Чудо

Ноги проскальзывают по замёрзшему асфальту, пакет мешает бежать, а Антон всё несётся и несётся, не реагируя на запыхавшиеся «стоять!». Арсению кажется, что перед глазами уже не грязно-серая мешанина снега, а тот свет — в груди давит, ноги болят, в голове гудит. Антон обнаруживается на повороте, и причина того, что он больше никуда не несётся, отринув любые преграды, совершенно не в криках, перерастающих в вызывание демона, а в том, что Антон стоит рядом с огромным мужчиной и держит его за руку. — Антон! Растудыть тебя направо, куда убегаешь?! По жопе получишь! Ой, простите, ради бога, он вечно так, кого-то увидит, вцепится и идёт с ним, не привычка, а наказание… Огромный мужик поворачивается, мелькают зелёные глаза, а свободная рука освобождает нижнюю половину лица от шарфа. И чисто внешне мужик оказывается не таким уж и огромным — становится понятно, что это пуховик и рост создают этот эффект громадности. — Ничего страшного. Я просто сначала подумал, что вы меня отшлёпать хотите. Краснеет Арсений, наверное, до корней волос. Или это шапка дурацкая, а от бега он сам себе напоминает баню в кедровой бочке. — Н-нет, извините, это я сыну, — Арсений совсем теряется и неловко пытается поймать вторую руку Антона своей, но сын упрямо ладошкой в воздухе лавирует, не отцепляясь от руки незнакомца. — Антон, нам в другую сторону! Мужик пытается сделать робкие шажки туда, куда шёл, и Антон — ожидаемо — спокойно идёт за ним. Арсений внутренне стонет — он ещё не придумал, как объяснить сыну, что не каждые дядя и тётя жаждут быть сцепленными с какой-то незнакомой козявкой. Об опасности такого мероприятия Арсений вообще думать боится. Он же сказал — наказание, а не привычка. — Ладно, — немного испуганно говорит мужчина и послушно разворачивается. Антон беспрекословно начинает шлёпать за ним по дороге, хотя вот, ещё минуту назад хотел нестись в противоположном направлении. Арсению ничего не остаётся, как пойти за ними. Хотя бы можно порадоваться, что у прогулки есть шанс завершиться — Арсений сына уже сорок минут по району догоняет, а дом ближе не становится. — Не могу это объяснить, со мной капризничает, не хочет идти за руку даже, приходится на руках таскать вечно, а с другими всегда соглашается. Вечно то девочку какую обнимет или возьмёт за руку и идёт с ней, то нас бабушки какие доводят до дома, потому что иначе никак… — Арсений начинает частить, так всегда, когда он нервничает, а повод есть — ему перед огромным мужиком неудобно до жопы, но ещё неудобнее тащить на себе пятнадцать килограммов ребёнка и три продуктов в пакете. Так что в битве с совестью побеждает усталость, и Арсению остаётся надеяться, что его оправдания будут услышаны и приняты. — Забавный такой, тактильный, — говорит мужик, глядя только на Антона, а не вперёд. Сын же наконец просёк направление и целенаправленно сворачивает во двор. Арсений внутренне выдыхает. — Не говорите. Мне кажется, я с ума сойду от такой тактильности. Он по мне ещё ползает постоянно. Если вам не сложно, хотя бы вот до калитки доведите, пожалуйста, с вами он как шёлковый, не узнать. — Альфа альфу всегда поймёт, да, Тох? — смеётся мужик. — Ой, а он ещё не говорит? — Не говорит, — смущённо тянет Арсений, пытаясь съехать с больной темы. — Спасибо вам, мы пришли! Всё, отпусти дядю. Антон, иди ко мне, я тебя поцелую! — Л-ладно уж, — растерянно начинает мужик и вдруг тушуется и начинает бегать глазами, — ой, то есть это я туплю, простите, ничего страшного, я не торопился! Арсений так и замирает на корточках, чувствуя, как снова печёт под шапкой. Сын — удивительно — отпускает чужую ладонь, перебирается к Арсению на руки и, не дождавшись поцелуя, сам неловко клюёт его в щёку. Мужик смущается ещё больше, неловко машет рукой и поспешно уходит обратно, куда бы он там ни шёл. *** Видимо, они живут в одном районе, иначе как объяснить, что они с мужиком снова встречаются, но уже в гипермаркете, пока Арсений пытается не потерять свою тележку и поймать все тридцать три маленькие ручки, стремящиеся вскрыть каждую машинку на нижней полке. Собственно на очередной такой рукопашной борьбе он теряет равновесие на корточках и лбом утыкается в огромное тёмное облако со словами «Антон, твою дивизию, а ну быстро прилип ко мне!». Чья-то рука помогает подняться, а Антон уже заинтересованно рассматривает их нового знакомого. — Привет, Тох! — улыбается мужик и пожимает маленькую ладошку, которая целиком теряется в огромной пятерне. Антон серьёзно кивает в ответ, но руку, вопреки всему, не