёмный и прислуживание — одно и тоже. — Эркель говорит с издёвкой, пускай и не злобной. Для него это и вправду разные вещи. Одно — подобострастное заглядывание в глаза и скрюченная спина. Другое — ровная, особенная стать, яркая жизнь, и всё время быть самим по себе. Петру отчего-то становится в особенности тошно от мысли, что человек, который сейчас перед ним, здесь, который был перед ним и раньше — уезжает. И в третий раз на вокзале его уже не подвернётся возможности встретить. Разве что если мир сойдёт с ума, а поезд — с рельс. Петру просто хочется, чтобы рядом был кто-то, кто будет говорить на языке брошенной родины. Чтобы был кто-то, кто будет ругать знакомые лица на первых полосах газет. Кто-то, кто также в юношестве зачитывался …да хоть бы и Кармазиновым, чем чёрт не шутит. Всё сводилось к одному — Верховенский хотел сберечь то, что закрыло бы зияющую в душе ностальгию. Век того, чтобы ступать по головам, закончился. Осталось переступить через себя. — Сколько ещё вам до поезда? — вопрос звучит с напускной небрежностью. Пётр и так знает ответ. Ещё приличное время. Эркель бросает взгляд на тени. Часов при себе у него нет — больно роскошная вещь. — Скоро. — А вам бы случаем не хотелось опоздать? Эркель усмехается, качая головой. — Вы это бросьте. У меня свои интрижки найдутся. Ввязываться во что-то — увольте. — В этот раз вы ничего не поняли. Я предлагаю покой. Я предлагаю остаться. Эркель усмехается, смотря на Петра. — Вы нашли выгоду, или с чего вдруг такая милость? — Если в том, чтобы выслать вас, нашла выгоду нищая страна, то я вижу куда большую выгоду в том, чтобы вас оставить. Эркель словно этого и ждал, сразу разворачиваясь от вокзала. — Пререкаться не намерен, тем более, вы сами предложили. Пойдёмте. Вы далеко отсюда? — Нет. Я рядом, снимаю жильё на две комнаты, довольно просторных, должен заметить. — Славно. К дому — да, всё же уже к дому, а не просто зданию — идут молча. Только почти на пороге Верховенский спохватывается. — А где же ваши вещи? У вас же хоть что-то есть? Эркель беспечно пожимает плечами. — Всё своё ношу с собой. Оттуда ничего не привез, здесь ничего не нажил. -Ничего. Наживёте ещё. Внутри квартиры скромно. Казалось бы, переехал несколько месяцев назад, а на вид — не больше недели заселился. В обстановке рассматривать нечего. Спустя некоторое время уже начинают потрескивать дрова в печи. — Кстати. — подаёт голос Пётр, склонившийся рядом с дверцей, закрывающей пламя. — Вы говорили, что для родины вам бы хватило одного себя. Были вы честны? — Не совсем.- Эркель сидит закрыто, отклонившись назад и закинув ногу на ногу. — Одного меня — мало. Но и одного другого человека — тоже. Для чувства нужно двое. Петра раздражает этот уход от ответа. Как будто его самолюбие просто дразнят словами. А может, ему просто кажется. — Любопытно. А если говорить в общем, не найдётся ли у вас того, что бы вы хотели мне сказать и раньше? Эркель усмехается. Он-то скажет. Но скажет потом. — Есть, конечно. — Скажете? Верховенский ещё не слышал ни слова, но уже уверен в своей правоте. Ехидно улыбается, готовясь услышать. — Ja, dir bleib' ich treu. — спокойно произносит Эркель. Какое-то время Пётр ещё выжидающе улыбается, и только собирается что-то сказать, как вдруг растерянно замирает. Услышал то он совсем не то, что ждал. Или всё же то, но другими словами и другим языком. — Приятно знать. — Всегда рад уважить.- Эркель хрипло и коротко смеётся. Этим вечером говорили ещё долго. Про «Колокол», про то, как прошёл суд, про то, что будет с Швейцарией, про опасения, про радости, про надежды и дешёвый табак. Эркель задремал ещё в кресле, так и не собравшись лечь. Вокруг было тепло, спокойно. Похоже на давно уже виденный дом. В дрёме он не думал о том, что случилось — не жалей о сказанном, не гадай о несказанном, крепче спать будешь. Пётр смотрел на неровные светлые волосы, на несуразную позу сна, на перекрещенные в угоду удобства руки, и думал о том, что здесь, в Женеве, последним делом он мыслил вернуть что-то совсем не местное, далёкое, и от всей этой чужеродности такое родное. Но громче всего в его мыслях звучало именно «Ja, dir bleib' ich treu», сказанное совершенно русским говором.