Его фетиш на слабость

Приятное покалывание расцвело внизу живота Джисона, предательски отдаваясь во всем теле. Он невольно поерзал на стуле, будто пытаясь вытолкнуть это ощущение прочь. Ему было стыдно за то, что чувствовал сейчас, за то, что не мог контролировать собственную реакцию. Минхо, неотрывно следивший за ним, уловил это движение. Хоть оно и было еле заметное, как рябь на воде. Его глаза вспыхнули чем-то неестественным, и он резко поднялся, привлекая к себе удивленные взгляды. Сердце Джисона с грохотом ударилось о рёбра, когда Минхо решительно двинулся к нему. Он почти машинально потянулся и сжал пальцы Феликса, ища хоть какую-то опору. Феликс почувствовал дрожь в его руке, крепче сжимая в ответ. «Эй! Эй!» — раздалось с другой стороны. Чанбин поднялся первым, с тревогой в глазах, затем за ним встали Хёнджин и Чан, почти синхронно, словно защитный механизм сработал в каждом. Они двинулись наперерез Минхо. Минхо, игнорируя их попытки остановить его, прошел сквозь них, как сквозь дым. Его рука потянулась вперёд. Быстро, но не враждебно. Он всего лишь приподнял край толстовки Джисона. На мгновение в его лице мелькнуло что-то... странное. Узнавание? Удивление? Или мрачное удовлетворение? Чан быстро бросился вперед, и вместе с Чанбином они встали между Минхо и Джисоном. Стараясь при этом свести физический контакт с Минхо к минимуму, помня о его повышенной чувствительности к прикосновениям. Их движения были выверены, осторожны, словно они ходили по тонкому льду. Они не хотели ни усугубить напряжение, ни занять чью-либо сторону. Минхо метнул в Чана и Чанбина обжигающий взгляд, полный сдерживаемой ярости. Казалось, он не собирается отступать. Не обращая внимания на их попытки, он обошел их, вновь оказавшись лицом к Джисону. А затем он сказал это. «Садись на то кресло... и ублажай себя. Прямо здесь. При всех.» Шок, словно ледяная волна, окатил всех участников. Что он несёт? Его слова были не просто неожиданные, они дикие, и совершенно немыслимые. Они словно попали в сон, из которого не могли проснуться, в сон, похожий на кошмар, где рушились все их представления о Минхо, о самих себе, о мире, в котором они жили. «Разве вы не хотите посмотреть?» — Минхо сделал маленький шаг назад и окинул всех взглядом. В его взгляде не было ни намека на раскаяние или сожаление, лишь холодное, расчетливое любопытство. Он жаждал увидеть реакцию Джисона, его боль... «...посмотреть, как содрогается его маленькое... грязное тело от удовольствия?» В груди Чана поднялась ярость, тугим клубком скручивая внутренности. Ярость, смешанная с отвращением и болью за Джисона. Он чувствовал, как кровь приливает к лицу, а пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. Мысль о том, чтобы врезать Минхо пульсировала в голове, жаркая и неумолимая. Но он сдерживался, отчаянно цепляясь за остатки разума. Сейчас нельзя поддаваться эмоциям, сейчас нужно спасать ситуацию. Чан сделал глубокий вдох, стараясь успокоить бешено колотящееся сердце. «Что произошло между вами?» — спросил он, стараясь, чтобы его голос звучал ровно и твердо. Но Минхо будто не слышал. Его внимание было приковано только к одному человеку в комнате. «Разве нет?» — повторил он, словно заведенный. «Разве это не будет... красиво?» И тогда Джисон... пошевелился. Против его воли его тело, казалось, отреагировало на возмутительное предложение, на сам звук голоса Минхо. Невысказанный вопрос зависает в воздухе, зримый в каждом шокированном взгляде: Что он делает? Участники ошеломлены: Хан, кажется, совсем не сопротивляется, послушно выполняя указания Ли Ноу. Идея была