Неизбежность.

Моя месть свершилась и мирное время настало,

Но только моё безумие никуда не пропало.

Я сошёл с ума от темной ци и потерь.

Мне не быть свободным от оков смерти теперь.

Вэй У Сянь не чувствовал ничего. Резкая удушающая боль и вязкое, как смола, чувство безысходности быстро покинули его, оставив одну лишь смиренную пустоту и единственное желание — поскорее со всем покончить. Яркая и всепоглощающая тяга к жизни померкла, как звезды на небе при восходе солнца, и единственный верный для него путь — прекратить все здесь и сейчас, поставив точку в своей истории. Все, что он предпринял перед тем, как толпа разъяренных заклинателей взошла на гору Луанъцзан, это последняя капля надежды спасти хотя бы одного единственного, маленького и ни в чем невиновного А-Юаня. Он укрыл его в широком дупле старого дерева и принялся ждать своей участи. Смиренно и терпеливо, не отсчитывая ни последних минут, ни думая о том, чтобы избежать кары.  Целая армия заклинателей из разных орденов предстала во главе с ним — с человеком, которого он любил до дрожи и которому посвятил все самые громкие клятвы, не исполнив ни одной. Позади него стояли и другие главы кланов, но они настолько меркли на фоне его одного, что он попросту их не замечал. Вэй Ин не видел ничего, кроме невозмутимого лица шиди, бледность которого подчеркивали траурные элементы на его одежде.  Они стояли и смотрели друг другу в глаза, будто ведя последний свой разговор, который на самом деле не состоится никогда. Но темный заклинатель отчаянно пытался прочитать хоть что-нибудь в таких родных до боли глазах, что не выражали никаких эмоций. От него закрылись. Навсегда. И больше никогда не откроют доступ к сердцу, от которого наверняка остались одни ошметки после того, как его беспощадно ранили и растерзали. Вэй У Сянь это понимал, как и то, что его самый близкий когда-то друг оказался прав. Во всем.  Он саморучно погубил самого себя, положившись на собственные амбиции и темный путь, который никогда не являлся чем-то правильным, безопасным и тем более безвозмездным. Поплатился. Только всем тем, что так отчаянно пытался защитить. Зазнался. Думал, что в одиночку способен справиться со всем, что встанет на его пути. Облажался. Не смог никого спасти, а только наоборот — потянул всех в пучину смерти вслед за собой. Оплата прошла, только в итоге все равно он оказался всем должным.  Было так тошно и больно, хотелось кричать. До одури, до последнего воздуха в легких, до хрипа в горле, до потери сознания. До потери самого себя. И он выпустил свой истошный вопль вместе со всей тьмой, что в нем хранилась, и отнял еще несколько тысяч жизней впридачу.  Какая ироничная у него судьба! Когда хотел сделать одно, а получилось прямо противоположное, превзойдя всех предков и сделав невозможное. Гений до кончиков пальцев! Безумец до истерического смеха! Монстр во плоти, что сожрал самого себя! И он смеялся, смеялся, так хохотал от того, как судьба вывернула все его благие дела! Да она прирожденная актриса! А он — необыкновенный храбрец — ничто перед ней, всего лишь пыль! Ах… Досмеялся до холодного безразличия, да пустоты в груди, в которой и так была пугающая бездна. Стало так все равно. Кто придет, что с ним сделает, как убьет — все это так не важно. Самое значимое он все равно безвозвратно утерял, отняв не только у себя, но и у тех, кто еще оставался на этой бренной земле. Так почему бы не умереть, раз того желал мирской люд? Внести свой последний вклад во благо людей! Однако, кажется, он заврался. Именно, так оно и есть, он истинный лжец! Потому что не мог он чувствовать безразличие, когда смотрел на него — на своего друга, брата, главу родного ордена, которому не послужил должным образом. Оставалось полагаться лишь на то, что золотое ядро, теплящееся сейчас в дантяне шиди, послужит ему лучше его нерадивого братца.  