Панацея

      Каждый день начинался одинаково. Начинался хорошо. Он просыпался, умывался, завтракал со всеми миловидно сверкая улыбкой всем и каждому, очаровательно хлопая глазками с пышными ресницами. Вторая половина дня проходит так же спокойно и мирно. Всегда. Он быстро посещает душ совсем ненадолго застывая под прохладными струями, и отправляется работать. Почти всегда в разные места. Воскресение было днем работы на полях, сбора урожая, полива и удобрения грядок. Понедельник он проводил следя за младшими. Младенцами и детьми. Не учил. Просто облегчал ношу старшим. Во вторник он помогал на кухне, а в среду вновь возвращался на поля. И так по бесконечному мирному и привычному кругу.       Лето было жарким и душным, а солнце пробивающееся сквозь плотный стеклянный купол над головой сильно нагревало воздух. Осенью лучи солнца отливали золотым, а урожай превосходил все ожидания. Зимой стеклянный купол заваливало снегом, создавая извечный полумрак и вызывая сонливость. Во время работы мысли были захвачены лишь мечтами о уютной кровати с тонким матрасом и таким же тончайшим покрывалом. Ближе к весне снег начинал таять, вызывая сырость во всех помещениях и постоянные болячки и простуды у всех.       Изуку с самого рождения был немного хилым, болезненным, в отличии от своих сестер и братьев — не то, чтобы он действительно знал кто из окружающих его детей таковыми являлись. — поэтому был недопустим на нижние уровни и к тяжелой работе, поддерживающей их маленькую общину. Никакой работы в шахтах, в области добычи поточной воды или выработке электричества. Лишь относительно свежий воздух верхних ярусов и несложная, но помогающая работа, которая в основном доставалась детям или нездоровым и слабым людям. Любой рабочий был важен.       Мальчики и девочки начиная с восьми лет счастливо носились по полям разбавляя будни уставших старших счастливым смехом. Воспринимали работу за одну большую игру. Одновременно помогали, не забирали дополнительное время на присмотр за собой и заставляли счастливо улыбаться. Дети помладше проводили свои юные годы в своеобразных яслях, под присмотром старших, но никогда не своих родителей. Позже выпускались в свет, а по исполнению двенадцати лет мальчиков отправляли на более серьезные предприятия, а девочки и вовсе исчезали. Изуку предполагал, что они отправлялись в другой корпус, на какие-то свои особые задания. Не то, чтобы им когда-то говорили. А потом появлялись новые дети и Изуку заботился уже о них.       Свою мать он помнил только по смутному воспоминанию из детства, из того времени, когда ему было примерно четыре. В его воспоминаниях женщина с расплывчатым лицом тихим шепотом ссорилась со своей ровесницей с ярким пятном блондинистых волос. Разговор их он не помнил. Примерно на самом начале его утащил за собой смутно знакомый такой же блондинистый мальчик. А потом светловолосая женщина пропала, как и мальчик с колючими волосами.       Единственным кто периодически пропадал, но всегда возвращался оказался такой же светловолосый, с такими же колючими волосами парнишка. Взрослые звали его Тойа, младшие – Даби. Сам он особо не откликался ни на то, ни на другое, предпочитая игнорировать любые поручения и приказы, валяясь в полях и всячески отлынивая. После такого он пропадал, а потом возвращался вновь. Все так же бездельничал в одному ему ведомых местах. Изуку скидывал всё на то, что Даби был просто немного блаженным с самого рождения, вернее с момента своего появления. В комнате вместе с Изуку он жил изредка. Изредка — потому что появлялся крайне редко и не постоянно. Примерно раз в несколько недель. Возвращался по ночам сверкая огненно-голубыми глазами в кромешной темноте, и с крайне побитым видом. Перманентными синяками на запястьях немного безумным видом и мечущимися из стороны в сторону глазами.       Изуку считал, что Даби немного не в себе.       Сегодня было воскресенье – день работы на полях. Задачей Изуку было размеренно и спокойно собирать урожай в большие плетеные корзины, передавать старшим, и так раз за разом, корзина за корзиной. Осеннее солнце золотило большое поле, заставляя Изуку постоянно щурить глаза, и тяжко вздыхать, постоянно протирая лоб от пота и делает его невнимательным. Он неловко спотыкается обо что-то, роняет тяжелую корзину овощей и распластывается на земле среди поля. Некто рядом заходится счастливым хихиканьем.       — Извини, — устало хмыкает развалившийся на земле Даби, обо чьи ноги он и, вероятно, споткнулся. — И смотри под ноги, — он вяло переворачивается на бок, прячет лицо в тени кустов и закрывает глаза.       — Ты опять ничего не делаешь! — Изуку вскакивает на ноги, упирает руки в бока и осуждающе смотрит на бездельника. — Тебя накажут! — он всё же понижает голос, и присаживается на корточки, тыкая Даби в плечо.       — Знаааю, — довольно протягивает слово и переворачивается обратно на спину. — Может быть, мне нравится.       Изуку тяжело вздыхает. С Даби бывает.. тяжело. Особенно осенью, и весной. Пожалуй, так же летом и зимой. Всегда. Но Изуку привык. Он знает, что Даби не виноват в том какой он есть. Он просто немного болен и несколько раздражающий. Всегда где-то далеко, будто бы не на земле и его речь и цепь мыслей такая же как он. Медленно и высоко летящая. Оторванная.       — Показать тебе кое-что хочу. Как подарок. Тебе может понравится, ты любишь узнавать новое, я знаю, — мужчина приподнимается на локтях, слишком близко оказываясь к чужому лицу. Глаза привычно блистают.       — Я работаю, — спокойно качает головой Изуку. С Даби нужно быть мягким и размеренным. Никаких раздражающих факторов, которые могут спровоцировать срыв подпускать к нему нельзя. — Никак не могу, извини, — он протягивает ему мягкую ладонь. — Давай я отведу тебя в корпус, а потом вернусь туда.       — Неа, — он осуждающе сужает глаза. — сходишь со мной, пойду сдаваться старшим, так и быть. Возьмешь перерыв. Тебе понравится, — хмыкает про себя он. Изуку вновь тяжело вздыхает, пока навязчивая мысль «Не пойдешь, не отстанет» настойчиво проедает мозг маленьким червячком.       — Хорошо, — в конце концов кивает Изуку. Даби сияет белоснежной, как и волосы, улыбкой и без помощи подскакивает на ноги. Изуку грустным взглядом провожает разбросанные на земле овощи и оставшуюся там же большую плетеную корзину пока Даби подхватывает его под локоть.       Он тащит не сопротивляющегося Изуку через огромное поле, успешно лавируя меж кустов и пару раз неаккуратно ударяя Изуку о деревянные хлипкие ограждения. Останавливаются они у покатой стены и почти незаметной железной дверью. Изуку знает что Даби видит интересное и красивое в весьма неординарных вещах, таких как стеклянный купол над их головами, почти умершие от засухи кусты малины, и идеально плоская стена, но что он видел в железной двери было глубоко не ясно.       Она из тонких, худых, слегка нездорово-бледного оттенка рук ныряет в карман, вытаскивая звенящую большую связку ключей. Изуку испуганно охает, прикладывая руки ко рту.       — Как же так?! Откуда? — он тянется за связкой с намереньем вырвать из рук и немедленно передать Старшим. Да поскорее! Все же правила правилами, и их он нарушать не готов. Ведь поймают, узнают, накажут! Не только Даби, но и его на этот раз.       Наказания Изуку не получал никогда, по причине прилежной работы, и соблюдения правил. Но слышал он о их отвратительности и ужасности от многих. Взрослые возвращались уставшими, иногда с расцветающими на лице синяками, младшие или просто симпатичные с синяками и кровоподтеками на запястьях и лодыжках и явно заплаканным видом. Или как Даби. Слегка не в себе.       Даби буквально ускользает из рук, быстро, ловко и мастерски отпирает дверь проскальзывая внутрь. Приходится испуганно оглядываясь проскользнуть вслед за несчастным ненормальным. О Боже, во что он впутывается!       — Так и знал, что за мной пойдешь. Умный мальчишка.       — Отдай мне ключи!! — шипящим шепотом на ухо полу-кричит Изуку и протягивает руку.       — Потом отдам, — он делает оборот вокруг своей оси на пару секунд задирая голову. — И отдам, и в руки правосудия отдамся, правильный ребенок. Давай, давай. Скорее за мной – скорее будет по-твоему.       Вероятно, спор здесь бесполезен.       