After Dark: Halloween Edition

Уж что я люблю и умею в этой жизни, так это рассказывать истории: страшные сказки стали моим резюме, а мрачные эстетики — жизненным кредо; видимо, поэтому, когда в конфе «Лиги» возникла блестящая идея атмосферно порассказывать жуткие истории для Хэллоуиновского выпуска, вопросов, кого на это мероприятие пригласить и на чей канал загрузить, ни у кого не возникло. Как это часто бывает в нашем кругу, мне просто в какой-то момент скинули день, время и список необходимых вещей; учитывая дальность поездки, значительным везением следует считать и то, что я попала в одну машину с Димой, Даником и Сударем — мы, конечно, со всей командой уже в сравнительно неплохих отношениях, но с остальными всё-таки больше знакомые, нежели друзья. В этой-то компании я уже совершенно чувствую себя как родная — с искренним интересом смотрю восторженные видео Сударя, где он украшает квартиру гирляндами с тыквами, параллельно играю с Даником в запутанную версию «да-неток» по Хэллоуиновским фильмам, и умудряюсь оспаривать каждый Димин смешливо-язвительный комментарий в их же адрес. — Блять, Димас, ещё одна история про охуенные киноляпы в «Битлджусе», и ты на МКАД полетишь, — отзывается Даник, хотя, конечно, по тому, как сверкают его хитрые казахские глаза, видно, что он сейчас совершенно в своей тарелке и абсолютно доволен происходящим. Дима ржёт в ответ и поглядывает в зеркало заднего вида — следит за моей реакцией. — Ой, пахнет потрохами, — мимоходом подмигнув ему, включаюсь я (уж по песням IC3PEAK в этом коллективе я всё ещё ведущий специалист), и Сударь, наполовину по привычной шутке, наполовину искренне, отшатывается, округляя глаза. Понятия не имею, куда мы едем, но путь занимает невероятно много времени — во всяком случае, мы дослушали праздничный плейлист, кропотливо собранный большой фанаткой Хэллоуина Ариной, практически до конца. Мимо окон проносятся крохотные, серые, полуживые деревеньки, я уже начинаю нервно шутить про всем известный химзавод, когда Дима, сверившись с навигатором, наконец заверяет нас всех, что пункт назначения близок. Да, именно в такой формулировке. Да, мы все осуждающе на него посмотрели. Да, он остался этим совершенно доволен. Как выяснилось, в этой машине я одна не знала, куда мы направляемся, но вот в остальном кортеже обнаружила союзников: когда на асфальтной площадке посреди мрачного леса мы припарковались и наконец выбрались из салона, потягиваясь и кряхтя, «знающие» сбились в одну группу, а остальные, в том числе Яна, вцепившаяся в меня обеими руками, в другую — настороженную и подозрительную. — Он мне вообще ничего не сказал, — угрюмо шипит Яна, очень сердито поглядывая в сторону Егора, который делал в нашу сторону какие-то непонятные знаки, скорее всего означающие, что нам бояться нечего, — Если это какой-то пранк… — Тогда я тырю ключи, а ты сразу запрыгивай в машину, — предлагаю я. — По рукам. — Да ладно, так же только интереснее, — возражает Эмиль, — Я наоборот попросил, чтобы мне про локацию не рассказывали. — А я-то попросила, чтобы мне рассказали, — хмуро замечает Яна, ёжась от холода и плотнее запахиваясь в пальто, прежде чем опять потеснее прижаться ко мне. Я утешающе приобнимаю её за плечи, мы практически синхронно оглядываем стену леса кругом, какое-то непонятное одноэтажное здание с зеркальными окнами, убегающую за ним куда-то вдаль дорогу, и переглядываемся, — Надеюсь, это не начало квеста. — Мы договорились, что это будет съёмка, — миролюбиво напоминаю я. — Сразу видно — человек совсем недавно с нами работает, — фыркает Эмиль, беззлобно хлопнув меня по спине. — А чё мы там отдыхаем? — орёт нам Дима, как обычно энергичный и задорный, — Камеры в руки, товарищи, и потопали контент снимать! — Видишь? — машу рукой в его сторону, глядя на весьма скептически настроенную Яну, — Это обычная съёмка. Не переживай. — Димины квесты обычно так и начинаются, — авторитетно замечает та, пряча нос в шарфе, покорно направляясь навстречу судьбе — где у багажника толпились менеджеры и операторы и проходили последние проверки ручные камеры. Я тяжело вздыхаю, ловлю Димин взгляд и пытаюсь придать лицу как можно более независимое и умиротворенное выражение. Получается плохо. Наверное, дело в окружающем лесе у чёрта на куличках. Опять. В какой момент моя жизнь повернулась вот так?.. — Да что вы все так квесты презираете, — недовольно бурчит Эмиль, шагая вслед за нами, — Зато не лайфхаки… Я предостерегающе шиплю на него и взглядом указываю на Диму — а то ещё услышит, наш главный защитник странных лайфхаков. Необычное зеркальное здание, выглядящее в тёмном осеннем лесу более чем фантасмагорично, оказалось ресепшеном — в помещении, полном антуража вроде банок и аквариумов с разноцветной жижей, нас приняли вполне любезно, хотя и не без толики хоррора: чего стоит одно только название! — «Аномалия» — совершенно уникальный вариант глэмпинга, — рассказывает нам девушка за стойкой, вся в белом, с длинными чёрными волосами и чуть пугающей улыбкой — ну точно хорошо подготовились к Хэллоуину. Или знали, кого будут встречать, — Среди разноцветных озёр, причудливого ландшафта и уникальных интерьеров вы попадаете в альтернативную реальность, где можно выйти за пределы нормы, но остаться в рамках разумного… Под лозунгом «Ничего обычного» нас отправили в уединенные глэм-домики странных форм и непривычных текстур, с индивидуальными выходами к озерцам пугающих химических оттенков; рассмотреть подробнее обстановку я не успеваю, потому что нас уже собирают на поляне общего пользования — у костра, расставляя лежаки, похожие на пляжные, но с подушками, уже толпится блогерская часть нашей компании, пока операторы активно бегают с камерами по всей территории, подснимая багровую воду озёр и мрачные тропы между облетевших деревьев. Атмосфера, конечно, Хэллоуинская — не то слово, даже несмотря на то, что до праздника ещё неделя. Умеет Дима выбирать. К моменту, когда на площадку стягиваются все участники, небо заметно темнеет, костёр разгорается ярче, а жутковато улыбающаяся администратор вывозит для нас столик с чашками и термосами чая и какао. Дима носится по площадке, то появляясь, то исчезая, энергичный и деятельный, успевая и пошуметь, и пошутить, и поругаться с кем-нибудь, и сесть посидеть, выясняя, как у нас дела и все ли готовы к съёмке, и поговорить по телефону, отчаянно ловя связь по всей территории — я какое-то время пытаюсь участвовать и хоть чем-то помочь, пока меня не отлавливает Сударь и со словами «чтоб никуда не влезла» не вручает чашку с тягучим сладким какао. Приходится смириться со своей участью и дожидаться, пока не начнётся съёмочный процесс. Когда наконец приходит время, все петлички надеты, свет налажен и камеры установлены, блогеры удобно устраиваются на лежаках, уютно укрываются пледами и разбирают дымящиеся ароматным шоколадом чашки. Пламя костра слегка утихает, и Дэнчик, взмыленный и потный, во всеуслышание заявляет, что к съёмке всё готово. Вступление к ролику начинается с меня, и лишь потом пробегаются по остальным — для меня это, конечно, максимальный из всех существующих стресс, потому что я не привыкла общаться с аудиторией и работать на камеру как главное действующее лицо: единственное, что утешает, так это надежда, что остальные блогеры, более популярные и опытные, в этом ролике просто перетянут на себя внимание. Моё-то дело, как обычно, маленькое: рассказать страшную сказку. Перед этой поездкой я долго перебирала в памяти и обсуждала с Шурой все известные нам, кропотливо собранные по