Месть

Холл суда разрезал звук выстрела и Андреа повалился на пол с кровоточащим плечом в которое вошла пуля. Он так и не успел донести кинжал до шеи королевского прокурора которого вели под конвоем в темницу, где он бы просидел до выяснения обстоятельств. Все кто не успел покинуть здание суда одновременно посмотрели на упавшего навзничь юношу и Жерар не был исключением. Он смотрел на своего сына и девушку что склонилась над ним, в замешательстве, не понимая что произошло. Осознание ударило в голову когда он поднял свой взгляд наверх и увидел равнодушный, немного раздражëнный взгляд Монте-Кристо. Граф смотрел на своего истекающего кровью воспитанника так, как обычно смотрят на провинившегося слугу, который, по мнению хозяина, не смог справиться с элементарным заданием. В руке граф сжимал пистолет и пазл в голове мужчины сложился, это он стрелял в мальчишку, не дав ему совершить преступление и лишить де Вильфора жизни. Словно почувствовав что на него смотрят, Монте-Кристо уставился на королевского прокурора долгим, внимательным взглядом и коротко кивнув ему, резко развернулся, из-за чего полы его плаща взметнулись словно крылья ворона и вышел вон. Кажется его не волновал ни истекающий кровью юноша, ни причитающая над ним девушка, ни даже сам королевский прокурор. Поступок графа был поистине странным и нелогичным, из них двоих он решил что сохранность жизни прокурора ценнее чем здоровье его сына, что само по себе было странно. Кто же он всё таки такой и чего он хочет? Ещё с минуту взгляд де Вильфора вперивался в то место где раньше стоял Монте-Кристо. Время вокруг него как будто замерло, но вскоре вновь пошло, когда один гвардеец подтолкнул бывшего королевского прокурора к выходу. Юноша так и остался лежать на полу, впрочем, врач уже спешил к нему, чтобы осмотреть его рану, так что Жерар не беспокоился. Да и беспокоился ли он вообще? Точно не о своëм незаконно рождëнном сыне. *** В темнице было холодно и сыро, не самое приятное место для ожидания приговора, но домой Жерара не пустили. Подозрение в детоубийстве слишком серьëзное обвинение, чтоб его могли отправить к семье. Сидя на неудобной скамье, мужчина прислушивался к звукам вокруг себя, к своим ощущениям и тщетно старался не думать. В голове не было ни одной радостной мысли, никогда ещё тяжесть его преступлений не давила на него так сильно как сейчас. Сегодня суд узнал о том, что он закопал собственного ребëнка в саду, а завтра узнает, упаси господь, о несчастном капитане Дантесе или о сестре самого прокурора? На душе де Вильфора скребли кошки, пожалуй дело Дантеса - единственное о чëм он жалел всю свою жизнь. Но даже не смотря на это, пойти на виселицу или в замок иф ему хотелось куда меньше. Да, он жалел и Дантеса и своего сына и сестру, им троим не повезло появиться в жизни циничного прокурора, но это всё было прошлое которое уже не изменить, а то, что с ним могут сделать за все его нарушения закона - слишком близкое будущее, которое, сидя в темнице, он тоже изменить не может. Между своей жизнью и сожалением о содеянном он выбрал свою жизнь. Неожиданно тишину тюрьмы разрезал звук, постукивающей по каменному полу, трости. Шаги человека были либо не слышны за монотонным стуком трости о камень, либо он шëл настолько бесшумно, что обычно чуткий слух прокурора не уловил приближающиеся звуки шагов. Вскоре, напротив решëтки остановился человек, чей стан был до боли знаком Жерару. —граф? Коридор между решëтками освещался плохо, поэтому лицо Монте-Кристо оставалось в тени, не давая де Вильфору ни одного шанса рассмотреть эмоции на нëм. Всё что было доступно взору прокурора - это рука в чëрной перчатке, сжимающая набалдажник трости, одежда графа, в привычных ему тëмных тонах, и лакированные туфли, ещё не запятнанные сыростью и грязью подземелья, и от того слишком выделяющееся. —что вы здесь делаете? Монте-Кристо всё ещё молчал и в этом молчании ощущалось какое-то превосходство. Прокурор не видел, но от чего-то чувствовал что обычно скучающий и меланхоличный граф, сейчас упивается представшей перед ним картиной. Возможно это всё лишь глупые додумки, но де Вильфор поспешил встать, не желая казаться