И какой же он все-таки наглец до крайних минут жизни! Посмел ведь любоваться Ваньинем и наслаждаться его холодным присутствием. Да, жизнь его ничему не научила. Не дошло до дурной головы, что он немедленно должен был опустить взгляд в пол. Да что там, голову опустить до черствой земли, к ногам, и там же потеряться.  Но разве славился он примерным послушанием? Никогда! Поэтому вдоволь использовал представленный ему шанс утащить с собой в диюй образ Цзян Чэна, что стоял настороже вместе с остальными заклинателями. Выискивали подвох в его тихом поведении, пока он смотрел в глаза главы ордена Цзян, желая оставить его отпечаток на основании своей души. А когда понял, что этого достаточно, улыбнулся коротко и нежно, как самая невинная красавица. Улыбнулся ему.  В улыбке не было ни скорби, ни тьмы, ни зловещего оскала, ни тем более жгучей ненависти. Она вышла легкая, светло-грустная, отражая все их совместное прошлое, прожитое плечом к плечу. Искренняя и любящая, как в те самые дни, когда хотелось укрыть своей заботой. Прощальная, просящая не оставлять сожалений и никаких воспоминаний о себе. Просил влажными глазами вырвать себя из чужой жизни.  Вэй У Сянь настолько сильно не хотел разрывать зрительный контакт с шиди до самого конца, что даже не замечал слез, стекающих одна за другой. Но когда осознание пришло, что уже пора уходить, одними губами произнес «прощай» и преподнес флейту к губам. И начал играть.  Играл, не жалея легких, настойчивую и яростную мелодию, застав всех заклинателей врасплох. Призвал мертвецов, приказывая напасть, разорвать плоть, разодрать душу, сломать и истребить. Он призвал достаточно много, чтобы заклинатели не смогли достать его, отвлекаясь на собственную защиту, и не смели его останавливать. Потому что нападал он не на них, а на самого себя. И не планировал прерываться ни на миг.  Он играл смертельную мелодию до тех самых пор, пока армия мертвецов не настигла его, и, когда те наконец вцепились в его тело, позволил себе украдкой посмотреть на шиди. Увидел его обезумевший и испуганный взгляд и понял, что отобрал у него еще одного близкого человека. Себя, что долгими годами и собственными обещаниями принадлежал ему.  Но Вэй Ин уже ничего не мог сделать, не имел и шанса сказать что-нибудь в свое оправдание, и смог лишь безумно оскалиться от осознания, что очередное благо оказалось ножом в спину брату. Показалось, что из него даже вновь вырвался истеричный смех, пока он позволял мертвецам сдирать с себя кожу и мясо, вперемешку со слезами, что обещали ему скорое облегчение.  Тело изнывало от неистовой боли, но в какой-то момент он перестал ее чувствовать. Взамен нее пришла меланхоличная грусть, что жизнь близких и его сложилась именно так, и  невольно он решил понадеяться, что после его смерти, оставшиеся любимые люди, найдут свое счастье. Хотелось верить, и потому, как самый великий грешник, он все равно поимел наглость напоследок попросить у небес благополучия у тех, кого он до самого конца считал своей семьей.  А потом пришла пустота, сопровождаемая темнотой.  Он не знал сколько времени пробыл в этом состоянии. В темноте не было подсчету времени и тем более чувств. Вэй У Сянь где-то находился, и в то же время его не существовало. Внутри царила пустота, снаружи пустота, везде. Он не знал и ничего не понимал. Как будто бы сам являлся пустотой. А возможно, он просто оказался в глубоком сне, скрытый от мирских забот, и ждал своего пробуждения. Неясно. Осознание чего-то обходило его стороной, словно оттягивая момент. Тот самый, в который все резко начало приобретать смысл.  Он мог видеть и слышать. Весьма специфично. И ощущать, если это можно было так назвать. Он неожиданно где-то появился, но не имел возможности пошевелиться или что-то сказать. Просто лежал, как вещь, не имеющая воли, и ждал чего-то. Непонятная его настигла участь, не давая ему точных определений. Теперь он просто был. Для чего?  