Крыму и Кубани, деревенские легенды и жуткие истории «из жизни», выбирая что-нибудь максимально подходящее и при этом не звучавшее в моём исполнении прежде; в конце концов остановилась на одной из историй, которую мне рассказала бабушка, знаток страшилок в нашей семье — как говорится, ещё до того, как это стало мейнстримом. Отсняв эффектное вступление и отсмеявшись над всей ситуацией, несколько минут сидим молча, глядя на огонь, настраиваясь на съёмку — ролик, конечно, своего рода юмористический, но хотелось, чтобы мрачный трепет и лёгкая тревога обстановки тоже прослеживались. Поймав взгляд Димы, понятливо киваю и оглядываю весь притихший круг друзей, которые тут же подбираются, готовые внимать. — Эту историю рассказала мне бабушка, и произошла она в одной очень отдалённой деревеньке на моей родине, — начинаю рассказ, почти физически ощущая, как гудит в соснах ветер, укладываясь на ветвях в ожидании страшной сказки, — В доме на самой окраине деревни жил один старик — старый-старый, совсем седой, слепой на один глаз. Жил он обособленно, ни с кем из деревни не общался, в гости никого не звал, и родственники к нему никогда не приезжали — соседи говорили, что то ли семья разорвала с ними отношения, то ли вовсе не было у него больше никого, один он остался на свете. И когда он умер, об этом даже известно стало не сразу… — Дай угадаю, — вмешивается Артём, — Соседи заколотили окна и двери его дома. — Мне больно видеть белый свет, мне лучше в полной темноте, — подвывает Сударь, и все смеются и вроде бы даже пытаются обсуждать эту историю, пока Дима не шипит, успокаивая разговоры. Я дожидаюсь, пока в воздухе снова будет слышно лишь треск костра, и сообщаю: — Нет, это не «Король и Шут», говорю же, эту историю мне бабушка рассказала. А моя бабушка отнюдь не панк, — с улыбкой слушаю, как все тихонько смеются, не смея больше перебивать, и неторопливо, устрашающе продолжаю: — Тело старика всё-таки нашли, и похоронили как положено: в простой могиле, в простом гробу, поставили простой крест — и поминки были короткие и незатейливые. Похоронили старика и забыли. А дом так и остался стоять — никому он не был нужен, ни возможным наследникам, ни односельчанам. Свободно гулял ветер в комнатах, срывая занавески и переворачивая горшки, годами оседала там пыль, буйно зарастал огород. И как-то раз мимо этого дома по тропинке в лес шли из деревни дети — была осень, самое время собирать грибы, — замечаю, как напрягается народ вокруг — ещё бы, почему-то именно ужастики про детей всегда пронимают слушателей сильнее всего, — Дети, от мала до велика, собрались целой толпой — осенние каникулы в разгаре, и сбор грибов — одно из самых весёлых мероприятий, когда можно вдоволь нагуляться в лесу и наиграться в игры. — Сейчас история закончится тем, что дети в лесу собирали грибы, а мёртвый дед собирал детей, — громко шепчет Стас, и по кругу лежаков снова катятся смешки. — Вместе с детьми, конечно, пошли и несколько взрослых, чтобы проследить, чтобы ничего не случилось, — рассказываю я, чуть наклоняясь вперёд и окидывая слушателей проникновенным взглядом, — Поход шёл очень весело — дети играли в догонялки, размахивая корзинками, визжали и кричали, вспугивая птиц. Путь их пролегал мимо заброшенного дома умершего старика, и главные заводилы забежали за покосившийся забор, прямо в гущу зарослей. Одна из женщин, что их сопровождала, крикнула, чтобы выходили оттуда — нечего лазать на чужой территории, к тому же слава о старике и при жизни была нехорошая, что уж говорить о суевериях после его смерти. Но дети продолжали веселиться и бегать по разросшемуся огороду, подбираясь всё ближе к дому. Слышу, как все затаили дыхание, проникаясь атмосферой нависшей угрозы. Костёр трещит и пускает искры; замечаю, как от неожиданности Яна ёжится и подбирает ноги к груди, во все глаза глядя на меня в ожидании продолжения. — Дом к тому времени почти совсем развалился — он и без того был очень старый, а без присмотра хозяина стены покосились, начали уходить в землю, и крыша совсем провалилась. Одна стена всё ещё стояла, и в ней было окно — но через него не было видно обстановки разрушенного дома. Сразу за подоконником, несмотря на ясный октябрьский день, стояла почти осязаемая чернота, плотная, как смола, будто в самый тёмный час самой тёмной ночи. К этой стене и подбежали дети, по очереди заглядывая в окно, пытаясь понять, почему же там так темно. Один из мальчиков, самый смелый, подбиваемый друзьями, встал на гору кирпичей и полез в окно, а остальные побежали вокруг, чтобы встретить его в доме… Но когда они обошли стену, оказалось, что изнутри дома в этом месте не было никакого окна. Лёгкий вечерний ветерок пробегает по нашему кругу, и кое-кто даже вздрагивает, быстро переглядываясь с друзьями — может, осенний холод вызвал мурашки по телу, а может, и моя история. — И мальчик, который тогда полез в черноту, пропал, и так и не вернулся больше никогда, — заканчиваю совсем негромко, наслаждаясь произведенным эффектом — вижу, как блестят глаза у Чернеца, тоже большого поклонника жутких историй, — Когда все убедились, что он уже не вернётся, чёрное окно заколотили, чтобы больше никто туда не смог пролезть — из любопытства или по незнанию. А потом и эта стена обвалилась, и дом старика забылся в годах, поглощённый лесом. Несколько секунд в нашем кругу царит тишина — только потрескивают поленья. Блогеры напряжённо переглядываются, операторы боязливо ухмыляются, и наконец Дима чуть охрипшим голосом заключает: — Это была… хорошая… история. — Да, капец… — подтверждает Даник, и трясёт головой, — Бр-р-р! Прикольно получилось. — Это нам надо, — хмыкает Чернец. — Прям да, прям зашло, — добавляет Егорик, и остальные, понемногу оттаивая, соглашаются, кивая и с жаром обсуждая дом старика с чёрным окном; я сижу довольная, что удалось произвести впечатление, всё-таки моя история — первая в ролике, основополагающая, задающая настроение. — Кто следующий? — отпиваю какао, чтобы освежить голос, и гляжу на Диму — тот кивает, понимая эстафету, и мрачно лыбится, столь безобразно довольный возможностью попугать коллег, что я тут же уточняю: — Ты же не подговорил работников «Аномалии», чтобы они нас в самый напряжённый момент напугали? — А вот сиди теперь и оглядывайся, — фыркает Дима. Обсуждение моей истории понемногу утихают, и все взгляды устремляются в его сторону в нетерпеливом ожидании новых ощущений. — Садитесь, дети, поудобнее, сейчас я расскажу вам одну из малоизвестных Московских городских легенд, — театрально произносит Дима, и я замечаю предвкушающие улыбки на лицах друзей — уж кто умел рассказывать хорошие страшилки, так это наш главный любитель заброшек и призраков, — Про события на ХодынкеХодынская катастрофа — массовая давка, произошедшая на Ходынском поле (северо-западная часть Москвы) в дни торжеств по случаю коронации императора Николая II и раздачи бесплатных угощений. По разным данным в то утро погибло около 1500 человек, ранены около 1300 все помнят? Как известно в кругах любителей мистики и экстрасенсорики, энергия безвременно ушедших людей никуда не девается и надолго может оставаться на месте смерти — отсюда все эти легенды про призраков, тени, передвижения предметов, и прочее, — голос его звучит спокойно и низко, убаюкивающе, но мы все знаем, что это лишь начало — и напрягаемся заранее, — На Ходынском поле сейчас стоит нам всем известный и всеми нами любимый ТЦ «Авиапарк», — «Лига» хихикает, я запоздало припоминаю, что вроде бы несколько забавных роликов были сняты именно там. Что