уязвимым. Хотя ситуация в которой он оказался, так или иначе выдаëт его слабость. Здесь и сейчас он за решеткой, и нет ситуации в которой он был бы более уязвимым. Его судьба решается где-то там, наверху, а он здесь, внизу, без возможности хоть как-то повлиять на мнение других людей. Всё что ему остаëтся, это покорно ожидать вердикта судьи и присяжных. —милое место, вы не находите? Когда граф наконец-то подал голос, Жерар чуть не задохнулся под напором своих воспоминаний. Обычно глухой и какой-то даже замогильный голос графа изменился, тембр стал другим и в нëм появились эмоции, не присущие обычно скучающему и меланхоличному иностранцу. Издëвка в чужих словах была столь ясна, что прокурор даже возмутился такому открытому насмехательству над своей ситуацией. —прошу прощения? Милое? —верно. Не такое милое как то, где я провëл 14 лет по Вашей милости, но тоже неплохое. Этот юный, благодушный голос он узнал бы из миллионов. Ноги Жерара подкосились и ему пришлось сесть обратно на скамью, чтобы не упасть. Бегая глазами по скрытому в тени лицу Монте-Кристо, прокурор боялся увидеть там то, о чëм он подумал. Человек, которому принадлежал этот голос, должен был сейчас быть далеко, а не стоять перед ним, прячась в тени, подобно хищнику что на охоте засел в засаду. —я не понимаю о чëм Вы говорите, граф... —а я вот думаю прекрасно понимаете, только не хотите признаваться себе в этом. Выйдя из мрака коридора, Монте-Кристо встал перед заключëнным так, чтоб тот мог хорошенько его разглядеть. Он смотрел на сидящего прокурора сверху вниз. Его обычно безмятежный взгляд сейчас горел от внутреннего ликования, а в голосе слышались нотки триумфа, присущие всем победителям. —думаю, мне стоит представиться как следует. Эдмон Дантес к вашим услугам, господин де Вильфор. Жерару показалось что у него из под ног уходит земля, хотя он сидел и такого разумеется не могло быть. Вцепившись руками, до побелевших костяшек, в края скамьи, прокурор смотрел на представшего перед собой человека и не мог собрать мысли воедино. Они разлетались в голове стайками испуганных птиц и не одну из них поймать не получалось. Смотря на Эдмона, прокурор не мог найти подходящих слов чтобы хоть как-то ему ответить. Просто смешно, но он, человек у которого всегда и на всё был ответ, сейчас просто не мог выдавить из себя ни слова. Он смотрел на Дантеса и ему казалось что перед ним не живой человек, а отголоски прошлого, которые материализовал его измотанный, под грузом вины и давящей атмосферы темницы, разум. Разве может такое быть, чтобы спустя двадцать лет, на этом лице не появилось ни одной морщинки, ни одного намëка на то, что этому человеку уже есть сорок. Эдмон практически не изменился с того дня, когда вверил свою жизнь в руки лживого прокурора. Да, с его лица сошëл загар, кожа побледнела, а сам он заметно исхудал. Теперь черты его лица походили на аристократические куда больше чем в их первую встречу. Глаза и поведение бывшего моряка тоже изменились, из взгляда исчезли доверчивость и готовность прийти на помощь слабому абсолютно безвозмездно и сами глаза как будто потеряли свой жизненный блеск. Дантес больше не вëл себя как человек не скованный прошлым и хоть какими-то обязательствами, его ранее неаккуратные и в чëм-то даже резкие движения стали плавными и грациозными, словно у кошки. Теперь от Эдмона исходил не свет и невинность, а мрак. Тьма клубилась вокруг него, в нëм самом, отравляя его сознание и меняя саму его сущность. Но внешне это всё ещё был Эдмон Дантес, юный купитан "Фараона" и Жерар позволил себе обмануться. —как... Как это возможно? На губах графа расползлась довольная улыбка и он приблизился к решëтке, не отрывая взгляда от побледневшего и испуганного неожиданным открытием де Вильфора. —Вам интересно, господин де Вильфор? В голосе Монте-Кристо зазвучали зловещие нотки, а в глазах промелькнуло что-то похожее на предвкушение. Он ждал этого дня долго, с того самого момента как выбрался из тюрьмы и стал "Графом Монте-Кристо". Жерар де Вильфор был его основной целью, но отнюдь не из желания мести. Эдмону хотелось рассказать ему всю свою историю начиная от знакомства с Аббатом. Ему хотелось