Вечная скорбь

Мама, я отрастила волосы ниже плеч.

Но никто в них не запускает пальцы.

И никто не станет меня беречь.

Мама, я чемпион одиночных танцев,

гений невстреч

С уст срывается протяжный вопль, который эхом разносится везде — и в конце доходит до ее собственных ушей, от чего она отшатывается, словно прокаженная. Глупые идеалы и мечты разбиваются также быстро, как и ее содранные костяшки — больно, в кровь, с приглушенным шипением. Эйко смотрит на свои собственные руки, плотно сжатые в кулаки, туманно переводя взор куда-то вдаль. Теперь ее жизнь никогда смысла иметь не будет — а значит, и жить тоже необязательно. Душа давно погибла, вместе с ним, в тот самый день. Годжо Сатору мертв. Она чувствует запах крови, который въедается в ее ноздри и подступающая тошнота заставляет ее плотно закрыть рот руками. Глаза слезятся, но Эйко держится — не разрешает себе плакать. Она знает, он бы не хотел видеть ее слезы, поэтому она терпит. Она много всего стерпела, и это тоже стерпит. Годжо Сатору мертв. Эта мысль будоражит, заставляет подняться на ватных ногах, отталкивая от себя руки помощи — кто-то к ней тянется, пытается поднять и помочь. Глупцы, помогите себе, все уже давно для Эйко кончено. С того момента как его тело грузно падает наземь. С того момента, как Эйко принимает вертикальное положение, хватая Мурамаса — ее личное орудие палача, которое снесет головы с плеч всем — и Эйко тоже. Годжо Сатору мертв. Она смотрит и на Хаджиме, который теперь тоже мертв. Глаза цепляются за кровавые следы на поле, разум — за остатки здравомыслия, руки — плотнее за катану, которая словно и сама медленно убивает свою хозяйку. Годжо Сатору мертв. Эйко бежит. Она чувствует, как ее обдувает ветер, как глаза саднит, как худые бледные пальцы сильнее сжимаются на рукояти. И ей так нравится это чувство — словно последнее, что она может ощутить в этой жизни. То, что напоминает — Эйко жива. К сожалению — жива, ведь жить больше смысла никакого нет. Годжо Сатору мертв. Она не выстоит перед Сукуной. Это было очевидно с самого начала, когда из груди вырывается болезненный стон, а ее униформа пропитывается вонючей красной жижей. Это было очевидно с того самого момента. Годжо Сатору мертв. Ее удары всегда перехватывают. Она просто не может его ранить, сколько бы не старалась, сколько бы не выла от боли, сколько бы не вставала. Эйко понимает — ей осталось не так много. Эйко понимает, силы изначально равны не были. Эйко ненавидит чувство беспомощности, но к нему она тоже давно привыкла. Ей уже давно не больно. Плевать, что она слабая. Плевать, что теперь даже не может отомстить. Ее болезненно хватают за шею, она встречается с ним взглядом. Демон во плоти. Эйко всегда была убийцей демонов. Но перед этим она не выстоит — ее тело откидывают, как тряпичную куклу и Эйко знает, что теперь ее минуты сочтены. Она открывает глаза — теперь у нее тоже взгляд мертвеца. Тело не погибло, душа — в тот самый момент, когда не стало Годжо Сатору. Больше некому будет успокаивать ее демонов. Отгонять ее ночные кошмары, невесомо касаясь ее светлых волос. Больше никогда и никто не прикоснется к ней также, как касался он. Эйко больше не нужны нежности. Ей больше не нужно чувствовать себя любимой — Эйко все равно никогда и никого так не полюбит, как его. Годжо Сатору мертв, а вместе с ним ушла и еще одна душа. Эйко закопала ее вместе с ним, на том самом месте, где осталось его разрубленное тело. Больше никто не вырвет из ее уст сладкий смешок — Эйко не хочет больше смеяться, ей ни черта не смешно. Никто не накроет ее одеялом с головой, чтобы спрятать от демонов. Никто не поможет ей и не спасет. Ее больше не нужно спасать, она все для себя решила. Ее встретит пустая квартира, в которой все будет пахнуть им. Где останутся его вещи, которые она никогда не позволит никому выбросить. Она будет зарываться в его рубашки, плотнее закутываясь. Может, боясь потерять его запах насовсем — тонкую грань, которая заставляет ее продолжать существование. Она оставит в этой квартире все так, как было до его смерти. Никогда не помоет его любимую чашку — пусть стоит здесь, у кровати. Никогда не выбросит его фотографии. Скудные отголоски прошлого будут ее преследовать, потому что вся эта квартира — буцудан. Она не позволит никому чужому сюда ступить. Это его алтарь и Эйко не посмеет здесь ничего испортить. Немигающий взгляд цепляется за знакомую фигуру. Эйко смотрит на беловолосую макушку, которая виднеется вдалеке и стонет. Она видит знакомый силуэт, как в бреду, рассматривая его очертания так, словно от этого зависит весь ее мир. Ее держат чьи-то руки. Эйко от них отмахивается — руки плотнее сжимаются на ее теле. Знакомая фигура поворачивает голову — она видит его лицо и почти замирает, когда ее губы растягиваются в болезненной улыбке. Нет, это не Годжо Сатору. Годжо Сатору мертв. — Я убью тебя, Оккоцу Юта! — она кричит так, чтобы тот услышал и сама не узнает своей голос. Руки сжимаются крепче, она больше их не отбрасывает. Если ее отпустят — она точно убьет Оккоцу Юту. Как он посмел?! Как он посмел прикоснуться и изуродовать его тело?! Как все они позволили, как они посмели прикоснуться к ее сокровищу, как они посмели осквернить окоченевший труп ее Годжо Сатору, как они допустили? Эйко больше не хочет никого видеть. Ей больше неинтересно, она больше не хочет здесь быть. Она просто не может — если останется здесь еще хотя бы на секунду, точно убьет Оккоцу Юту.