же, хороший ход — привязать легенду к действительно существующему месту, которое всем известно и где все бывали, — И история пойдёт именно о нём. Есть в «Авиапарке» одна небольшая фотолаборатория, которая вечно закрыта, и это помещение не передают другим арендаторам, потому что аренда продолжает оплачиваться. — Эта страшная история — про налоговую, я так понимаю? — осведомляется Столяров. Дима, на секунду потеряв маску напускной жути, смеётся, и мы вместе с ним — но не так весело, всё-таки мурашки покрывают спину, предчувствуя какой-то неожиданный кошмарный поворот. — Эта фотолаборатория, как вы понимаете, специализировалась на проявлении и подготовке ретро-фотографий, а для особых ценителей эстетики винтажных фото можно было нанять фотографа, который там и работал. Это был очень талантливый фотограф, — продолжает рассказ Дима, — И у него, говорят, была странная особенность: он умел «ловить души» в объективе. — Ну понятно всё, — шепчет Эмиль, и его тут же зашикали, чтобы не мешал. Откуда-то сбоку, из зарослей, доносится сухой треск, словно сломалась ветка, но вскоре снова становится тихо. — У него не было семьи, друзей — только ретро-фотоаппарат и коллекция пленок. Со временем он оставил своё дело — пора было отправляться на покой, а может, и другая причина была, посерьёзнее. Но плёнки с последними кадрами забирать не стал — они по-прежнему хранятся в темноте на полках лаборатории. Оплата за аренду поступает в срок, и хотя фотолаборатория давно закрыта и помещение не используется — руководство «Авиапарка» не решается разорвать договор. И сейчас вы узнаете, почему, — Дима с довольным видом оглядывает нас всех поверх костра. Я чувствую, как начинает чесаться затылок от нарастающей тревоги, сладкой, щекочущей нервы — до чего же будоражит слушать чужие страшилки, а не только рассказывать самой! — Работы этого фотографа отзывались пустотой в груди — словно в них забиралось нечто неуловимое, нечто потаённое, чего не было в других снимках, — неожиданно проникновенно произносит Дима, и это здорово, безумно приятно пугает, — И только когда начинаешь вглядываться в лица моделей, становится ясно: снимки были аномально живыми, притягательными, но в каждом выражалась странная потерянность, бескрайняя тоска… — Блять, если сейчас откуда-то вылезет скример с фотоаппаратом, я тебя прям в этом озере утоплю, — шипит Даник. Артём жестом делает вид, словно щёлкает его, и тот морщится. — В пыльное затхлое помещение, где до сих пор стоит запах проявителя и плесени, давно уже никто не заходит, — вещает Дима, погружённый в мрачную атмосферу, ведущий нас за собой в непроглядные болота первобытного страха, — Но постоянные сотрудники «Авиапарка», а вы знаете, что с администрацией мы в дружеских отношениях, с искренним страхом рассказывают, что все плёнки странным образом засвечены: на них никогда не видно лиц. Но стоит их проявить, ради любопытства — лица на фотобумаге становятся видны, а человек на проявленном фото в течение нескольких недель тяжело заболевает, или попадает в аварию, или вовсе убивает себя… Словом, покидает этот мир — или, возможно, просто его душа переносится в фотографию, и навсегда остаётся в пыльной темноте закрытой фотолаборатории. Выдерживаем минуту понимающего молчания, глядя в огонь и переваривая услышанное — кажется, проняло каждого, и вскоре я понимаю, почему. — Ты ж мне показывал эту лабораторию, — наконец негромко, хрипло от переполняющих эмоций, произносит Даник, — Я помню. Говорил, что она закрыта всегда, и я сейчас пытаюсь вспомнить, и реально — ни разу не видел, чтобы там было открыто. — И вывеска там какая-то старая совсем, да? Если мы об одном и том же говорим, — добавляет Сударь, — Я помню, ты показывал, но не рассказывал эту историю. — Берег для особого случая, — довольно усмехается Дима. — На третьем этаже который? Возле «Леонардо»? — обалдело спрашивает Стас. — Да ладно, серьёзно? — подключается и Эмиль. — Это рассказывают в администрации «Авиапарка», — пожимает плечами Дима, — Серьёзные люди. — У меня мурашки по коже, — жалуется Яна, и тут же с восторгом, под общее шумное одобрение, добавляет: — Классная легенда! — Украду, — вставляет, лукаво подмигнув, Артём. Ещё немного обсуждаем рассказ, и по негласной команде поворачиваемся все к Сударю — настала его очередь, и он своими сверкающими глазами и усмешкой даёт понять, что абсолютно готов. — Классно, конечно, послушать ваши истории, но моя имеет существенное отличие, потому что она произошла со мной лично пару лет назад. — И мы не в курсе? — иронизирует Дима. — Ну ты сейчас послушаешь, и поймёшь, в чем дело, почему я не хотел рассказывать, — отвечает Никита, и обретает горделивый вид рассказчика, — Я тогда только купил себе своего красавчика «Метеора». Зверюга ужасный, стилёвый, мощняк такой, двадцать лошадок, двухтрубные амортизаторы, по трассе летит как… — он ловит пару недоумевающих взглядов, включая мой, и поясняет: — Мотоцикл. Я про мотоцикл. Все тут же понимающе часто кивают, продолжая внимать. — Короче, однажды в конце октября, когда уже и листья почти облетели, и ночи стали холодными, решил я отправиться в ночную поездку. Люблю такие дороги — ни машин, ни людей, только ты и мотоцикл, — говорит Сударь, проявляя неожиданные способности талантливого рассказчика, будто заранее готовился — а может, и давно хотел рассказать об этом случае друзьям, — Дорога уходит куда-то в темноту, и передо мной только свет фар. Я выбрал трассу на северо-восток МО, старую такую, по ночам почти пустую, через леса и маленькие деревушки, которые и не видно почти, только огни вдалеке. Еду, еду, ветер свистит, такой восторг, думаю о своём, наслаждаюсь ревом двигателя и хрустом под колесами, когда заметил впереди огонёк — тусклый, еле заметный. Подъезжая ближе, я увидел, что это был костёр, вокруг которого сидели несколько человек. Он обводит всех нас долгим предвкушающим взглядом, следя за тем, как всех пронимает. Ещё бы — ведь мы тоже сейчас сидим вокруг костра: кто-то ёжится, кто-то заинтересованно улыбается в предвкушении хорошей страшилки. — Никаких машин поблизости, даже велосипеда не видно. Просто сидят на краю дороги, будто призраки, молча, смотрят в огонь. Я решил остановиться, узнать, кто они и что делают в такой глуши. Глушу «Метеора», снимаю шлем, подхожу ближе и говорю: «Чуваки, доброй ночи. Что здесь празднуем?» — Вот нехер тебе делать, — бормочет Даник себе под нос, плотнее закутываясь в плед и параллельно вздрагивая одновременно с хрустом, который донёсся из-за деревьев, тёмных в ночи, словно залитых смолой. Некоторые начали подозрительно всматриваться в тени, но, ожидаемо, больше ничего странного не произошло. — Никто не ответил, — продолжает рассказ Сударь, — Сидят, словно не слышат. Все одеты в чёрное, и, что самое странное я заметил, все в мотоциклетных шлемах, в них только блики костра отражаются. Тихо вокруг, темно, только костёр потрескивает. Я прям сразу почувствовал, как по спине пробежал холодок. Решил заговорить снова, но тут услышал, как позади завёлся мой мотоцикл. — Божечки, — испуганно шепчет кто-то. Замечаю, как Яна прижимает ладони ко рту, и глаза у неё огромные; да и сама чувствую, как становится не по себе. — Поворачиваюсь — и правда, «Метеор» мой, красавчик, завёлся сам, хотя ключи были у меня в руке, — Сударь поднимает руку, и между пальцев у него действительно болтаются ключи — мы все в унисон придушенно вздыхаем, хоть и понимаем, что он просто подгадал момент и специально взял ключи с собой, но выглядело просто до озноба пугающе, — Я рванулся к