Перед ним возвышался деревянный потолок, освещенный слабым светом одинокой свечи, и почему-то смутно знакомый. Будто он здесь уже пребывал до этого, и вот его вернули обратно сюда. По краям он видел черные стенки из дерева и кромку чего-то из красного шелка. И ощущал мягкость под собой. А внутри себя холодную тьму. Но всего этого оказалось недостаточно, чтобы понять, что он или кто. Полностью осознал он себя совершенно внезапно, когда хлопнула дверь и ощутилось чье-то присутствие. Затем шаги. Тихие, отдающие усталостью, скорбью. И наконец он увидел его, и воспоминания сами ударили в его сознание.  Годы беззаботной юности, поддержка родного плеча, потери близких, война и трагедии. Все это пронеслось так быстро и так сильно окатило его душевным терзанием, но он не мог никак отреагировать. Только смотреть в любимое бледное лицо, с резкими, но изящными чертами. Глубокими уставшими глазами. Поджатыми в молчании губами. И на прекрасные, блестящие, как шелк волосы, что непослушными прядями струились с его головы.  «Цзян Чэн» — хотелось сказать, прокричать, спросить, что он здесь забыл. Ведь он мертв, собственноручно убил себя, так как?! Произнести ничего не получалось. Он ровным счетом ничего не мог сделать, как-то заявить о себе или подать признак жизни.  А потом понял, что он, собственно, и не живой. Когда его достали из деревянного ларца, покрытого черным лаком, где он лежал на мягкой обивке из красного шелка; когда его сжали в одной руки, прижали к груди, и вместе с ним упали на пол, издав душераздирающее рыдание. Прижимали так сильно к себе, словно хотели прижечь прямо к своему телу, сделавшись единым целым, чтобы хоть как-то добраться до него — Вэй Ина, что безвольным предметом находился в его руках.  Он не мог оказать ни капли сопротивления, когда его в приступе ярости отшвырнули в стену. Да и, кажется, будь сейчас живым, не посмел бы противиться воли шиди, который в миг ужаснулся сделанным и дрожащими руками поднял его обратно. Будто физически ему смогли причинить боль.  Не смогли. Зато внутри агония жила, оттого, что он не был способен на то, чтобы сейчас утешить Ваньиня. Как прежде прижать к себе, успокоить теплым словом и заставить поверить в лучшее будущее. Поверить… Совсем забыл, что доверия-то теперь не заслуживал.  В бреду Цзян Чэн что-то бессвязно шептал, просил и проклинал, все так же прижимая его к сердцу. Там, где болело больше всего, и куда он никого больше не подпустит. Все такой же противоречивый. Все такой же родной. И невероятно сильный.  Вот уже поднялся с пола и вытер остатки слез. Провел кончиками пальцев по его корпусу, в последний раз всхлипывая. А после убрал его на место в ларец, где теперь ему пребывать все свое существование. Неизбежное наказание — наблюдать за страданиями того, кого своими руками безжалостно изранил, пребывая теперь тем оружием, что сам создал и чем убил множество людей.  Отныне он всегда лежал в кабинете Главы ордена Юньмэн Цзян, в изысканном ларце с обивкой из красного шелка, наблюдая за его рутинными вечерами и бессонными ночами. Неотвратимо оказался свидетелем жизни того, кого самолично покинул, превратившись в его трофей — флейту, которую его шиди бережно хранил в память о нем. И неизбежно стал принадлежать шиди, как должно было быть всегда.  Старейшина Илин, Вэй У Сянь мертв, а после него осталась лишь Чэньцин, чья мелодия скорбно проносилась вечерами по Пристани Лотоса.

Моя душа всё равно пыталась

Защитить тех, кто нуждался во мне

Я покинул дом и семью, что осталась

И сердце разбил тем самым себе.

Но, когда соберётесь вы вместе,

чтобы меня истребить,

Вы, главное, не льститесь,

что сможете меня погубить.

Я смиренно приму свою кару

И свою смерть посвящу лишь тому,

Кто меня больше всех ненавидит,

Но любит вопреки всему.