чтоб прокурор знал всё, чтобы понял, что есть на свете человек умнее его и что этот человек никто иной как Эдмон Дантес. Графу хотелось растоптать его гордость, заставить сомневаться в своей исключительности, нанести его эгу кровоточащие раны, а потом самому припасть к этим ранам и зализать их, словно кот который сначала кусает руку хозяина, а потом зализывает свой укус. Монте-Кристо хотелось стать для Жерара одновременно ядом и противоядием, хотелось чтоб он понял что теперь его жизнь в руках бывшего заключëнного. Отпрянув от решëтки, к которой он прижался во время своего безумного порыва, Эдмон вдруг виновато улыбнулся и пожал плечами. —это долгая история, а времени у Вас, господин бывший королевский прокурор, не так много. Насколько я знаю, суд настроен серьëзно наказать Вас... Вплоть до казни. Прищурившись, Монте-Кристо внимательно следил за реакцией своей жертвы, но прокурор словно впал в какой-то транс, не веря в происходящее. Ждать графу не нравилось и он решил продолжить, не ожидая ответа от своего аппонента. —но я могу помочь Вам. Заметив что Жерар наконец-то обратил на него внимание, сфокусировав свой взгляд и начиная прислушиваться к чужим словам, Эдмон усмехнулся и снова приблизился к решëтке, кладя одну руку на металл решëтки и сжимая его в ладони. Он заговорил вкрадчиво, желая придать этому моменту больше интимности. —если я вытащу Вас отсюда, Вы уйдëте вместе со мной. Оставите свою семью, свою карьеру, свою страну. Мы уедем отсюда и больше никогда не вернëмся. —зачем Вам это? Зачем? Дантес и сам не знал. Он просто хотел уехать из Франции, которая перестала быть ему родной, хотел скрыться от близких-предателей, от детей, которых он сам же и воспитал, взростив в них ненависть к их(его) обидчикам. Смотря на прокурора, он думал о том, что справедливо было бы оставить его здесь, позволить умереть за всё сделанное им, за все невинные жизни которые он сломал, но в тоже время, было что-то притягательное в том, чтобы забрать его с собой и сделать зависимым от себя. Он бы показал де Вильфору какого это, зависеть от одного единственного человека, не владея больше собственной жизнью. Монте-Кристо бы заставил прокурора покориться, сломал бы его, как тот когда-то сломал его, и собрал заново так, как удобно ему. От одной только мысли о том, что он может сделать с Жераром внизу живота стало как-то жарко, а рука, от предвкушения, сильнее сжалась вокруг железного прута. —не спрашивайте то, на что не хотите знать ответ, господин де Вильфор. Нахмурившись, прокурор поднялся со скамейки и прошëл к графу, кладя свою руку чуть выше его. Металл обжëг кожу своим холодом, но сейчас этот дискомфорт отошëл на второй план. Вглядываясь в тëмные бездонные глаза напротив, Жерар чувствовал что у него начинает кружиться голова. Если Эдмон хочет ему отомстить, то он выбрал слишком странный способ для этого. В его предложении чувствовался подвох, но выжидающий взор графа и его тихое равномерное дыхание не давали де Вильфору сосредоточиться, из-за чего суть ускользала от него, как и время отведëнное ему на ответ. —я согласен. Этими словами он подписал невидимый контракт, который ему предложил этот дьявол. Монте-Кристо как будто ждал именно этого момента, когда у прокурора просто не будет возможности отказаться, ведь на кону стоит его жизнь, а еë Жерар ценит выше всего остального. Их разделяла решëтка, но и эта преграда вскоре быда устранена. Обрадованный положительным ответом, Дантес молниеносно достал из кармана своего плаща ключи и открыл им дверь, отходя в сторону, тем самым позволяя де Вильфору выйти. —откуда у Вас ключи? —деньги и власть решают многие вопросы, Вам ли не знать, господин де Вильфор. Этот камень в свой огород Жерар пропустил мимо ушей, торопясь за идущим к выходу Эдмоном. Тот казался на удивление уверенным в своих действиях, не смотря на то, что прямо сейчас переступал закон, позволяя подозреваемому уйти из места заключения. Впрочем, думать о последствиях этого действия для Дантеса хотелось меньше всего, наверняка этот змей найдëт как выкрутиться. Покидая тюрьму, прокурор ещё не до конца осознавал что его жизнь никогда не будет прежней. Он просто