нему, а сам не знаю, что делать, потому что вдруг реально поверил, что мотик сейчас возьмёт и поедет, и задавит меня, как «Кристина». А он стоит себе на месте, только звук мотора разрывает тишину. Мы все переглядываемся, и я вижу, что никто уже не улыбается — все поглощены жуткой историей. — Мне кажется, я там стоял и смотрел на него просто вечность, — взгляд Никиты устремлён в огонь, и глаза стеклянные, пустые, будто он умом там, на той пустынной трассе, один на один со странным людьми и взбесившимся мотоциклом, — Потом, по шажочку, подошёл, обходя по кругу, в отчаянии обернулся к костру и людям вокруг него, надеясь, что они хоть чем-то помогут, но… они исчезли. Исчез и огонь, даже пепла не осталось. И в этот же момент мотик тоже замолчал, и стоит себе дальше, будто ничего и не было, остывает… Остался только я один посреди пустой дороги, с бешено колотящимся сердцем. На этот раз тишина затягивается, и вынырнувший из воспоминаний Сударь оглядывает нас уже довольным взглядом, хотя и чуточку напряжённым. — И что ты дальше делал? — спрашивает Столяров. — Я там долго топтался, не хотел садиться на мот, хотя он больше так себя не вёл. Потом уже, утром, когда поехали машины, вызвал доставку крупногабарита, чтобы нас забрали, потому что ездить на нём больше не хотелось. Потом я его продал. — А-а-а-а-а-а, — кивает Дима, широко распахнув глаза, — Я понял! Ты же так долго на него копил, выбирал, и когда ты его через пару месяцев продал, мы же все охренели, не могли понять, почему. — Тот «Метеор», — обалдело свистит горлом Даник, прижимая ладони к лицу, — Ебать история! А кто это был тогда? — Видение, — пожимает плечами Никита, ужасно довольный впечатлением, которое произвел. — Супер история, аж мороз по коже, — наперебой делятся остальные, и когда всё утихает, берём небольшую паузу, чтобы проверить камеры, поправить грим, обновить напитки и подбросить дров в костёр, который тут же пустил во все стороны яркие искры. Уже значительно похолодало, особенно от страшных историй, и некоторые даже сбегали в свои домики одеться потеплее — а когда вернулись и возобновили съёмку, настал черед Даника рассказывать историю. — Я всё своё детство провёл в Казахстане, — начинает он, — Жил с родителями в Алма-Ате, а на каникулы меня обычно к бабушке в деревню отправляли. Там-то к каждому шагу полагалась поучительная история, где кого-нибудь обязательно съели, украли и всё такое, ну, чтобы контролировать детей, чтобы они не ходили в лес и не разговаривали с незнакомыми. Таких пугалок было много, но они не очень мешали лазать по всем чердакам, играть в прятки в лесу, бегать на речку, и чем там ещё занимается бесстрашная школота. Но одну я очень хорошо запомнил, она как раз про речку, и позиционировалась бабушкой не как сказка, а как реальная история, которая произошла с её братом. Кто-то в нашем кругу насмешливо кривит губы и беззлобно закатывает глаза — понятно, что скорее всего, обычная деревенская легенда с претензией на реальные события. Но вскоре все успокаиваются и снова следят за Таулановым, который уже с честью принял на себя роль ведущего шоу страшилок. — Причем фишка в том, что брат моей бабушки, не помню, как его зовут, пусть будет дядя Батыр, вообще во всю эту мистическую херню не верил. В деревнях принято верить в домовых во всяких, в леших, в ведьм, а он не верил, ещё подшучивал постоянно над сёстрами и родителями, вещи перекладывал, потом смеялся, что домовой якобы приходил. И в легенды он тоже не верил, говорил, чушь это всё. Пока однажды по весне не пошёл в соседнюю деревню в магазин, откуда вернулся домой совершенно седой. — Да ладно, — с сомнением фыркнул, кажется, Эмиль, но никто не поддержал — все внимательно слушали историю. — Идти туда, в эту другую деревню, нужно было через мост, через полноводную, бушующую реку, — продолжает Даник, понизив голос, — На полпути через мост дядя Батыр остановился: впереди было видно, как ему навстречу идёт девушка. Высокая, стройная, красивая, в длинном белом платье — ни единого пятнышка, будто она только что сошла с порога дома. Но откуда ей было там взяться? Вокруг-то грязища, и платье давно бы измаралось… В общем, они познакомились, девушка представилась Адиля — она много улыбалась и шутила, и брат бабушки, он тогда молодой был, очень заинтересовался ею, они немного поболтали, стоя на мосту, и тут она посмотрела на реку и предложила ему: «А давай поплаваем?» — О боже, — шепчу я, догадываясь, чем всё закончится. Кажется, даже безмолвные операторы вокруг нас напряглись. — Дядя Батыр посмотрел на реку, а там вода аж взбесились от дождей, волны шумят, хлещут друг друга, — рассказывает Даник, жестикулируя, чтобы показать, как бушевала река, — Он, конечно, сказал: «Ты что, совсем? В такую реку лезть?», и всё недоумевал, как ей не страшно… Блять, у меня у самого мурашки, — усмехается Тауланов, — А Адиля только улыбнулась шире, и прежде, чем дядя Батыр успел что-то понять, рассмеялась и кинулась в воду. — Она там утопилась, походу, и ходит теперь, заманивает… — тихонько говорит Сударь, в осознании нервно терзая зубами нижнюю губу. — Его охватил просто дикий ужас, — Даник оглядывает нас и вздыхает, прикрыв глаза, будто искренне верил в эту жуткую бабушкину сказку, — Не раздумывая, он сбежал с моста и рванул вдоль берега, надеясь увидеть хоть как-то, что она выплыла. Но, когда он увидел ее, охренел конкретно — она как ни в чем не бывало плыла посреди бурлящих волн, как будто в спокойном озере, ныряла, выныривала, и смеялась, как будто ничего страшного не происходило. «Ну давай, догоняй меня!» — крикнула Адиля, голос её тонул в реве воды, но был просто до жути отчетлив, как будто она ему в ухо говорила. — Пиздец, — бормочет Егорик, и его тут же зашикали, поглощённые сюжетом — как же в итоге Батыр спасся от призрака девушки? — Дядя Батыр, конечно, пытался совладать с собой, чтобы не удариться в панику, кричал ей, что сейчас найдет верёвку, приведёт помощь, а сам за ней бежал по камням, — продолжает Даник в прохладной октябрьской тишине, — Она исчезала и появлялась снова, брызгалась водой… Дядя Батыр бежал, его дыхание срывалось, сердце колотилось в груди, он не сводил с нее глаз, опасаясь, что если отвлечется, то упустит ее. Но вдруг Адиля вновь вынырнула и помахала рукой, будто позвала его. На какое-то мгновение, не понимая, что делает, он даже шагнул к воде, а волны тут же с ревом бросились к его ногам. — Ужас, — пищит Яна. — Но кое-что удержало его от шага — ему в ухо как будто заорали «Ты куда пошёл, козымягнёнок, ласковое обращение к ребенку?! Домой иди!». Он замер — не от страха, а от какой-то странной силы, которая окутала его, дала возможность оглянуться назад, прочь от воды, от призыва, и побежать прочь, обратно в деревню, так быстро, как только мог. Несколько секунд мы молчим, во все глаза глядя на Даника, который в свою очередь смотрит на яркие язычки костра, будто давая нам в этой тишине возможность осмыслить всё произошедшее в незапамятные времена на реке где-то под Алма-Атой. — Когда он вернулся домой, — наконец продолжает он, — С седой головой, дикими глазами, то долго не мог и двух слов связать и объяснить, что с ним случилось. Только отпоили его, он немного успокоился, и рассказал эту историю. А «козым» его прадедушка называл, на тот момент давно уже покойный. Дядя Батыр так до конца жизни и считал, что это дед его спас — а прожил он совсем недолго, к зиме тяжело заболел и умер. Бабушка всегда говорила, что если ты встретился с чем-то таким, то оно тебя обязательно заберёт вскоре — от судьбы