омерзительной и одновременно невероятно соблазнительной. Джисон ощущал, как похоть берет верх над разумом, затуманивая рациональное мышление. Он не мог поверить, что позволил этим мыслям укорениться в голове, не говоря уже о том, чтобы сделать первый шаг. Но вот он — уже на полпути. И слишком поздно отступать. Он опустил взгляд, не в силах смотреть никому в глаза. Движения были скованными, неуверенными. Он понял, с дрожью беспокойства, что Минхо знает его… точнее, их… лучше, чем он думал. Под пристальными взглядами, горящими от шока, удивления и, возможно, тайного возбуждения, Джисон сел на кресло. Дыхание прерывалось, сбивалось в горле от страха перед тем, что последует за его следующими действиями. Он взглянул на свои руки, дрожащие от нервозности. Все взгляды были прикованы только к нему. Он потянулся к поясу, поднимая толстовку, и тут же почувствовал, как кожа вспыхивает от стыда. Он так ясно слышал собственное сердцебиение... Сама мысль о том, чтобы подчиниться, выставить себя напоказ перед всеми... ощущалась как капитуляция. И именно это, как ни парадоксально, его и заводило. Но внезапно Сынмин резко развернулся и широким шагом направился к выходу. В его движениях читалось отвращение, губы были плотно сжаты. Джисон замер, словно его поразила молния. Его глаза расширились от ужаса, сердце бешено заколотилось в груди, отбивая панический ритм. Он все испортил. Все разрушил своим нелепым порывом. Щёки налились жаром, глаза предательски защипало, выливая слезы: стыд, растерянность, сожаление обрушились на него разом. Теперь его отношения с Сынмином испорчены навсегда. Он думал…, но Минхо молниеносно среагировал, перегородив Сынмину путь к двери. Его рука, сильная и уверенная, легла на плечо Сынмина, останавливая его. «Стой,» - сказал Минхо. В его голосе сквозила сталь, которая противоречила мягкости его природного голоса. «Джисон не хочет, чтобы ты уходил.» Сынмин отшатнулся, в его взгляде читалось отвращение и недоверие. «Не неси чушь, хён. Он не может этого хотеть. Это... отвратительно.» Минхо покачал головой, его взгляд был прикован к Джисону, который сидел в кресле, словно окаменевший. «Он хочет. Поверь мне. Он хочет, чтобы вы видели. Все.» Он перевел взгляд на остальных, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на вызов. «Разве не так, Джисон-а?» Тишина. Взоры участников вновь обратились к Джисону. Он сильно сжался в кресле, щеки горели, взгляд опущен. Но где-то под этим слоем стыда жила и другая эмоция — та, что пугала его сильнее: желание. Желание быть видимым, быть замеченным, быть желанным... пусть даже в таком извращенном, шокирующем контексте. Хёнджин внимательно всмотрелся в него. «Хан-а,» — его голос стал более мягким, но всё ещё был полон тревоги. «Лино-хён тебя шантажирует? Просто скажи.» Сглотнув ком в горле, Джисон медленно поднял взгляд. В его глазах плескались слёзы, но там же горела и маленькая искорка решимости. «Нет…,» - прошептал он. Минхо чуть усмехнулся, будто в его уверенности не было и тени сомнения. «Видишь? Он не просит тебя уходить. Останься. Посмотри. Узнай, чего он на самом деле хочет.» Сынмин замер. Его плечи были напряжены, брови сведены, как у человека, разрывающегося между эмоциями. Он метался глазами по лицам остальных, будто безмолвно спрашивая, не собираются ли они пытаться это остановить. И тогда Джисон, собрав остатки внутренней устойчивости, медленно покачал головой. «Не уходите,» — сказал он тихо, почти шёпотом. Он знал: если они уйдут сейчас, когда он почти решился… он пожалеет. Он будет жалеть ещё долго. Эти слова стали точкой отсчёта. Сынмин