как тиха эта ночь

— Мы культурные люди, Серёж. Как мы без чайников туда пойдём? Курёхин сдерживает смех (плохо получается) и добавляет: — Напильники. И расчёски!  Боря выглядит гордо — гитара наперевес, неисчисляемое количество хлама в руках и карманах, мишура на шее, в общем, прекрасен по композиции. Бутылка коньяка ютится в руках у Серёжи, грех оставлять. Подкинет до Мариинского друг. Плана нет. Действовать по наитию. И по воле коньяка. Дорога неузнаваема, ночь за окном не пестрит огоньками в глазах, а бегает по затылку иголками и пинками, оба чувствуют, что поверх ещё и подташнивает. — А ты знаешь... откуда там вообще орган? Борис смотрит на него и по нему видно, что нет, не знает. — Там, якобы... Церковь. Лет двадцать назад у людей настроение было шаловливое. Взяли ручками его, — показывает на примере бутылки коньяка, — прям с Васьки вот, взяли и перетащили! А он, сука, не звучит! Машина останавливается. Ебанись как тошно. Они вываливаются из нее вместе со всем репертуаром, грохочат, звенят, шумят, еле доплетаются до входа в театр, спотыкаются об ступеньки, смеются, их координирует друг, охранник органа в вопросе. Слоняясь по коридору, Серёжа распевает что-то нечленораздельное, Боря аккомпанемента ради грохочет расческой по стенам, насколько это вообще возможно. Забавная смена ролей. Орган. Реально свободный орган, хоть всю ночь играй. Сережа садится за него так быстро, что Боря даже пугается, услышав первые ноты. Театр дрожит. Сережа ударяет по клавишам еще раз пять и в тишине смотрит на то, как Боря настраивает гитару. — А мы друг друга слышать вообще будем? Борис застывает на секунду, задумывается, отвечает: — ... Надеюсь?  — Не надо, Боб, надежды! Побрынчи, — жестом указывает на гитару. Побрынчал. Сережа параллельно начал играть. Слышно — каждому — сплошное нихуя. — Ты нахуя в пульт-то включился?! Сережа не возмущён, он просто игрив. И пьян. — Так ты меня и так, и так слышать не будешь! В отместку Боря нажимает первый в голове аккорд на клавишах органа. — Убедил. Запишем... — И коньяк.. — А? — Запись и коньяк, говорю. У тебя бутылка была? Серёжа встаёт, осматривается, узнаёт знакомый силуэт на сцене, бережно забирает бутылку и ставит её между собой, органом и Борей. — Вот пусть стоит. Регулирует наши действия, судит, думает. — Арбитр сорокаградусный.  Усмешки. / Двухдорожечный магнитофон и микрофон не пострадали, орган, к счастью, тоже; Серёжа и Боря получили пару увечий, но всё друг от друга — невовремя сделанный красивый рокерский жест залетал в лицо товарищу, оказывался подножкой и ещё что похуже; потом всё заканчивалось объятьями, криками в один микрофон и игрой в четыре руки на одном инструменте. Бутылка опустошена с концами, Серёжа даже пробил в ней дно, чтобы найти что-то ещё, более глубинное чем коньяк, может, но нет. Семь утра, метро, "Площадь Мира", блять, площадь войны. Холодно ещё, февраль Ленинградский, беспощадный, достаёт даже когда ты не на улице, достаёт своим фактом. — Я вот половины не помню со вчера, — констатирует Курёхин. — Я не сильно больше. Но запись есть. Надо на трезвую послушать. — Надо точно. Там такой пиздец, — предвкушая, — тебе же, кстати, — резко меняет тему, показывает рукой в неизвестном направлении, пытаясь вспомнить, где Боря живёт, — ну, это, — еще жест, в этот раз круче: кажется, показывает длину пути Бори до дома в сантиметрах. — Недалеко? — Да, да, вот. Недалеко. — А. Да, целую одну станцию. — Мудак, — с ухмылкой отвечает Серёжа. — Ну я помню, что тебе дальше и в другую сторону, да. — "Дальше"! — Курёхин смеётся почти истерически. — Ну дальше же! — Блять, Боб! Вот доедешь до моей станции, а там еще несколько километров ножками, южные окраины, чего ты хочешь! Я на это часа четыре потрачу, если захочу расслабления в жизни, и два, если не буду себя жалеть. Боря смеётся в ответ и предлагает привычное, кажется, Серёжа слышал это уже тысячу раз и тысячу же раз соглашался: — Родненький, приютить тебя, бедного? Тебе же все равно потом в центр. — Только если дашь мне спать на крыше. — В такую-то погоду? — Исключительно в такую, Борис Борисыч. Кивки и подъезжающий вагон. / — Безумные соловьи русского леса! От Серёжи звучит почти как политическое заявление. — Это мы с тобой по-соловьиному пели, думаешь? — Вороны так не умеют, голуби слишком слабы, воробьи слишком хороши, мы до них не дотянем... Да, соловьи. К русскому лесу претензий нет? — Какие ж к нему претензии, Серёж. И лес, и соловьи там были... Самая длинная ночь моей жизни. Серёжа поворачивается и смотрит ему в глаза, Борис уже знает, что он скажет. — Какая пошлость, Боб, — уводит взгляд, — будешь такую хуйню в песни пихать, я тебя ногами запинаю. И всё это делает с улыбкой такой, что хочется ещё тысячу раз сказать — самая длинная ночь моей жизни, — просто чтобы посмотреть. — Deal.