не отвертишься. Вновь повисает тяжёлое, гнетущее молчание. Я уже хочу прервать затянувшуюся тишину в кругу, когда неожиданно со стороны озера слышится плеск воды. Все вздрагивают и аж вжимаются в лежаки, подобрав ноги, широко распахнув глаза, а Даник, найдя взглядом Диму, замерев на месте, неожиданно взвизгивает: — Куда ты смотришь?! Он резко оглядывается, потом снова смотрит на Диму, который только изумлённо хлопает глазами, не поняв его реакцию: — Ты, блять, так на меня посмотрел, я думал, у меня там уже Адиля стоит! — Ага, девушка с ресепшена, — поддаёт Чернец. — Да ну нахер эти ваши сказки! — восклицает Егорик, широко жестикулируя, пытаясь справиться с нахлынувшей тревогой, — До меня очередь не дойдет, потому что я сдохну раньше! — Вода плеснула, да? Слышали? — взволнованно спрашивает Яна. — Просто ветер, — как-то очень неуверенно произносит Дима, то ли желая ещё больше страху нагнать, то ли сам уже впечатленный по самое не могу. — Обосраться можно, — ворчит Даник, залпом допивая своё какао, — Клянусь, если сейчас реально скример какой-нибудь вылезет, я специально стану призраком и буду вас преследовать всю, нахуй, жизнь! — А про девушку эту что-нибудь известно? Кем она была при жизни? — интересуюсь я. — Бабушка говорила, что её типа отчим утопил, потому что она гуляла с женихом, которого он не одобрял, но я не знаю, насколько это правда, — поясняет Даник, — Я вообще не сильно верю, что он прям какого-то призрака встретил, может, просто что-то привиделось, вот он и поседел. — Ну в тему нашего вечера зашло, — заключает Дима, — Кто ещё хочет поделиться детскими травмами? Егорик, усмехаясь, отсалютовал чашкой: — Я хочу. Ну что, «жыве Беларусь», потому что моя история вроде как произошла в районе, где я родился. Её мне тоже рассказывала бабушка, я думаю, у всех бабушек на свете есть общий чат в Ватсаппе, куда они сливают все эти страшилки, — несколько человек испуганно хихикают, но никто не берется его перебивать, — Короче, это произошло очень давно, в те времена по деревням не жили богато, и свадьбы, случавшиеся ну очень редко, отмечались шумно, так, чтобы было слышно по всей округе. Вот и случилось однажды, что две свадьбы, не зная о существовании друг друга, отправились друг другу навстречу. Мы слушаем внимательно, хоть Егорик и рассказывает без особого артистизма — предчувствуем, что вот-вот в его рассказе последует что-то страшное. — С одной стороны ехала пара из деревни Ловы: веселые все такие, задорные, на сбруе коней звенели колокольчики, невеста с женихом в роскошных нарядах, гости в телегах пьют и поют песни, — рассказывает Егорик, — А с другой стороны, им навстречу, получается, по той же дороге ехала свадьба из Вяженки. Деревня эта поскромнее, наряд невесты был попроще, но все тоже очень весёлые и счастливые. Замечаю, как тихонько вздыхает Яна, но не успеваю задуматься над причиной, потому что рассказ продолжается. — Свадьбы встретились на узкой дороге, среди густого леса, где темно даже днём. Дорога узкая, и в этом месте одна свадьба должна была уступить путь другой, но ни жених из Ловов, ни невеста из Вяженки не собирались этого делать. «Проезжай прочь!» — крикнул жених из Ловов, — «Моя невеста должна пройти первой!» «С какой это стати?» — смеясь, ответил жених из Вяженки, — «Лес-то наш, значит, дорога тоже. Пусть твоя невеста свернёт!» — Ебать, — прошептал кто-то в кругу костра, уже предполагая, что последует дальше. Я замечаю краем глаза какое-то движение, опускаю взгляд и, вздрогнув от неожиданности, вижу, как о мой лежак трётся небольшая чёрная кошка, очень ухоженная, неведомо как просочившаяся в наш круг мимо операторов. Чтобы не пугать никого сверх меры, умалчиваю о появлении новой слушательницы, но всё равно тревожно стараюсь держать её в поле зрения. — Ну и завязался спор, — тем временем продолжает Шкред, — Громкий, бешеный, каждый в своём самоуважении превратился в дикого зверя. Дружки и девки, пьяные от вина и веселья, тоже лезли в спор, защищая честь деревни. Слово за слово — и в ход пошли ножи и бутылки, невесты от страха пытались убежать, но их цепляли за платья, дёргали за волосы, за платки, втягивали обратно в побоище. Лес аж звенел от криков. От тона Егорика, безразличного и неуловимо напряжённого, будто у диктора, становилось только ещё жутче. Яна, похоже, уже слышала эту легенду от своего парня, потому что не вслушивалась, не реагировала, только смотрела в огонь — но тоже сидела хмурая и задумчивая, будто в кошмарном оцепенении. — На утро в лесу было тихо и спокойно, как будто ничего не случилось, — сообщает Егорик, — Прохожие, нашедшие это место, были в шоке: тела валяются, все изломанные, кровища, порванная одежда, ленты на кустах, разбросанные цветы, всё в пыли, и лошади ходят между телег. Вот с тех пор считается, что это место стало проклятым. Говорят, если медленно проехать мимо в ночи, можно услышать веселье, смех, звон музыки и ржание коней, а ещё — шёпот, который зовёт каждого путника в глубину леса, чтобы он стал новым гостем на той злополучной вечной свадьбе. Мы долго молчим, слушая треск костра и тихое шуршание ветра в соснах. Кошка у моего лежака, закончив вылизываться, наконец улеглась, независимо свернувшись в уютный клубок. — Я не знала, что ты такой талантливый рассказчик, — первой нарушаю мрачную тишину, чтобы хоть немного расшевелить друзей, — Это было чудовищно. — Ебать у меня мурашки, — Дима задрал рукав, — Это пиздец! — Эта история пока что мой фаворит, — соглашается Даник, нервно рассмеявшись, — Я всегда в ахуе с историй, когда люди настолько злятся, что аж до массового убийства доходят. — Они ещё и бухие все были, — добавляет Стас, — Ну и на понтах. Это, наверное, сильнее всего повлияло. — Я так боюсь эту историю, — качает головой Яна. — Уже? — смеётся Дима, кошка реагирует — резко вскакивает, выгнув спину и зашипев, и Масленников сам дёргается, а вместе с ним ещё несколько наших соседей, не сразу сообразив, откуда доносится звук, — Да блять, ты тут откуда? — продышавшись, он тянется погладить кошку, но та исчезает за пределами круга у костра, и Дима возвращается к Яне: — Ты реально боишься? А тебе ещё свою рассказывать. — Свою-то я не боюсь, это было давно, — пожимает плечами та, большими глазами глядя в ту сторону, где скрылась кошка, — Но с такими скримерами… Что, начинать уже? — Да, давай, — закивал Чернец, потирая ладони в предвкушении — явно уже вошёл в раж. — Что значит «было давно»? — переспрашивает Дима. — То и значит. Ну ладно, начнём тогда, — Яна отпила из чашки, сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, подготавливаясь, и наконец обвела нас взглядом, — В общем, я была совсем ещё маленькая, в школу только пошла, мы с мамой тогда жили в старой хрущевке на окраине Витебска. Мама тогда только устроилась на новую работу, всё у нас вроде бы наладилось, и квартира была почти нашей. Мне там очень нравилось, только в какой-то момент каждую ночь в углу спальни что-то начало стучать… — Это реальная история? — перебивает её Сударь. — Да, она со мной произошла. — Это разъеб, — обещает нам Егорик, — Я в ахуе был, когда узнал. — Сначала стук был тихим, вроде как случайным, будто по стене снаружи скребётся ветка, или кто-то шебуршит в вентиляции, — продолжила Яна, — Но с каждой ночью он становился всё громче. Я как сейчас помню, три удара — глухих таких, тяжёлых, будто кто-то с той стороны бил по стене кулаком. Вот так, — она поставила чашку и три раза размеренно хлопнула в ладоши, — Раз, два, три… Потом — снова тишина до утра. — А на каком этаже вы