отступил от двери, всё ещё потрясённый, сбитый с толку. Где-то в его взгляде мелькнуло что-то ещё: недоумение, злость… и лёгкая, неосознанная заинтересованность. «Образ хрупкого парня, нуждающегося в защите и заботе…» Все знали: за Джисоном стояла завидная физическая форма: спортзал, сцена, танцы и тренировки уже давно оставили свой след на его теле. Но именно этот образ... хрупкого, ранимого, готового расплакаться не только от грустного фильма, но даже от неосторожно повышенного тона в его адрес — почему-то прижился. Они обожали его эгьё. Чуть наигранные. Как он просил развязать его, хотя никто и не завязывал. Как хныкал из-за пакета, якобы слишком тяжёлого для него. Он из тех, кто просит обнять, тянется за поцелуем, будто бы в этом есть нечто жизненно необходимое. Все это казалось им умилительным. Смешным, милым, или забавным. Но не возбуждающим. До сегодняшнего вечера. До сегодняшнего вечера никто не рассматривал этот его тщательно выстроенный образ слабости... этот нежный, покорный, просительный имидж как нечто развратное. Теперь оно кажется им намеренным, вызывающим, почти неприлично... провоцирующим. Всё стало другим в этой странной атмосфере, сгустившейся после его... признаний под давлением Ли Ноу, под взглядом каждого из них. Эта его нарочитая слабость, когда-то казавшаяся безобидной игрой, вдруг зазвучала... грязнее. И привлекательнее. Джисон опустил глаза на свои дрожащие руки, снова потянувшиеся к поясу. Но теперь в его движениях была решимость. Что-то внутри сломалось, сдалось. Похоть подменила здравый смысл, и он стал заложником желания, которое уже не мог контролировать. Он знал: этот выбор изменит его жизнь. Возможно, навсегда. Но пути назад не было. Хотя... может было? Он стянул свои брюки. Очень медленно, будто проверяя реакцию. Только брюки. Они неловко смялись под пахом, зацепившись, и эта лёгкая неуклюжесть лишь усилила его уязвимую привлекательность. По крайней мере, в глазах Феликса. Сердце бешено стучало в груди, отбивая нервный ритм. Каждый его жест, каждое движение казалось невероятно медленным, усиленным вниманием всех присутствующих. И тогда Минхо нарушил тишину своим мягким, но оттого еще более зловещим голосом. «Не терпится увидеть какая у него пипетка?» — хмыкнул он. Чан прикрыл глаза, как будто от усталости, но это было безмолвным признанием неизбежного краха. Минхо был слишком несерьезным. Чан больше всех здесь должен был быть якорем, лидером, тем, кто скажет «стоп». Но он ничего не сказал, потому что понимал, что за этим всем стоял не только похоть. А вскрытие: чего они все на самом деле хотят. Чего Джисон хотел всё это время. Он знал его слишком долго. Он помнил все периоды, когда тот выглядел слишком игривым, чтобы быть искренним. Сейчас было наоборот: он выглядел слишком искренним, чтобы быть игривым. И это пугало. Взгляд Минхо был прикован к маленьким ручкам Хана, дрожащим над расстегнутыми штанами. «Миленькая. Маленькая.» Затем он непринужденно пожал плечами, взглянув на остальных. «Я лишь представляю. Я не могу знать наверняка.» Эти слова, провокационные и унизительные, обожгли Джисона. Он считает, что у меня… маленький? — мысль кольнула его, вызывая прилив стыда… и чего-то ещё. Это... унижение... вызывало дрожь. Минхо усмехнулся. Глаза цепко следили за пальцами Джисона, а затем метнулись к его глазам. «А ещё мы все знаем, что он бреется почти каждый день.» Лицо Джисона вспыхнуло. Да, он сам рассказывал об этом, почти с гордостью, будто делился утренним ритуалом чистоты. Тогда он заявил об этом всем в общежитии, с нарочитой серьёзностью — как о важной