***

Ежедневная персональная пытка — Эйко грузно встает, рассматривая свои побледневшие руки и костлявые пальцы, с безразличием замечая новые ссадины и царапины. Персональная пытка — Эйко живет отголосками прошлого и питается остатками его запаха. И она не против, ведь поплотнее закрывает и зашторивает окна, чтобы не позволить ему пропасть. Эйко уже не снятся кошмары. Эйко давно их похоронила. Похоронила все воспоминания, ведь его похоронить не дали — сожгли. Ее Годжо Сатору вырвали из рук Эйко и даже не дали взглянуть последний раз на его мертвое тело. Эйко никогда их не простит. Ни вчера, ни сегодня, ни завтра. Их не за что прощать — они воспользовались ее Годжо Сатору, заставили страдать даже после смерти. Они даже не дали его похоронить. Вместо могилы — прах, который даже не отдали Эйко. Она перестала слушать, что это на благо. Что нельзя допустить новые ошибки, что не должно быть того же, что и с Сугуру. Эйко не хочет больше слушать и так очевидные вещи — ей не хочется признавать правду. Иери Секо все также будет стоять на том же месте и курить. Эйко все также придет к ней. Встанет рядом, всматриваясь в очертания здания техникума, тоже закуривая. — Ты все еще их видишь? — хриплый голос Секо заставляет Эйко вздрогнуть, а ее сердце биться еще быстрее. — Иногда мне кажется, что я вижу их в толпе. Эйко хмыкает, когда обжигающий дым доходит до горла и начинает саднить слизистую. Эйко не видит Годжо Сатору. Ни в толпе, ни во сне, нигде. Таких как Годжо Сатору — больше нет, поэтому Эйко никогда никого похожего в толпе не встретит. Она никогда не обернется на пепельные волосы, никогда не засмотрится в чужие голубые глаза. Потому что они чужие — не Годжо Сатору, таких как он, больше нет и никогда не будет. Она не спутает его запах ни с каким другим, никогда больше не услышит его голос, не почувствует его прикосновений на своей щеке. Холодные пальцы Годжо Сатору больше никогда не утрут ее слезы. — Да, иногда. — зачем-то врет Эйко, не поворачивая взгляд на собеседницу. Она никогда не простит Иери Секо. Она знает, что та и не просит ее прощать, ей это тоже не надо. Иери Секо счастливица — она хотя бы видит желанные наваждения их погибших образов в толпе. Эйко так и останется одна — она оборвет вся связи и навсегда про них забудет. Она больше не захочет узнавать, как дела у Мегуми или Юджи. Ей откровенно плевать, как поживает Панда или Маки. На Нобару тоже. Плевать на них всех — они не Годжо Сатору. Годжо Сатору мертв. Эйко тоже давно мертва.