жили? — влезает Даник. — На пятом. — А-а-а-а-а-а… — тянет Даник, будто действительно надеялся сейчас развеять легенду. В это мгновение лежак под ним издал подозрительный треск, и все на него воззрились с такими выражениями лиц, будто искренне ожидали, что лежак по меньшей мере сейчас превратится в стимпанковского богомола и утащит нашего казахского друга с собой — общая напряжённость сказывалась. Тауланов, привстав, настороженно оглядел лежак, шепотом с испуганным смешком извинился, и кивнул, показывая, что готов слушать дальше. И Яна, со строгим лицом убедившись, что никто больше не собирается нарочно её пугать, продолжила: — Мама старалась не показывать, что её это беспокоит. Она говорила, что это, наверное, соседи шумят, или что трубы старые. Но мне, если честно, было очень страшно. Однажды мама даже попросила дядю Мишу, соседа с третьего этажа, зайти и посмотреть, что у нас со стеной. Он был электриком, знал всё про провода и всё такое. Короче, он долго стучал по стене, прислушивался, снаружи ходил посмотреть, через окно заглядывал, даже пытался разобрать угол, но всё равно не нашёл ничего, что могло бы там стучать, ещё и с такой странной периодичностью. В итоге он сказал, что это, скорее всего, шум с чердака, что дом старый, да и вообще, такое бывает. Но сам он больше в гости не заходил. — Значит, что-то всё-таки заподозрил, — едва слышно шепчет Столяров. — Стук становился всё сильнее, — Яна вздыхает, опустив ресницы, будто мучительно продираясь сквозь воспоминания, — Я не могла уснуть, потому что было страшно, и мама в какой-то момент перестала укладывать меня в этой комнате, переселила меня в кухню. Сидела рядом, гладила меня по голове, говорила, что всё пройдёт, что нам просто нужно потерпеть. Но, знаете, мне кажется, она не верила в это и сама. Однажды вечером, когда я была на кухне, мама сказала, что нам нужно серьёзно поговорить… — «Ты блогер, Гарри», — тихонько подбивает Даник, и на него тут же начинают шикать, чтобы не мешал. — Она рассказала мне, что когда-то была знакома с одной женщиной — старшей коллегой по работе, — не обратив внимания на шутку, продолжает Яна, погруженная в собственные переживания, — Коллега эта всегда вела себя очень странно, никогда не смеялась, а только наблюдала, и мама часто ловила на себе её странный взгляд. Как-то раз мама случайно встретила её мужа в магазине, и они перекинулись несколькими словами, и эта коллега увидела их вместе. И вот спустя несколько дней после этого мы и услышали первый стук. Замечаю во взглядах друзей недоумение — в чём связь?.. Но Зенина под холодный свист ветра в вышине рассказывает дальше. — Мама предположила, что это был её способ наложить проклятие, чтобы как-то на нас повлиять. Типа, отомстить, потому что ревновала, что-то такое. Но, как бы странно это ни звучало, с каждым днём ей становилось всё хуже, будто что-то в ней угасало. И так прошло несколько месяцев, каждую ночь был слышен стук… прежде чем мама сказала, что мы уезжаем. В тот день, когда мы собирали последние вещи, мне показалось, что в углу — впервые за всё это время — снова раздался этот стук, последний, прощальный. Мама сказала, что мы уезжаем, потому что зло не оставит нас в покое, если оно решило нас найти. По моим ногам пробегает холодок, никак не связанный с низкой температурой. Ловлю взгляды остальных блогеров, и вижу, что история их впечатлила не меньше. — С тех пор мы больше туда не возвращались, — заключает Яна, — Я иногда вспоминаю ту квартиру, и мне кажется, что то нечто всё так же стучит в углу по ночам. — Вызывайте экзорциста, — гулко припечатывает Эмиль. Где-то в темноте над нами беззвучно проносятся несколько ночных птиц — кажется, даже не все из нас это замечают, увлечённые обсуждением. — Вот ты смеёшься, а это реально страшно было, — возражает Яна, хмурясь, — Каждую ночь, эти три стука… Лежишь и ждёшь, когда они постучат, и только потом можешь уснуть. — Пиздец, — добавляет Егорик, — Я бы уже через неделю съехал. Кстати, не думаю, что реально есть связь с той сотрудницей твоей мамы, наверное, там просто что-то в стене стучало, трубы или типа того. — Или нас просто хотели свести с ума, — в тон ему отвечает Яна, уверенная в своих взглядах на вещи, — Или выжить из квартиры. — А кто туда потом заселился, не знаешь? — жадно спрашивает Артём. Огоньки костра сверкают в его блестящем взгляде, желающем подробностей. — Нет, мы в другой район переехали. Может, оно и вообще перестало стучать, когда мы съехали. — История супер, — вставляет Сударь, — Прям вообще, я аж погрузился. Устраиваем небольшой перерыв, чтобы с жаром обсудить все версии всех озвученных историй и легенд, заодно обновляем напитки и поправляем грим и свет; теперь настаёт черед хитро и слегка устрашающе улыбающегося Эмиля рассказывать свою страшилку. — Я тоже в детстве наслушался историй про село, но мне их рассказывали не бабушки, а прадед, особенно когда выпьет, — сообщает он, — А выпить он прям любил, так что историй наберётся на целый сборник. Причём они все небольшие, короткие, как страшилки. Типа, однажды копали погреб, и выкопали косу. — В смысле косу? — переспрашиваю я, — Инструмент или… волосы? — Ага, волосы. Они же долго не разлагаются. Длинная такая коса, и больше ничего, никаких костей. Мороз по коже, — делится Эмиль, — Ещё дед рассказывал, как он маленький со своей мамой шёл домой из соседней деревни от родственников, ночью уже, и когда они шли мимо кладбища, мама всё кого-то звала, мол, иди давай быстрее, догоняй, а там никого не было. — Удивительно, что эту историю рассказываешь ты, а не Арси, — саркастически замечает Дима, за что тут же оказывается награждён укоризненным взглядом от меня и понимающими смешками от остальных. — Но я другую расскажу, пожалуй, — заключает Эмиль, — Я не очень одарён даром рассказчика, как вы, ребята, и всё же вот как было дело. В деревне был дом, где никто не мог долго жить. Дед мне этот дом даже показывал, такой прям здоровенный домина, на большую семью, но совсем заросший, только печка белая в окнах виднеется, как призрак. И все соседи говорили, что реально там что-то нечисто. Я этого дома очень боялся в детстве. В общем, говорили, что там жила старая бабка, а когда она умерла, в дом заехала её дочка с семьёй. Причём пожили они там совсем мало, буквально неделю, и уехали в город одним днём, и дом продали — все подумали, что просто не прижились, или работу нашли в городе. Потом дом купила другая семья, заехали, поселились, обжились, вроде живут — потом однажды ночью крики, вопли, они все оттуда выбегают, соседей перебудили. Сказали, что там какая-то чертовщина, то ли ходит кто-то, то ли шкафы открывает. Переночевали по соседям, вернулись, а на следующую ночь то же самое — психанули, съехали, дом выставили на продажу. Потом уже туда переехали кто-то из деревни, но тоже долго не прожили — постоянно слышали какие-то шаги, потом мать семьи ещё и душить во сне типа пытались, что-то такое. Короче, плохой дом совсем, паранормальный. Он несколько лет так и стоял пустой, пока его снова не купили. И опять та же история — эти почти полгода прожили, но тоже сбежали в итоге, потому что невыносимо было. Но самое интересное было, когда следующие владельцы, уже через несколько лет, выкупили дом и решили там ремонт сделать. И что вы думаете? — Думаем, что не хотим знать, — бурчит Яна. — Они подняли пол, — объявляет Эмиль, — Нашли там заколоченный погреб, а в погребе — скелет в немецкой военной форме! — Чего, блять? — Дима аж приподнялся, — Серьёзно? — Отвечаю! — горделиво подтверждает Иманов, — И