информации, достойной уважения. Ему нужно было, чтобы они не сомневались: в ванной он задерживается не из-за… другого. Да он точно там дрочит — была мысль у всех, но никто не знал, что правда была... грязнее. Он действительно брился, но не из гигиены. Просто любил гладкость кожи под пальцами, когда проводил по себе после. И, чёрт возьми, он знал, что если кто-то прикоснётся к нему... они тоже это почувствуют. Он признался в этом только однажды. Минхо. В тот вечер, когда они остались одни, и тот... впервые дотронулся до него. Сделал первый шаг, безмолвно признаваясь ему в любви. Так осторожно, будто боялся спугнуть. И Джисон помнит как тот на мгновение замер, останавливаясь на его промежности, а затем между бедер. Тогда Джисон выдохнул правду о своем маленьком секрете. Он помнит как взгляд того потемнело, дыхание участилось, и вся мягкость в его прикосновениях сменилась голодной, почти дикой жаждой. Он всё ещё помнит как тот смотрел на него. Как на нечто одновременно беззащитное и развратное. Видимо, «извращенская» сторона Джисона Минхо понравилась больше, чем «невинная». В ту же ночь он взял его. Трахнул так, что у Джисона дрожали ноги, а взгляд то терял фокус, то стремительно уходил вверх, будто тело не справлялось с тем, что на него обрушилось. Стоны то срывались, то застревали где-то в горле, и были моменты, когда дыхание просто останавливалось. Сначала ему не понравилось. Он кричал. Ему было больно, когда Минхо щлёпал без предупреждения... когда его пальцы жгуче впивались в кожу... Он дергался, вскрикивал: «Пожалуйста, не надо…! Хён, пожалуйста, прости меня, если я тебя как-то разозлил!» — и сам не понимал, почему слова звучат такими тонкими, жалобными. Он ныл, цеплялся за простынь, почти в отчаянии. И вдруг среди этой боли его пронзило странное открытие. Ему нравилось это. Нет, не боль, а именно то, как он звучал в этой беспомощности: те слова, что срывались сами, то, как его голос ломался на всхлипы... Всё это вызывало в нём новое, пугающее возбуждение. Он помнит, как вцепился в простынь, как в спасательный круг, а сам тянул из глубины жалобные фразы... как будто был хрупкой, слабой героиней из аниме. Он был ошеломлён: он жалуется искренне… и в тот же момент чувствует, как возбуждается сильнее от собственного нытья. Фетиш, о котором он сам до этой ночи даже не догадывался. Вес Минхо нависал, прижимал, и казалось, что каждый толчок выбивал из него последние силы. Распахнутый рот, дрожащие пальцы, глухое «Ах», не дожившее до голоса... Помнит, как по комнате отдавались только влажные, глухие хлопки... бедро о бедро, кожа о кожу. Его член, уже болезненно чувствительный, дрожал в такт, и с каждым толчком изливал из себя всё, что ещё мог. Теперь же, под взглядами других, это признание будто разрослось прямо над его головой: он резко вдохнул, но ничего не сказал. «Ну что, покажешь нам, для чего ты каждый день всё так аккуратно бреешь?» Это был очередной приказ Минхо, маскирующийся под шутку. Где-то внутри Сынмина что-то чуть болезненно шевельнулось. Отвращение? Осуждение? Интерес? Или жалость? Он не знает. А возможно... знает, просто боится признать. Ведь их друг, дерзкий рэпер, талантливый композитор, человек с острым умом и саркастичным юмором, вдруг предстал перед ними таким образом, когда секреты его поведения раскрылись. Его напускная уверенность испарилась, обнажая хрупкую сущность, которую он обычно прятал, и это вызывало... смешанные чувства. Им вдруг захотелось увидеть, как этот довольно мускулистый, сильный мужчина, способный с легкостью выкладываться на изматывающих репетициях, способный