Про приступы жестокости

Вовсе не в коже и не в ошейнике, не при свечах — я иногда так хочу, чтобы ты кричал. Чтобы от боли темнело в глазах и срывался голос. Самое жуткое — даже об этом не беспокоюсь. Самое жуткое — мне от себя не тошно. Даже не думаю: «Бля, ну, как так-то можно?!» Нет, я тебе башку не хочу, в общем, отвернуть. Смерть — это самый простой, ненапряжный путь. Как-то не хочется, чтобы, харкая кровью, ты ползал у ног, подыхал — слишком легко — милосердно. Я хочу, чтобы ты для меня орал. Чтобы от боли кидало то в холод, то в жар. Мне интересно, ты хоть способен держать удар?.. Мне интересно, способен ли ты посмотреть в глаза. Хватит яиц тебе правду всю рассказать? Самое дикое — слушая рёберный хруст, твердо уверен: я даже не содрогнусь. Самое дикое — просто однажды понять, как изощрённо хочу я тебя ломать. Очень спокойно — причина уже не злость — слушать, как под ударом крошится кость, видеть, как боль искривляет твоё лицо, как вырубаешься ты от шока, в конце концов. Осознавая, что делаешь ты со мной, убеждаюсь частенько, что всё же душевнобольной, что мне полечиться, пожрать бы феназепам, что, был бы нормальным, давно бы пугал себя сам. Мне наплевать бы, забыть бы, переступить — много легче и проще было тогда бы жить. Я всё знаю, порой даже верю: забыл, мол, но… Как ты орёшь — мне слушать хочется всё равно.