Наказание наказанием, беззаконие беззаконием, а новая местность сама себя не осмотрит. Коридор длинный и почти пустой. Оснащен только светильниками, множеством дверей, труб и проводов. Помещение явно рабочее. Не предназначенное для обычных жителей и рабочих как они, нужно оно явно для быстрым перемещений меж корпусами и этажами.       — Нравится, да? А я говорил, — он перебивает сам себя зевком. Ключи позвякивают в кармане. — Часто тут хожу.       — И не ловят?       — Ловят, чего уж, — жмет плечами он.       — А как же ключи? Почему они все еще у тебя?.. — он вопросительно наклоняет голову, но шаг свой не замедляет.       — Потому, что я умею отвлекать внимание, — Он резко сворачивает к незаметной лестнице. — Сюда.       — Куда мы идем? — слегка запыхавшись догоняет его Изуку, и ухватывает за плечо.       — Гулять, — саркастически хмыкает Даби, по спуску с лестницы продолжая хаотичные повороты, будто бы специально издеваясь над бедным, задыхающимся и несколько неподготовленным к такому Изуку. Изуку пытается отдышаться, пока Даби дает ему секунду застыв пред одной из глухих железных дверей. — Повернись на секунду, а? — Изуку издает непонятный смущенный звук.       — Что? — недоуменно таращит глаза он.       — Минут за пять до того, как ты на меня грохнулся, я одолжил у одного человечка карту, — Даби щурит и так узкие глаза. — Ну и зацепил тебе за шиворот, пока ты валялся. А здесь нужны не ключики, — он приподнимает связку на пальце. — А карточка, — Изуку немного краснеет, и запускает руку себе за шиворот, действительно обнаруживая зацепленную за небольшую петельку карточку. Он смеривает Даби осуждающим взглядом.       — Об этом, — он покачивает карточку в руке. — Я тоже доложу.       — Какой ты правильный, — Даби пихает его к двери, прикладывая карточку точно к сканеру и пропихивая его сквозь тяжелую дверь. — Любопытный, но глупенький, — шепчет на ухо, и опрокидывает на пол.       Изуку испуганно пучит глаза, и так же перепугано пинается.       — Шшш, — успокаивает его старший, очень нелепо поглаживая по голове. Как домашний скот. С ненормальной искоркой в глазах оглядывается по сторонам. Изуку повторяет за ним, понимая отсутствия чужих намерений любого рода. Новый коридор оснащен окнами и стеклами. И кучей ярко-белых ламп.       — Где мы? — почти неслышным шепотом подрагивает Изуку.       — Вставай, вставай, окна непрозрачные, нас не увидят, —Даби за плечи тянет его наверх. — Был я тут, был, нормально всё, — он в почти нежной манере хлопает его по плечу.       Изуку знает что не увидит ничего особенного. В подобных мечтах должны быть лишь служебные помещения, с множеством труб и проводов, поддерживающий их маленький островок безопасности в норме и благополучии. Но голова отказывается поворачиваться. Шея чуть ли не скрипит.       Даби не выдерживает, подхватывает под подбородок, насильно поворачивает в бок. Заставляет сердце испуганно – от полнейшей неожиданности! – забиться. Изуку, пускай и иногда и чувствует себя несколько младше своего возраста, знаниями обогащен в полной мере. В общем-то, почти обо всем, к чему имеется допуск.       — Что это? — само вылетает у него изо рта.       — Фабрика, — поджимает в ответ губы. — По производству новых членов общества. Или ты совсем глупый малыш? — Изуку тяжело вздыхает, немного покрывается мурашками. Вид почти полчищ женщин, абсолютно не одетых, выглядящих изможденными, уставшими.. Почти безжизненными. Привязанными к явно жестким койкам с закрепленными и расставленными ногами и руками. Завязанными черными повязками глазами, и перепачканными лицами.       Странное и непривычное ранее чувство застревает где-то в горле, когда взгляд натыкается на девочку. Которую пару дней назад он видел бегающей и счастливо смеющейся по полям, с группкой своих друзей.       Акт совокупления был чем-то нормальным. Не страшным, не экстраординарным. Это не должно было быть чем-то страшным, чем-то плохим. В его случае все старшие всего были нежны, аккуратны, обходительны. Изуку не протестовал. Изуку никогда не плакал. Он не чувствовал себя плохо. Так было принято, так было нужно. Это не освещалось, но это было известно многим, почти всем. Это не было порицаемым. Это было методом быстрого и простого провождения досуга. Всеми. Почти с детства.       — Все.. они все пропадают сюда?       — Как видишь, — Даби мизинцем с длинным ногтем ковыряет меж зубов. — Часто навещаю местечко. Нас не видят — он рукой машет пред стеклом. — А я вон вижу.       — Ты привел меня сюда за этим? — он почти возмущается. Эмоции почти неясные. Глазам не за что зацепиться, и он утыкается ими в мигающую лампу.       — Нет, нет, конечно нет! — Он разворачивается на пятках вскидывая руки вверх. — Я другое местечко показать хотел, это так, по пути.       На дальнейшем пути смотреть по сторонам Изуку отказывается. Сжимает в руке ключ-карту, та болезненно впивается в руку.       — Не говори что ты расстроен зрелищем, —отражающимся от стен шепотом.       — Это просто не та часть нашей жизни, что я хотел видеть, — уклончиво качает головой. — Но общество должно продолжать жизнь так что, так и должно быть. Так и должно быть.       — Как скажешь, мальчик, — он галантно, в почти полупоклоне распахивает дверь, похоже, склада. Огромного и несколько прохладного склада с множеством коробок с оборудованием.       — Только не говори мне, что ты опять собираешься что-то красть?! В таком случае, я точно позову Старших!       — Что за мысли, — Даби отмахивается, откидывая со лба пряди белых волос. Коленом отпинывает в сторону несколько коробок примерно на уровне чуть ниже груди. — Вуаля. Путь к истине, видал? Только потише будь, может чего интересного и будет, — он, причем с явным удобством и привычностью, усаживается на одну из стоящих рядом коробок. — Садись уж, — хлопает он рукой рядом с собой.       — И потом уйдем? — с надеждой хмурит брови, скрещивая руки на груди, и недоверчиво поглядывая в сторону светящейся дыры.       — Не ставь под сомнения. Тут как раз время, если не запутался, — в явном ожидании постукивает тонкими паучьими мальцами по картону. И Изуку сдается.       В другом помещение стоит металлический шум открывающихся поршней, а за стойкой у большего двигающегося механизма – вероятно двери – восседает мужчина средних лет. Открывшаяся дверь впускает с собой затхлый пещерный воздух, несколько знакомых лиц и группку подростков и детей разных возрастов.       Изуку подмечает непривычную неотесанность, порванную одежду темных тонов, и хмурые лица. Большая часть покрыта царапинами, волосы спутаны, а лица ушиблены. Многие из них сбиваются в группки оглядываясь по сторонам, некоторые держались отстраненно, оглядывая всё надменным взглядом. Если их привели из внешнего мира, то изолированность их общины от мира внешнего ясна. Подобное недопустимо и пугающе.       Воздух застревает в горле, когда взгляд одного из неотесанных парней натыкается на него. Глаза у него алые, а волосы странного сероватого оттенка. Переглядывания их незамеченными не остаются. И пред дырой мелькает чужая большая тень. С испуганным писком Изуку валится с коробок. Поймали! Точно поймали!       Он слышит громкие шаги, отдающиеся эхом. Шаги отдаются в голове. Во всем теле. В сердце, легких, каждом сосуде и артерии. Отдаются непонятно почему явно слышимым грохотом и застрявшим страхом. Шаги человека взрослого. Уверенного в себе. Обутого и одетого во все новое.       Даби отпихивает перепуганного, застывшего в чувстве паники и страха Изуку в сторону. Прячет средь коробок, напоследок впихивая ему ключи.       — Тоя-Тоя, — грубый и неожидано женский голос с тяжестью вздыхает, и незнакомое для Изуку лицо возникает в узком проеме. — Ты повторяешь свои ошибки, Тоя.       — Повторение – мать учения, — бесстрашно усмехается он в ответ, а у Изуку от тона незнакомой женщины кровь в жилах застывает. Ноги и руки по ощущениям обескровливаются, холодеют до минусовой температуры.       — Тогда Доктор всегда рад встретить тебя с распростертыми объятиями, — ее голос приторный, фальшиво мягкий и сладкий. Будто пытающийся вызвать доверие. Вызывающий нервный тик и испуганную дрожь. Что-то между. — Пройди, пожалуйста, через обычную дверь, Дорогой. Я встречу тебя в коридоре, — как-то по змеиному шепчет она, а рука ее протягивается и взъерошивает его волосы.       — Обратно иди как пришли, — одними губами с явно блаженной улыбочкой на них шепчет ему Даби, и скрывается за дверью. А Изуку лишь поглубже забивается в пространство меж коробок.