сочинять сложные мелодии и отбиваться от хейтеров, будет… беспомощно хныкать под ними. Хотелось увидеть, как его сильные руки, которые так уверенно держат микрофон… дрожат от страха и возбуждения. Хотелось увидеть, как его острый ум, который так быстро находит ответы — заплетается от переизбытка чувств. Эта мысль была омерзительной и одновременно невероятно притягательной. Они знали, что это неправильно, что они перешли какую-то черту, но их глаза приклеились к Джисону, не в силах оторваться. Джисон почувствовал, как к горлу подступает тёплая дрожь, как будто вот-вот начнёт плакать. Не от унижения, а от чего-то гораздо сложнее. Сглотнув, он потянул резинку вниз, обнажая сначала верхнюю часть бедра, а затем… и свой член. Не полностью. Лишь кончик. В этот момент он почувствовал себя как под микроскопом. Каждое пятнышко на коже, каждая дрожащая ресничка будто были выставлены напоказ. Он ожидал чего-угодно: насмешек, презрения, но тишина была хуже всего. Она давала волю его собственным мыслям, которые терзали его, подпитывали стыд… и возбуждение. Медленно, будто в замедленной съемке, он поднес руку к себе. Пальцы коснулись головки возбужденного члена, нежно обхватывая. Он начал двигаться, вверх-вниз, лаская лишь кончик члена. Так медленно, будто боится сломать что-то хрупкое. «Нет, не так,» - усмехнулся Минхо. «Сними их.» В груди у Джисона все перевернулось. Он должен снять боксеры? Прямо сейчас? Перед всеми? Он почувствовал, как волна паники накатывает на него. Когда с дрожащими пальцами Джисон медленно стянул боксеры вниз, Бан Чан сглотнул, едва слышно, будто это могло перебить тишину. Его член, оголённый и беззащитный, выскользнул наружу, пульсируя от напряжения. Член не крошечный, как язвительно бросил Минхо, но и не внушительный. Розовато-бледный, гладкий, без единого волоска. Нарочно лишённый мужественности. Тонкие вены, почти прозрачные, тянулись по стволу, а по головке стекала прозрачная жидкость, тянулась в каплях, предательски выдавала его сумащедщее возбуждение. Просто он был значительно меньше чем у Минхо. Вот и всё. Чанбин стоял рядом, будто готов был подставить плечо, если всё сорвётся. Его брови были хмуро сведены, челюсть сжата. Он не понимал Минхо. Не понимал, как тот мог довести ситуацию до такого. Но он понимал Джисона. Он так долго носил эти желания в себе... и мы... не замечали? Это выбивало почву из-под ног. Ведь казалось — он знал его. Внезапно Минхо сделал шаг ближе. «А ведь раньше он спал с нами в одной кровати…» — медленно, почти лениво начал он. «Особенно с Бан Чан-хёном. Просился лечь рядом, потому что ему якобы... страшно.» Он перевёл взгляд на Чана и без тени смущения добавил: «Кто бы знал, что он мечтал, чтобы его трахнули. Вот так... аж всей командой. Маленький... развратный извращенец.» Джисон в панике вскинул взгляд на Чана. Его напугало то, что взгляд того был ни добрым и ни злым, скорее… взвешивающим. Брови Джисона свелись в домик, а выражение лица пыталось отрицать слова Минхо. Но его член становился всё тверже, и не собирался расслабляться: предательски, будто бросая вызов его же собственной воле. Минхо прав, он грязный изращенец. Он всё испортил. Он инстинктивно сжал бёдра, прикрылся руками, но его друзья уже увидели всё: его раскрыли до самой сути. Он закрыл лицо рукой, глухо выдохнул: «Это не так...» — голос сорвался. Бан Чан чувствовал, как в груди кипит что-то противоречивое: предательство? Шок? Или… возбуждение? Он вспомнил, как Джисон прижимался к нему ночью, как говорил, что боится. Он думал, что помогает ему. А он был объектом фантазий...? И Джисон внезапно