Маковое поле: глава о Руи

Открытый блокнот лежал на столе. Руи не вписал туда ни слова. Это Кайто попросил его делиться своими чувствами пусть не посредством общения, но через записи в дневнике. Кайто даже пообещал ничего не читать. И наооборот, читать, если Руи хочет, чтобы это было прочитано. Но Руи не хотел ничего. Восемьдесять пять звонков — столько раз он позвонил Мизуки в августе ненавистного лета. Руи был не в городе, а последний раз, когда заставал Мизуки, тот лежал на кровати не шевелясь, окруженный беспорядком в комнате и не желал произносить ни слова. Руи кричал, нежно просил, стоял на коленях, лежал рядом. — Обратись за помощью, — повторял он Мизуки. — Тебе станет лучше. Ну что с тобой такое? Что происходит? Пальцами водя по узору синяков на спине Мизуки, Руи гадал правильно ли будет заявить в полицию о том, что у его друга не совсем адекватная семья, или, может, самому попытаться поговорить с отцом Мизуки. Или вообще не в семье дело?.. Руи уехал с родителями в отпуск, а вернулся к началу учебного года, и узнал, что Мизуки упал с крыши их школы. Целый год до встречи с Кайто, Руи травил себя всевозможными таблетками, лишь бы забыться, избавиться от ужасного чувства внтури, начать жить, как раньше. Но ничего не получалось. Тогда он впервые пошел к врачу, затем лёг в диспансер, вышел, снова лёг. Он путался в количествах сменённых врачей и постоянно твердил себе одно и тоже «Всё будет хорошо», но хорошо ничего не было. Помимо прочего, Руи чувствовал вину за то, что так сильно убивается после смерти Мизуки. Вина эта росла, поливаемая словами родителей о важности выпускного класса, об «этом твоем сумасшедшем друге-суициднике», насмешками в школе и полным безразличием в глазах матери Мизуки, когда Руи попросил не кремировать тело. Мизуки же очень сильно боялся огня. На похороны друга его никто не позвал. Пришлось добираться самому, в очень далёкие места, и стоять там, над свежей могилой, над убогим несерьезным памятным камнем и молчать, потому что молчание было самым адекватным, на что Руи был способен. Стоило чуть ему расслабиться, и он бы расклеился на части, разревелся бы, лёг здесь, рядом, и никогда б не вставал. Он резал себя за всё: за то, что не помог Мизуки, за то, что не может помочь себе, за то, что расстраивает людей вокруг и создаёт проблемы. Он полностью абстрагировался от людей вокруг, кутаясь в своё горе, как в плотное одеяло. Порезы зудели по ночам. Он был готов ещё раз и ещё раз растирать их в кровь — напоминание о своей слабости и никчёмности. Родители Руи выгнали его из дома после провала на экзаменах. Он до последнего не мог поверить, захлебываясь слезами на пороге родительской квартиры. Ну как можно выгнать на улицу своего ребёнка? Который ничего не сделал, который тот же маленький мальчик, каким был несколько лет назад. В какой момент от него стали требовать больше, чем он мог дать? В какой момент Руи перестал считаться хорошим сыном? Он видел рекламные вывески этой клиники на улицах. Приковывающие внимание, хоть и не слишком вызывающие. Как будто там правда хотят помочь. Руи уже был без сил и без каких-либо планов. Он хотел, чтобы ему стало лучше. Но ему не становилось. Еще и деньги на таблетки, от которых он стал зависимым за то время, отсутствовали. Руи только мог забиться в самый тесный угол маленького помещения и сидеть там неподвижно — так ему казалось. Но он нашёл силы, чтобы в солнечный летний день прийти к Кайто. За эти старания, за то, что он просто пришёл, Кайто наградил его выше меры. Кайто ценил людей, которые хотели спасаться сами по себе. Кайто сразу полюбил Руи. Этот редкий случай болезненной сумасшедшей привязанности пациента стал самым ярким на его практике. На первом сеансе Руи сжимал подлокотники кресла, впиваясь в кожаную обивку пальцами, кусал губы до крови и нервно дергал ногой. А Кайто просто сидел напротив и изучал. В кабинете пахло спиртом и деревом. Руи выглядел как человек, который вот-вот и шагнёт в окно. Он не спал много ночей, он плохо ел, он никак не мог засглушить рой жжужащих в голове мыслей и имя Мизуки отдавало эхом в его голове. Кайто сказал так же прямо, наотрез, грубо и не щадя, как всегда: — То есть ты думаешь о трупе каждый день и от этого тебе плохо? Руи швырнул в него чашку с горячим кофе. Кайто, конечно, уклонился. У него уже были рефлексы. Разговоры с Кайто