там, дед рассказывал, какие-то вещи личные, полотенца, подушка, горшки, короче, явно он там жил. В деревне решили, что бабка, которая умерла, в военные годы прятала у себя немецкого солдата, и то ли он умер там, и она не стала его доставать, то ли она умерла и он там остался, то ли ещё что… Ну в общем, факт остаётся фактом: люди жили с трупаком под ногами. — Он бы вонял, ты представь, — возражает Сударь, но я качаю головой: — Если там было сухо, например, он мог просто мумифицироваться. — И опять же, — Дима поворачивается ко мне, сверкая взглядом, — Почему эту историю рассказала не ты?! — У меня бы фантазии на такое не хватило, — отшучиваюсь я, но Эмиль тут же взвивается: — Это действительно было! Не знаю, может, то, что дом был неспокойный, никак с трупаком немца не было связано, но то, что скелет в военной форме там был, под полом, факт! Его ещё на кладбище похоронили, в безымянной могиле, потому что ни документов не нашли при нём, ничего. — А может, бабка нашла в лесу труп немца, и такая — вот это вещь, в хозяйстве пригодится, — ржёт Даник. — Мужик в доме же должен быть, — добавляет Сударь. Обсуждение, прерываемое костяком любителей мистики в нашей компании, в конце концов сходит на нет, и мы все в ожидании поворачиваемся к загадочно ухмыляющемуся Столярову, готовому представить свою историю. — Я часто говорю вам, что в походе всегда, без исключения, надо обязательно кого-то оставлять на стрёме, пока все спят. Так вот, расскажу о корнях этого убеждения, — Лёша театрально прочищает горло, усаживается поудобнее и оглядывает круг слушателей, — История недлинная, она случилась со мной ещё до начала моей блогерской карьеры, я тогда отправился в горы с двумя друзьями. Мы тогда были совсем поехавшие, любили всякие непроходимые тропы, дикарём ставили лагерь подальше от шумных туристических мест, хотя опыта было, ну, почти ноль, по сравнению с тем, какой у нас сейчас. Мы ходили тогда на Кавказе. Где-то на третий день пути мы решили забраться на небольшое плато… — Сейчас чуваки из «ГБВ» вылезут, — фыркает Дима, — Это чё за Перевал Дятлова? — Не поверишь, — щурится Лёша, и возвращается к истории, — Разбили лагерь, то-сё, костёр развели, отдыхаем. После заката начал опускаться туман, густой, как молоко. Было такое чувство, будто всё вокруг заволокло чем-то плотным и тяжелым, и каждый звук вокруг, даже лёгкий хруст ветки, казался приглушённым. На душе было неспокойно, конечно, но никто не признавался, это мы уже потом обсуждали, а тогда просто сидели у огня, болтали, старались отвлечься. Но ночью я проснулся от какого-то странного звука. — Да блин, — шепчет Яна, поёжившись, — Почему мы не можем просто рассказывать смешные истории? — Звук такой, будто кто-то шёл вдоль палаток, шуршал листвой. Я подумал, что это кто-то из наших, выглянул наружу, и увидел фигуру. Человека. Но не одного из нас. Повторюсь, мы в страшной перди в горах, туда случайно не запрёшься, тем более ночью никакой дурак по скалам лазить не пойдет. Вот, короче, какой-то чел, в какой-то старой, потрёпанной одежде, с длинными, спутанными волосами. Он стоял неподалёку, спиной ко мне, и вроде тихо шептал что-то себе под нос, словно повторял одну и ту же фразу. — Обосраться можно, — шепчет Даник. — Я знатно охерел, конечно, — соглашается Лёша, — Рукой тянусь за топориком, потому что мало ли, что он тут забыл. Уже собирался окликнуть его, когда он повернулся ко мне лицом, а потом быстро побежал прочь от наших палаток, и будто растворился в тумане. Я, конечно, больше не уснул, лежал прислушивался. Наутро рассказал друзьям о том, что видел, но они поржали, мол, привиделось. Решили, что я просто устал, или выдумываю, типа, легенда про Чёрного Альпиниста. — Это реально ты сейчас про себя рассказываешь? — уточняет Артём, с силой потирая предплечья ладонями. — Да, абсолютно реальная история, — с жаром кивает Столяров, — И вот когда мы начали спускаться с плато, то видели на влажной земле странные следы, которые тянулись от нашего лагеря вниз. Они были человеческие, как от ботинка, но с каким-то неестественным расстоянием между шагами, словно тот, кто их оставил, почти летел над землёй, прыжками. И вот с тех пор во всех походах я всегда оставляю кого-нибудь следить за обстановкой, потому что мало ли. — Блять, и что это был за чел? — тихонько спрашивает Сударь. — Хер знает, — пожимает плечами Столяров, — Я бы реально подумал, что просто приснилось, но следы-то были, и чуваки, с кем я ходил, их тоже видели. Ещё и странные такие — отвечаю, между шагами метра по два-три, как будто балерун какой-то там бегал. — Наверное, часть следов просто смылась, и… — начинает Дима, и на него тут же набрасывается Эмиль: — Ну блин, не порти атмосферу своим прагматизмом! Дай побояться. — Сейчас пойдем по домикам, а там следы везде, прикиньте, — испуганно хихикает Даник. — Да ну вас, — отрезает Яна, — Давайте уже дальше, я уже почти не боюсь ничего. Меня уже ничем не напугаешь. — Ага, сейчас как раз очередь нашего мастера ужасов, — фыркает Дима, уважительно приподняв кружку, — Чернец, давай, чтоб мы все обосрались окончательно. — А на меня вообще надежды не возлагаются? — лукаво подаёт голос Стас. — Я так понимаю, истории вы рассказываете из своих жизней, — замечает Артём, загадочно усмехаясь, — А если я вам расскажу легенду из Средневековья, что скажете? — Что лучше бы там никого не сжигали на костре, — отвечаю я под сдавленные смешки, — А то первым пойдёшь в очищающее пламя. — Ну ладно, ладно, — смеётся Чернец, и мигом обретает вид рассказчика, заговорив всем знакомым загадочным, пугающим, почти потусторонним тоном, пробирающим до костей, — Вы, наверное, слышали про испанку, ту страшную пандемию, что пронеслась по миру в начале двадцатого века. Казалось бы, что ещё может быть жутче, чем болезнь, которая уносит тысячи жизней каждый день? Но в Испании… в Испании её жертвы боялись не только самой болезни. Говорят, по ночам, когда улицы были пусты, а в окнах горел одинокий свет от свечей, в деревнях стали замечать фигуру, которую прозвали… —он оглядывает нас, делая угрожающую паузу, прежде чем устрашающим шёпотом произнести: — «Чёрный человек». Местные шёпотом говорили, что он — сама смерть, пришедшая за теми, кому уже не выжить. — Выезжаем, пакуйте чемоданы, — негромко объявляет Дима. — Однажды его увидела женщина из деревни, — продолжает Артём, — Выглянула в окно и увидела, как этот «Чёрный человек» идёт мимо её дома, в чёрном балахоне, под которым не видно ни лица, ни рук, а только силуэт, сливающийся с ночью. Она как могла закрыла окно, боясь издать лишний шум, и рассказала всё семье. На следующий день её младшая дочь, которая даже не болела, вдруг заболела, и вскоре умерла. Костёр издаёт треск и выпускает сноп искр, несколько блогеров даже вздрагивают от испуга, но никто не решается нарушить холодную тишину, в которой звучит голос рассказчика. — И вот с тех пор считалось, что если увидишь «Чёрного человека», жди беды, — произносит Чернец, щуря глаза, — Никто не знал, что он за существо: был ли он просто бродягой, скрывающим своё лицо в плаще, или действительно неким вестником смерти. В некоторых деревнях начали даже запирать двери и окна с наступлением темноты, боясь одного его вида… Считалось, что если кто-то видел «Чёрного человека», это означало, что за ним уже пришли. А когда пандемия наконец утихла, никто больше не слышал о таинственном «Чёрном человеке». Словно исчез навсегда, забрав свои мрачные секреты вместе со всеми душами, что он унёс… Задумчивого молчания хватает ровно на пять