резко вдохнул — раздражённо, словно обиженный самой несправедливостью момента. Повысив голос, бросил: «Я не...!» Он дернулся, будто от пощёчины. Открыл рот, но горло сдавило. И наконец, с трудом он выдавил: «Я просто хотел... чтобы обняли!» Хёнджин фыркнул. Очень неожиданно для всех. Он просто не смог сдержаться. «Отрицаешь свою извращескую натуру?» — его голос прозвучал не насмешливо, а с заметным раздражением, словно противоречие Джисона резануло по нервам. «Тогда почему ты сейчас сидишь... вот так?» Хёнджин видит, как Джисон пытается прикрыться: не только физически, но и эмоционально. Он будто уже решил, что разочаровал их, и хуже того... вызвал отвращение. Больше никаких откровений... никакой мастурбации перед ними — не потому, что стыдно, а потому что тот уверен: теперь они его не хотят. Он для них грязный и жалкий извращенец. И в этом что-то щёлкает в Хёнджине. Он делает шаг вперёд. Нет, два. Он не позволит Минхо случайно испортить то, к чему он уже смог довести Джисона. Не потому что он желает помочь Минхо, и даже... не ради группы. Ради Джисона. Потому что прямо сейчас он впервые ясно признаёт себе это: он любит Джисона. Не романтически, а как того, кто стал слишком дорог. Он не хочет, чтобы всё это кончилось стыдом Джисона. Он правда готов трахнуть его, если тому так станет намного легче. «Ты всегда говорил, что мы тебе почти как семья,» — тихо перебивает Хёнджин, не отводя взгляда от Джисона. «А сам втайне мечтал, чтобы эта “семья” выебала тебя?» — добавляет он уже с чуть насмешливой, игривой интонацией, загоняя происходящее обратно в эротический фрейм. Минхо замолкает, поражённый неожиданным поворотом. Его насмешка тает, уступая месту легкой настороженности. Его взгляд теперь выдает что-то.. гораздо глубже... инстинктивное, необъяснимое чувство собственничества? «Это как минимум... больно, Хан-а,» — выдыхает Хёнджин и опускается чуть ниже, лицом почти к самому Джисону. Только потому, что замечает как глаза того метаются к Минхо, вместо того, чтобы смотреть в его. Тёплое дыхание Хёнджина ощутимо закасалось кожи. Джисон почувствовал, как оно будто пробирается под ворот толстовки, скользит по шее, будто невидимая рука, знающая, куда дотронуться. Тело откликнулось быстрее, чем разум успел уловить происходящее. В животе что-то дернулось, опустилось ниже, и тут же сжалось. Горячая дрожь разошлась по коже, пробежала по животу, скопилась в паху. Хёнджин наклонился к нему, заслонив собой почти всё. Лица Джисона больше никто не видел. И все двинулись вперёд: рефлекторно... шаг ближе, чтобы не упустить момент из-за чьей-то спины. Джисон сидел, тяжело дыша, и не отводил взгляда от Хёнджина. Ткань брюк едва прикрывал напряжённую эрекцию, но теперь он даже не пытался её скрыть, потому что видел: Хёнджин смотрел не туда, что торчало между ног, а вглубь, на его чувства. Просто... Джисон почувствовал, как Хёнджин хотел одного: чтобы ему — Джисону — стало легче. Если верить Джисону, то именно в Хёнджине жила самая искренняя, самая настоящая человеческая доброта. Почему он так уверен в этом? Потому что... это он, тот самый, кто когда-то злился на Джисона, кричал, бросал в него взгляды, настолько полные ненависти, что было видно, что он мог бы его убить, если бы за убийство не сажали. Может, именно поэтому Джисон всегда боялся именно этого взгляда. Обычный, заботливый взгляд, и в то же время более интимный, чем любое прикосновение к его члену. Именно он заставил Джисона застыть в дыхании, ощутить, как тело реагирует сильнее. Мысль о том, какой же Хёнджин всё-таки красивый бился внутри, пока глаза не предали