шëл за Эдмоном, озираясь по сторонам и боясь встретить хоть какого-то, но на их пути не оказалось никого кто мог бы развернуть их или хоть как-то помешать. Двор был пуст и де Вильфор не видел в этом ничего странного, казалось он просто устал анализировать ситуацию и решил плыть по течению, сдавшись на милость судьбе. Его судьба в данный момент шла перед ним, уверенно смотря вперëд и думая о всех тех "подарках" которые она может сделать прокурору. *** Не смотря на то, что он забрал у четы де Вильфоров отца и мужа, Монте-Кристо щедро компенсировал это деньгами. Сына Жерара он отправил учиться в пансион, а жене и дочери ежемесячно поступали суммы, равные обычноиу доходу бывшего королевского прокурора. Сам глава семейства покинул Францию так неожиданно и тихо, что многие газеты писали о его кончине в тюрьме, которую суд и семья стараются скрыть. Никакой смерти разумеется не было, и живой и здоровый Жерар жил вместе с графом и его приближëнными в Турции, в особняке с видом на Море. Вид был действительно потрясающий, и по утрам бывший прокурор любил выходить на закрытую веранду и завтракать, смотря как волны лижут берег. Эдмон в свою очередь моря как будто избегал. Тот, кто раньше любил море и был его частью, сейчас поселился в комнате вид из которой не выходит на воду, предпочитал не смотреть слишком долго на берег и вздрагивал каждый раз, стоило ему услышать плеск волн. Такого графа хотелось приласкать и успокоить, поделиться с ним безмятежностью своей души. Но Монте-Кристо отталкивал от себя слишком нежные прикосновения, язвил на любую попытку поддержать его и всё больше увядал, поглощëнный своими тревогами и переживаниями. Жерар хмурился и морщился, качал головой и продолжал выходить по утрам на веранду, а по вечерам на берег. Но вскоре море перестало приносить ему успокоение, тревога Эдмона передалась мужчине и теперь в воде он чувствовал что-то угрожающее, как будто волны могут неожиданно превратиться в руки и утянуть бывшего прокурора на дно, утопить его в своих водах и оставить его тело дрейфовать на поверхности. Возвращаясь после прогулки по берегу, прокурор обычно шëл в библиотеку, где в такое позднее время был лишь один посетитель. Сидя на удобном диване и читая какую-то очередную фантастику, де Вильфор краем глаза смотрел за Дантесом, пишущим одно за другим письма своим аккуратным, практически каллиграфическим, почерком. Почему граф выбрал для этого занятия именно библиотеку, бывший прокурор так и не узнал, хотя он и не особо-то интересовался. Они с Эдмоном вообще редко говорили, чаще ссорились. Граф был на удивление жаден до скандалов, он как будто упивался своей возможностью припомнить Жерару все его преступления и проступки. Монте-Кристо любил драматизировать, театрально выгибать брови, кусать губы и жмурится как будто он сейчас заплачет, словно великомученик. Де Вильфор мог бы поверить в этот спектакль, что он и делал первое время, действительно веря что граф может заплакать, если бы через несколько минут выражение на его лице не менялось, показывая праведную злость. И у Эдмона и у Жерара был тяжëлый характер и они не могли отказать себе в желании как можно побольнее уколоть собеседника словом, сделать ему больно, вывести на эмоции. Всё что начиналось как обычная дискуссия, неизбежно переростало в ссору с переходом на личности. Днями они ссорились, чуть ли не дрались, избегали друг друга и всё для того, чтобы ночью встретится в спальне графа и мириться до самого утра. Целуя приоткрытые губы Монте-Кристо и ловя его тихие полу-вздохи, полу-стоны своими, бывший прокурор прижимается к худощавому голому телу партнëра своим, оглаживая его бока и бëдра своими руками. Бледная кожа графа разукрашена следами присутствия Жерара и это ощущается так, словно он клеймит Дантеса собой, как будто не знает что уже сделал это много лет назад. Пообещав, а потом не сдержав своё обещание, молодой де Вильфор заставил что-то оборваться в душе юного капитана, оставляя там свой след и как бы Эдмон в последствии не пытался, свести этот след было невозможно. Посягнув на душу графа двадцать лет назад, прокурор теперь с необычной нежностью изучал его тело, подчиняя