Восход. В горах. И кофе

«Вот это я дура-а-а-ак», — думает Лю Чан, уперев подбородок в лежащую на столе ладонь. Пальцем правой он рисует по лужице, оставшейся после ночного дождя. Столик обычный, пластиковый, и Лю Чан обычный, сонный, и ему бы досыпать сейчас в теплой постели, а не сидеть тут на пару с поднимающимся солнцем, в безразмерном пуховике и с запутавшейся в волосах резинкой. Но он не спит, и сидит, и думает, а все потому, что дурак. Влюбиться в коллегу по съемкам, который старше, который круче, который мужик и, возможно, с семьей и детьми, Лю Чан не уточнял. Не к чему было — не собирать же досье на каждого из каста. А когда уже следовало бы уточнить, было поздно, потому что он вляпался. Быстро, прочно и отчаянно, почти как его персонаж в своего кумира. Но Лю Сану было проще, ему ничего не требовалось скрывать, все вокруг знали, что он буквально молится на Чжан Цилина... Может, и ему последовать примеру киногероя? Чэнь Минхао на кумира очень даже тянет — умный, талантливый, нестандартно мыслящий, красивый, причин для поклонения искать не приходится, только выбирай. Будет в рот заглядывать... нет, это перебор. Будет восхищаться талантом, просить консультаций в работе над ролью, спрашивать о непонятных вещах — а спросить реально есть о чем! — и... В конце концов, съемки длятся долго. Кто сказал, что любовь не может переплавиться в искренний интерес и глубокое уважение? И вообще, может, никакой любви и нет. Может, это Лю Сана чертовски раздражает и бесит долбаный Толстяк, а Лю Чан сублимирует невозможность ответить не по сценарию в сильные чувства в реальной жизни. Хорошая версия, кстати, говоря... — Привет! — слышится за спиной. — Не спится? Мне вот тоже. Пришел посмотреть на рассвет. Он садится на соседний стул и протягивает Лю Чану закрытый стаканчик с кофе. — Спасибо, — говорит Лю Чан вместо «я люблю тебя». Видите? — у него еще остались мозги, позволяющие не делать абсолютных глупостей. Он обхватывает стаканчик замерзшими пальцами и греется, потихоньку любуясь Чэнь Минхао. Самому Лю Чану вечно твердят про тонкие черты лица. А ему нравятся вот такие — грубоватые, нестандартные, отличающиеся от других. Нравятся не сразу заметные ямочки на щеках, вертикальные морщины между бровями и, в противоположность этому, смеющийся, искрящийся взгляд. Глаза нравятся — умные, спокойные. Нравится мощное тело, подвижное и крепкое. Нравится умение перетекать в шкуру персонажа и обратно так легко, будто это не стоит ни малейших усилий. Нравится представлять, как это могло бы быть между ними... хотя нет. Лю Чан не может этого представить. Физическое — может, легко, с мгновенно разгорающимися щеками. А остальное — нет. Потому что не может придумать причину, по которой такому человеку, как Чэнь Минхао, мог бы понадобиться самый обычный Лю Чан. — О чем ты думаешь? — спрашивает Чэнь Минхао, и Лю Чан тут же кашляет, поперхнувшись кофе. — Ни о чем, — сипит он, восстанавливая дыхание. Ну а что он должен сказать? — Разве? — глаза Чэнь Минхао проницательно-равнодушны. — На таком красивом восходе ты ни о чем не думаешь? Ты ведь человек творчества. Я человек-дурак, думает Лю Чан. Простой разговор поддержать не могу. Ну ладно, простой умный разговор. О чем должен думать творческий человек на рассвете? Как соблазнить коллегу по съемкам, да? Плохая мысль. — Как ты думаешь, Лю Сан действительно был влюблен в Чжан Цилина? — спрашивает он. Гениально. Давай поговорим о гомосексуальных мотивах в отношениях персонажей франшизы, предполагающей приключения и мистику. И дружбу. Очень крепкую дружбу, конечно, которой десять лет ожидания — тьфу. — Смотря что ты имеешь в виду, — спокойно и даже с легким интересом отвечает Чэнь Минхао. — Платонически — безусловно. Что касается более земных отношений… Лю Сан его практически не знал. Собирал данные по сети, выстраивал образ героя без страха и упрека. Полагаешь, это любовь? — Да. Одна из разновидностей. Наверное, если бы Чжан Цилин поцеловал его, Лю Сан бы просто не понял, что происходит. — Согласен. Вот У Се другое дело. Он достаточно близко узнал Сяоге прежде, чем выяснил, кто такой Чжан Цилин. Он может просто любить человека. А Чжан Цилин, как считаешь? — Чжан Цилин, наверное, и не помнит, что такое любовь. После смерти матери он вряд ли испытывал это чувство. — Значит, и Лю Сан, и У Се влюблены в Чжан Цилина, а Чжан Цилин не любит никого. — Кажется, что для Чэнь Минхао все это — любопытная игра, он не то фишки мысленно раскладывает, не то стрелочки рисует. — Куда же мы денем Ван Панцзы? — Он может быть влюблен в У Се, — предполагает Лю Чан. Это же не худший вариант ответа, верно? — Может, — соглашается Чэнь Минхао. — А может, в Лю Сана? — В Лю Сана-то почему?! — хорошо, что кофе уже закончился. — Он же его все время достает! — Классическое дерганье за косички. — Чэнь Минхао перегибается через подлокотник и оказывается слишком близко, почти нос к носу с утонувшим в воротнике Лю Чаном. — Почему ты сразу отвергаешь эту идею? — Да нужен он Ван Панцзы, — говорит Лю Чан, переводя взгляд на далекий горизонт. — У них же братство, Железный треугольник, а тут я… Лю Сан, нанятый за гениальный слух. Он не вписывается в логику. Он не часть команды. — Девушки Ван Панцзы никогда не были частью команды. — Я не девушка, — огрызается Лю Чан и закусывает губу. Поправляется: — Это сейчас был Лю Сан. — Понимаю, — смеется Чэнь Минхао. — Тогда вот это сейчас будет Ван Панцзы. Со смехом он закутывает Лю Чана в пуховик так, что над воротником остаются только лоб и глаза. Придерживает расходящиеся полы одной рукой, а другой отодвигает волосы со лба и легко прижимается губами. А потом подмигивает и уходит. «Это что сейчас было? — думает Лю Чан. — Вот это что сейчас было?». Ему уже совсем не холодно, и на языке все еще вкус кофе, а на лбу горячий след, который он трогает пальцами. Да, он очень сильно вляпался. Это плохо, плохо, плохо. Но он не хочет останавливаться. У него восход.