заряжали воздух каким-то особым напряжением, пассивной агрессией и ненавистью друг к другу. Руи не знал, что его просто провоцируют на эмоции — он сражался за свои чувства к Мизуки на полном серьёзе, на каждое грубое слово отвечая еще грубее. И он мучался, когда его связали в одиночной палате, заставили пройти отказ от таблеток, пережить сильную ломку, галлюцинации, бред. Когда стало отпускать, именно тогда, месяцы знакомства спустя, Кайто дал Руи записную книжку. Руи отказывался говорить. А вот что-нибудь написать он бы мог. Целый день Руи провёл глядя на пустую первую страницу, расчерченную серыми линиями, с датой сбоку. — Напиши о четырех вещах, которые тебе нравятся, — предложила санитарка, принёсшая Руи еду. Руи записал в столбик, кривыми иероглифами, чтобы Кайто ни за что не прочитал: Бантики из розовых лент Блеск для губ Ночные сеансы кино Вишневые сигареты На следюущий день ему снова нужно было что-то записать, и уже другой санитар сказал: — Ну, а теперь напиши о том, что ненавидишь. Что вызывает у тебя плохие чувства. И Руи перечислил прошлый список. Бантики из розовых лент Блеск для губ Ночные сеансы кино Вишневые сигареты Когда Кайто впервые покурил в его палате, Руи с неуместным внтуренними разочарованием и испугом заметил, что сигареты его на самом деле не отталкивают. Просто он раньше курил только с Мизуки, и только одну марку, этот запах заменял им воздух. Но всё не сходилось на этом. И Кайто протянул Руи сигарету, а когда тот зажал её между своих губ, Кайто сам щёлкнул зажигалкой. Как когда-то для Мизуки делал Руи. — Твой друг принял такое решение не потому, что тебя не было рядом. Не потому, что ты его не понимал, не помогал ему в большей мере, не потому, что с тобой что-то не так. Это просто неуважение — приписывать ответственность за такой важный поступок кому-то, кроме него самого. Он всегда знал, что рядом есть ты. Твоего присутвия, твоей любви вполне хватало для того, чтобы просто попросить о помощи. Но он не захотел. Он сделал свой выбор. Сам. Не по перечни причин. Самоубийство — результат накопления плохого. Долгий, долгий процесс, имеющий известный нам конец. Ты изводишь себя беспричинно — ты ничего не сможешь поменять. Мизуки ушёл, но ты здесь. И он бы точно хотел, чтобы ты продолжал оставаться здесь. Кайто выпускал своих пациентов во внешний мир, как птиц с переломанными крыльями, прошедших лечение, и вновь делающих первый полет — так, на пробу. Не получится — можно вернуться. Но Кайто поддерживал своих пациентов до того момента, пока возвращаться им не захочется. Заканчивая терапию, Руи получил образование в вузе — его оплатил Кайто. Потом стал думать о том, что делать дальше. — Какая интересная идея, — сказал Кайто, выслушав желание Руи работать в школе, где-нибудь в отдаленном месте. — В конце концов, математика — единственное, в чём я когда-либо был хорош. Почему бы и нет? Кайто договорился о работе для него. В той деревне даже выдавали домики приезжим учителям, чтобы им было, где временно жить. Коробки с вещами не переставали появляться в доме Руи. Грузчики завозили их бесконечными потоками. Руи звонил Кайто и просил прекратить этот жест благодетельности. — Зачем ты мне всё это покупаешь, ты же знаешь, что я не смогу отдать? — Руи очень сильно отличался от того подростка, которым пришёл к Кайто. Он сейчас был нежен и полон спокойствия. Своё прошлое он как исписанные листики в клеточку смял и засунул по глубже в карманы. Больше всего Руи боялся, что произойдет рецедив, и черные мысли тучами покроют здравый смысл. В дни, когда было не очень, Руи курил больше и больше работал — отпускало. В августовкий день, когда каждая команата была заставлена коробками с новой мебелью от Кайто, когда жарко-жарко светило солнце, и Руи заморозил себе сок в формочках для льда, просто потому что мог. Потому что у него были наконец-то силы на глупые вещи, на улыбку. Когда были силы жить, в этот летний день он смотрел в окно, на синеву моря, и увидел на песке парня. Тот лежал, подставившись солнцу, и его светлые волосы, будто выцветали ещё больше, а кожа, совсем не пригодная для загара, краснела. Руи уже видел его раньше. Руи встал, вышел из дома и направился к нему. Бант из ленты, которым Кайто старательно связал Руи, чтобы тот не распался, стал развязываться. За два кончика лент потянул никто другой, как Цукаса Тенма.