секунд, прежде чем одновременно со звуком испуганно втянутого в лёгкие воздуха и грохотом перевернувшегося лежака вижу, как практически взлетают со своих мест Даник и Сударь, расплёскивая остатки какао в чашках, одним чудом не запутавшись в пледах; их соседи, не заметившие с ходу причины такой реакции, только подпрыгивают и вертят головами в ужасе, по инерции вскрикивая: — Что такое?! Что случилось?! Что?! В следующее мгновение в довольно лыбящегося Чернеца летит подушка вместе с воплем: — Офонарел?! Я чуть инфаркт не схватил! Артём не был бы Артёмом, если бы не придал своей истории немного живости — напрасно мы шутили над тем, что Дима напихает скримеров по всей локации, потому что с этой задачей весьма успешно справился Чернец: под конец его истории со стороны домиков к нам прокрался и безмолвно стоял силуэт в длинной чёрной мантии с капюшоном, в ожидании, когда его заметят. Эффект, разумеется, не заставил себя ждать, и когда силуэт в мантии скинул капюшон и оказался громко и злорадно смеющимся Сашей Монтажником, возмущения и угрозы в кругу блогеров поровну разделились между ним и Артёмом. — В такие моменты действительно задумываешься, что лучше бы вообще никто из нас не знал, что за локация планируется, — под всеобщий шум и возгласы говорю Яне, перегнувшись вперёд, и та закатывает глаза: — Вот и я о том! — Так, — громко, с толикой нервного веселья произносит Дима во всеуслышание, — Все фокусы свои показали? Закончили? Ещё один такой прикол, и мы реально будем отсюда выезжать вперёд ногами. Супер Стас, тебе слово. Нехотя буря начинает утихать, и круг слушателей укладывается обратно на лежаки и пледы, хотя и куда более нервно, чем прежде, будто на иголках; Стас потирает ладони и с усмешкой оглядывает нас, наблюдая, как мы готовимся внимать. — Эта история случилась со мной несколько лет назад, в мою поездку в Францию, — сообщает он, — И конечно же, это связано с едой. — Самое время, скоро ужин, — замечает Эмиль. — Тогда мы были в Нормандии, и нас занесло в крошечную деревушку у самого побережья. Там было что-то особенное — такие места будто застыли во времени, словно спрятаны от остального мира. Дело было осенью, и туманы накрывали город каждый вечер. Холодный влажный воздух лез под куртку, мы, уставшие и голодные после долгого дня, решили поужинать в местной таверне. Крохотное такое заведение с деревянными стенами — типичное, забытое туристами место. Я спросил у хозяйки, что можно попробовать местного, она так странно посмотрела, на меня, на моих друзей, очень внимательно, а потом сказала: «Ребетуа». Я не знал, что это такое, а если я чего-то про еду не знаю, то дайте два! Так что я согласился, говорю: «Тогда нам ребетуа на всех». Через минут двадцать она принесла нам блюдо: горячие глиняные горшочки с густым, темным рагу, приготовленным на основе вина и крови, с кусками мяса, картофелем и травами, от которых шёл странный, почти дурманящий запах. — А это человеческое мясо, да? — с карикатурной кровожадностью интересуется Даник. — Что-то я перехотел ужинать, — бормочет Егорик. — Когда я взял ложку, — продолжает с непонятной улыбочкой Стас, — Женщина вдруг наклонилась ко мне и тихо сказала: «Только не ешь последний кусок». Я замер, не понимая, шутит она или нет, даже спросил своего друга, который знал французский получше. Но её взгляд был холоден и серьёзен, без намёка на иронию. Решил, что это просто какая-то местная легенда — что-то вроде их традиций или суеверий. Ну или, типа, как у хинкалей хвостик нельзя есть, вот в этом роде. Мы начали есть, обсуждать, и вкус был действительно необычный, ощущение было, что ешь что-то очень древнее, как какую-то еду из легенд. Чем больше я ел, тем страннее себя чувствовал, словно что-то начинало тянуть меня обратно в прошлое. Странно, да? Он оглядывает нас в поисках поддержки, но мы, заинтригованные, молчим. — Когда я почти доел, взглянул на остаток мяса. Оно лежало на дне тарелки, и мне показалось, что от него исходил неприятный запах — будто из какой-то сырой, затхлой земли. Наверное, просто к тому моменту я уже сильно наелся, — тут же добавляет он, — Поэтому такая ассоциация. Я вспомнил слова хозяйки и решил не доедать, хотя желание почему-то возникло. Честно говоря, не до конца понимаю, почему меня так тянуло съесть этот последний кусок. В этот момент рядом со мной за наш стол села девушка, по виду — местная. Она бросила короткий взгляд на мой горшочек, затем на меня, и вдруг сказала: «Ты не доел свой ребетуа». Я даже не понял, зачем начал ей что-то объяснять, мол, просто не хочется доедать, что-то такое, но она лишь кивнула и сказала, глядя прямо мне в глаза: «Не доел — не доедешь». Я плотнее обнимаю себя руками, стремясь спастись от холода и жути этой истории, ныряющего глубоко в душу, и не я одна — вижу, как ёжатся соседи, тем не менее, не отрывая взгляда от рассказчика. — Знаете, в тот момент меня окатило холодом, — мрачновато признается Стас, — И все за столом это услышали, аж замерли, пялятся друг на друга… Мы заплатили, оставили остатки на столе и вышли, в полном шоке, в темноту, не оборачиваясь. Погрузились в машины и свалили от греха подальше. А потом… Как мы только ни гуглили это «ребетуа», — качает головой Стас, — Все буквы перебрали, описывали и так и сяк, но ничего. Спрашивали во всех ресторанах национальной кухни. Только один раз нам неприязненно сказали в одной такой местной забегаловке, что «Некоторые блюда принадлежат не нам», и больше ничего мы не выяснили. — Как, ещё раз? — сипло переспрашивает Сударь. — «Некоторые блюда принадлежат не нам», — повторяет Стас. Несколько человек шепотом задумчиво повторяют эту фразу, будто пробуя её на языке, — Так вышло, что мы эту фразу даже на диктофон записали, и потом ещё миллион раз прослушали, и дали послушать нескольким коренным французам на предмет двойных смыслов, но это ничего не дало. С тех пор я так и не узнал, что это было, и кто были эти люди в таверне. И что мы ели — тоже. — А ты что думаешь? — осторожно спрашиваю, не уверенная до конца, хочу ли знать ответ. — Просто местная легенда, скорее всего, — пожимает плечами Стас, — И редкое блюдо. Повезло, что не траванулись, обычно мы в путешествиях вообще стараемся брать разную еду, чтобы не попасть в неприятную ситуацию, но в тот раз как-то сглупили. — Если нам на ужин подадут гуляш, я прям сейчас уеду, я клянусь, — нервно заявляет Егорик. Долгое обсуждение услышанных за вечер историй в итоге выливается в почти целый час активных рассуждений и построения мутных теорий — так мы приходим к выводам, что на помещение под фотолабораторию в «Авиапарке» просто никак не найдутся другие, более достойные арендаторы, и что Адиля — обычная живая пловчиха, которая любила прикалываться над жителями соседней деревни. Никакой мистики, лишь людские невнимательность и склонность объяснять обычные, рутинные вещи прикосновением чего-то неизведанного. Так спокойнее и привычнее, чем жить в одном мире с чёрными окнами, неприкаянными душами и непонятными суевериями. Затем — мучительный отсъём закрывающих кадров, и мы всей гурьбой с чувством выполненного долга отправляемся отдыхать, после чего, уже согревшиеся и умытые, встречаемся огромной компанией в кафе при глэмпинге — там нас дожидаются загадочно улыбающиеся официанты, сырная нарезка по формам забавных привидений, праздничный тыквенный чизкейк, и, разумеется, тушёное мясо в горшочках… Куда уж без него, — улыбаюсь я про себя, глядя в купол ночного неба над глэмпингом, куда улетают последние оранжевые искры затухающего костра, — куда уж без него…