его себе. Следы что он оставляет на нëм, Монте-Кристо может скрыть, спрятать даже от самого себя, но на удивление самому себе, он не хочет этого. Граф получал какое-то мазохистское удовольствие, разглядывая по утрам следы укусов и засосов, так ярко выделяющихся на его коже. Они оба не простили друг друга, но учились жить вместе. Их отношения никак не могли быть нормальными, да и были ли это отношения? Ни де Вильфор, ни Дантес не обсуждали то, что происходит между ними и это, кажется, устраивало обоих, конкретики не хотели ни тот ни другой, к тому же вряд-ли их чувства можно было назвать любовью. Греясь в объятиях друг друга, переплетаясь не только телами но и душами, они пачкали друг друга собой. Тогда, год назад, стоя в темнице напротив испуганного прокурора, Эдмон думал что ему будет легко подчинить его, сломать и подстроить под себя, но в итоге это всё сработало в обе стороны. Они оба подчиняли и подчинялись, ломали друг друга и строили заново, они наносили друг другу раны и зализывали их. Цепляясь за плечи и спину бывшего королевского прокурора, и выгибаясь навстречу его движениям, граф оставлял на них свои следы, наслаждаясь чужим шипением и упиваясь возможностью сделать Жерару больно даже в таком уязвимом положении. У них даже занятия плотскими утехами не проходили так, как у нормальных людей. И Эдмон и Жерар пытались показать своё превосходство над партнëром, не желая уступать даже в постели. Графу всегда было мало того, что ему давал прокурор, а прокурору всегда было слишком. Если это и была любовь, то в слишком извращëнном виде. Днëм они ссорились, ночью мирились, а вечером и утром они просто находились рядом. Лëжа в постели или сидя в библиотеке, де Вильфор всегда наслаждался этими моментами тишины. Смотреть на безмятежного Дантеса было куда приятнее чем на нервного или злого, это приносило неожиданное чувство спокойствия, как будто от состояния Эдмона зависит настроение самого Жерара. Собираясь на завтрак, бывший прокурор вдруг замер и уставился на уже одетого Монте-Кристо задумчивым взглядом. —пойдëм к морю, Эдмон. Передëрнув плечами и повернувшись лицом к де Вильфору, бывший капитан замер, как будто обдумывая это предложение. Его руки снимались в кулаки и тут же разжимались, выдавая высокую степень напряжения графа. —я не хочу. Эти слова были сказанв глухим, припитанным бодезненной грустью голосом. Жерар мог много не знать, но он был не слепым и он видел, Эдмон хочет, он просто боиться. Чего именно? Призраков прошлого ли, или того что море может вызвать в нëм давно забытые чувства, этого бывший прокурор сказать не мог. Он точно знал, Дантесу нужно к морю, он погибнет без него, ведь сколько бы он не притворялся другим человеком, море всё ещё является неотъемлемой частью его души. —я буду рядом, дай мне руку. Протянув к Монте-Кристо раскрытую ладонь, де Вильфор сжал в ней руку своего аппонента, которую тот подал далеко не сразу, и не давая ему возможности сбежать, повëл к морю. Он держал Эдмона крепко и когда они подошли к воде, повернул голову на него, смотря на его профиль и пытаясь понять о чëи он думает со столь хмурым лицом. —всё уже в прошлом. Море больше не принесëт тебе неудач, Эдмон. Поверь ему ещё раз и попробуй снова. Ведь именно так Дантес поступил с Жераром, поверил и попрбовал ещё раз. Когда-то они не могли назвать себя друзьями по причине вражды, а теперь не могут потому, что между ними зародились другие чувства. Всё что происходит между ними - неправильно и отвратительно, но никто из них не хочет это прекращать. Их отношения никогда не будут обычной любовью, потому-что они никогда не избавятся от своего прошлого, но они могут построить то настоящее, где ни у кого из них не будет сожалений относительно собственных чувств. —ты обещаешь быть рядом? —от самого начала и до самого конца. Поцелуй вышел несколько смазанным, но не менее чувственным. В этот раз не было никакого соперничества за место главного, они просто целовали друг друга, тем самым рассказывая о своих чувствах, которые не могли выразить словами. Их тела и языки говорили честнее любых слов, не оставляя сомнений о том, что между ними происходит нечто большее.