его первым: он скользнул к губам Хёнджина. Он правда пытался удержаться, отвлечься, но взгляд упрямо возвращался. Снова и снова. На эти губы... притягательные, красивые, как тюльпаны. Конечно же Хёнджин заметил. Крохотная, почти насмешливая полуулыбка медленно тронула его губы. Он наклонился ещё ближе, и взгляд, скользнув вниз, задержался на губах Джисона. И тогда пальцы Джисона задрожали на коленях, а сердце будто заспотыкалось при каждом ударе. Губы сами приоткрылись в беззвучном зове, полном желания и бессилия. Потому что он знал: Хёнджин не из тех, кто отдаёт себя просто так. Он не будет поцелуем утешать и не позволит взять ласку, пока не будет уверен, что это не игра и не шутка. За восемь лет дружбы Джисону не удалось даже случайно коснуться его губ. Он хотел этого с отчаянием и жаждой. Очень хотел. Но знал: желания недостаточно. Все остальные видели, как Джисон сходит с ума. И вдруг, он заново это почувствовал: как пространство вокруг становится всё теснее. Как мир сжимается до круга из тел. Его внезапно начало затапливать. И вот, он уже думал что утонет в панической атаке, но... внезапно Феликс присел на корточки, у самого кресла, и Джисон чуть дёрнулся от неожиданности, когда его взгляд встретился с большими, очень красивыми, тёплыми глазами. «Хён… ты...» Феликс посмотрел на него с какой-то новой, незнакомой мягкостью. Его рука поднялась медленно... и легла на волосы Джисона, легко их перебирая, будто тот был хрупкой игрушкой. «Ты выглядишь таким... красивым.» Его голос прозвучал низко, почти шёпотом. Хён...? Спокойный взгляд Феликса скользнул вниз. На линию, где край толстовки предательски задрался, не скрыв того, что Джисон всеми силами пытался не замечать: прозрачные, дрожащие на самом краешке мессево предэкулята. «...И беспомощным. Полностью окружённый нами. Не имея возможности сбежать...» По спинам всех прокатился ток. Никто не ожидал услышать подобные слова с его уст. Сынмин начал переминаться с ноги на ногу. Он выглядел напряжённым, будто спорил с собой. Провёл рукой по волосам, и глубоко вздохнул, когда все внезапно кинули на него взгляды, замечая его беспокойные движения. Он посмотрел на Джисона... и будто увидел нечто, что заставило его решиться. «Ты должен быть счастлив,» — сказал он наконец. Голос его был сдержан, отстранённый, как будто слова сами вырывались, без его разрешения. «В конце концов, сколько людей хотели бы оказаться на твоём месте прямо сейчас… когда их окружают семь очень красивых парней?» Глаза Джисона судорожно дрогнули. Он прав. Теперь он не знал, куда смотреть. Воздуха стало ещё меньше. Сердце — всё чаще. Теперь уже не от паники, а от чувства, поднимающегося в животе: оно было таким сильным, что он едва мог сидеть прямо. Будто его дрочили... не руками — а словами. Взглядами и голосами. Каждое «ты» пронзало его, каждый вдох рядом, в буквальном смысле, обжигал. Он чувствовал, как их внимание, которого он всегда так желал получать... липнет к нему, оседает на члене, проникает внутрь, и там — пульсирует и вибрирует. Член сжимался, дрожал, будто его довели почти до оргазма — и бросили. Всё его тело горело, но жар сжался в паху, в точечном эпицентре, сводящем с ума от невыносимой чувствительности и восторга того, что он такой... желаемый. Край толстовки, который лишь частично прикрывал распухший, болезненно налитый член — создавал трение. Он вздрогнул, и каждый микроскопический сдвиг отзывался там, внизу, как разряд тока. Предэякулят растёкся, липкий и прозрачный, пропитывая ткань. Он не мог пошевелиться — не потому что стеснялся, а потому что боялся, что кончит.