выдирает, а так и стоит. — Антон, хороший мой, счастье моё, ты оставишь уже дядю в покое? — устало тянет Арсений, но тоже не решается прервать странный миг единения с другим человеком. Ещё и альфой. Арсению только ленивый не сказал, что маленькому альфёнку обязательно нужен перед глазами и эталон, и банально — сгусток феромонов от взрослого альфы. Арсений на это только нос морщит и цитирует постулаты о сильных и независимых, но в глубине души прекрасно понимает всех этих советчиков. — Извините, он опять к вам… — А как вас зовут? — неожиданно спрашивает мужик. К слову, какой он мужик, ещё тогда было понятно, что это парень, моложе Арсения лет на пять, да и по голосу это весьма заметно. — Арсений, — выдыхает бездумно Арсений, переставая соображать окончательно — в магазине душно, Антон снова завис, а ещё переть его до дома вместе с пакетами. — С отцом он наверное посговорчивее? — продолжает мужик, присаживаясь на корточки — на один уровень с удивлённой детской мордочкой. — Машинка нравится? Синяя или какая? — Да мы как-то… Вдвоём, да, — запоздало отвечает Арсений, пусть вектор диалога смещается на обсуждение игрушек. Ну как обсуждение — мужик по очереди показывает машинки, а сын экспрессивно комментирует каждую восторженным «би-би!». У Антона этих «би-би» — можно автопарк собственный открыть, но Арсений исправно покупает сыну желаемое, словно компенсируя собственное детство, где машинки были дай бог на праздники. Мужик вертит жёлтый трактор с безумными глазами по бокам, Антон хохочет, когда тот начинает его озвучивать, а Арсений ловит себя на мысли, что как-то по-нехорошему залип на красивые сильные кисти незнакомца. Кому тут ещё не хватает альфы, ага. В конце концов, как и всегда бывает у маленьких детей, Антон пресыщается общением с трактором и улетает вдаль, не ставя взрослых в известность о цели своего полёта. Арсению остаётся только виновато пожать плечами и, не прощаясь, погнать тележку за сыном. Чуть не рехнувшись с беснующимся Антоном, не желающим покидать магазин, и пакетом продуктов у кассы, Арсений в очередной раз божится, что будет отныне заказывать только доставку. И балансируя на обледенелых ступеньках на выходе из гипермаркета почти не удивляется, снова натыкаясь на дымящего огромного мужика. — Ого, какой пакетище. Вы хоть за рулём? — мужик поспешно тушит сигарету о мусорку и выбрасывает её. — Тут же идти три дома, — в смятении тянет Арсений, а сам думает, что да, можно было и три дома проехать, лишь бы сейчас снова не гоняться за Антоном по всему району — на аллее включили иллюминацию, а значит, Антон будет исследовать её либо до потери сознания, либо до потери терпения папы. — Я могу вас проводить, мне в ту же сторону, — лучезарно улыбается мужик, а Антон решает всё за них, схватив за руку и выбрав направление. Правда, совершенно в другую сторону. — Антон, счастье моё, мы домой, папа устал, — чуть не плачет Арсений, вымотанный внезапным холодом марта, жарой гипермаркета и уже состоявшейся прогулкой в целом. Хочется лечь прямо в снег и лежать до самого лета, но чему не случиться — кто-то должен отвести Антона домой и жить с ним эту жизнь. Сын, как назло, упорно тянет мужика в свою сторону, на что тот с лёгкостью соглашается, пусть и кидает растерянные взгляды на Арсения. И видимо, ему удаётся рассмотреть в глубине его глаз отчаяние, раз он предлагает. — Тох, давай на шею? Ещё бы он отказался. Даже Арсений бы с удовольствием сейчас сел на эту шею и с улюлюканьем поехал. А Антон такие развлечения получает крайне редко — у Арсения от сидячей работы шея и без детей на ней функционирует на церковных свечках и заговорах мамы, не иначе. Перед мужиком снова стыдно, но Арсений себя успокаивает — он же сказал, что ему в ту же сторону. Плюс, он огромный альфа, что ему пятнадцать кило шкоды на шее, может, и не заметит даже. Хотя вот эти грязные разводы на пуховике от детских сапожек не заметить сложно, и Арсений снова покрывается испариной. — Арсений, давайте пакеты! — Не выдумывайте, вы и так несёте моего сына, — офигевает от предложения Арсений и цепляется в ручки пакета, словно мужик его сейчас отберёт. — Или давайте тогда я возьму Антона. Возьмёт он, как же, кататься на папе и кататься на огромном новом мужике. Выбор очевиден. Арсений бы сам такой выбор сделал. Мужик, кажется, тоже что-то прикидывает в голове и в итоге кивает. — Несите пакеты. Спасибо. — А сколько Антону? — говорит мужик, поправляя детские ножки на шее. Арсению приятно, что вопрос задают ему, а не сыну — запомнил, значит, не пытается поставить в неловкое положение. — Два с половиной. Ещё немного и садик, — зачем-то оправдывается Арсений. Сестра давно говорит отдать в ясли, мама наоборот квохочет, чтобы не смел сбагривать сына. Им обеим хорошо трепаться — обе они в Омске, и про дикие очереди, через которые Арсений продраться не может, они не в курсе. — Садик, кр-руто, Тох, будешь там с пацанами гонять, садик это восторг полный. Я бы пошёл! — воодушевляется мужик, а Антон тянет на себя его шапку и хохочет, когда из-под неё на лицо мужику высыпаются путаные кудри. Мужик, кстати, сразу скидывает ещё пару лет в возрасте, и кажется теперь совсем мальчишкой. Арсению сразу становится неловко за некоторые свои мысли про шею и сильные руки — сейчас, пусть и неумышленно и всего на десять минут, но незнакомый мужик занимает место альфы в семье, и Арсений чувствует себя почти извращенцем. Антон улюлюкает что-то на своём, тычет в проезжающие машины и пробегающих собак с бесконечным «би-би!» и «аф-аф!», а мужик упорно изображает энтузиазм, поддерживая этот восторг. И становится так хорошо. Просто на минутку остаться наедине с собой, не требовать от себя пристального внимания, а просто смотреть вперёд и слушать, как Антон смеётся, а Арсений для этого не тратит остатки сил. У калитки Арсений снова рассыпается в благодарностях, мужик всё бормочет, что не за что, но Арсений-то знает — есть, ещё как есть, такая спокойная и быстрая прогулка от магазина до дома выдаётся не так часто, а Арсений привык ценить такие моменты. И, естественно, Антон слезать не хочет, а стянутый папой, не хочет отпускать «дядю», возмущённо бухтя и поднывая. — О, Тох, смотри, что у меня есть! — на этих словах мужик достаёт из кармана жёлтый трактор с безумными глазами. И на открывшийся в возмущении Арсеньев рот тут же торопливо добавляет. — Я уже на кассе заметил, что случайно его взял! Ну не идти же обратно, да и господи, цена копеечная — у меня на скидочной карте больше бонусов было. Арсений всё равно хочет возмущаться, но не успевает — машинку Антон уже приватизирует, вертит увлечённо, потеряв интерес к взрослым на прекрасные несколько минут. — Антон, скажи дяде «спасибо», — тянет Арсений. Антон — явно с превеликим одолжением — отрывается от трактора, тянет ручку и неловко гладит мужика по рукаву. Ну, как умеет. — Молодец, Антон, умница, а теперь, ради всего святого, покажи папе, где наш подъезд. Извините, — Арсений поднимает голову и смущённо смотрит на мужика, — я вам так благодарен, а я даже имя ваше не спросил! Мужчина от этого банального вопроса аж сиять начинает. Потом хитро улыбается и подмигивает. — Меня зовут Антон! Арсений замирает, забывая моргать, пока мужик — Антон — неловко махнув рукой, удаляется в сторону выхода из двора. Лицо от стыда печёт невероятно. *** Арсений уже не удивляется, встречая Антона на детской площадке. Судьба, конечно, будет той ещё юмористкой, если они живут в одном дворе, но Антон мог бы и в первый раз об этом сказать, наверное. Или нет. Сын бежит к Антону, как к старому знакомому, как узнал только без огромного пуховика и такого же огромного шарфа — март резко вспомнил, что он весна, и даже мерзлявый Арсений переоделся в куртку. И снова коннект рук, серьёзный взгляд, Антон-который-сын тянет Антона-который-мужик на горку, где начинает демонстрировать все натренированные за зиму навыки горколазания. Антон-который-мужик послушно начинает восхищаться и нахваливать, и чёрт возьми, сыну это явно нравится. Будто Арсений его не хвалит, поглядите на этого павлина! — Добрый день. Вы снова случайно прогуливались рядом? — вежливо спрашивает Арсений, дабы развеять все свои сомнения. — Да. Нет. Блин, ну я ходил мимо… Ну несколько дней. Не подумайте лишнего, я не сталкер какой, я просто ну… Я же даже телефона вашего не спросил. А хотел. А не спросил. Представляете? — Антон смущённо начинает тараторить, переводя взгляд на Арсения и обратно на требовательно возмущающегося ребёнка. — А. Да, а надо было? — хлопает глазами Арсений, а в голове крутятся вопросы — телефон? Для чего? Антон что-то забыл в кудряшках, пока катался? — А вы всегда во дворе гуляете? — не отвечает Антон. — В последнее время. В коляске Антон не сидит с года, просто вылазит, и я катал её бесполезно и продал. Со всякими беговелами та же проблема — ему надоедает через несколько минут, а мне приходится с ним ходить, а порой ещё и Антона на руках нести. Летом можно в парк выбраться, а пока холодно, мы тут… — А вы… Ой, а можно на ты? — осекается Антон, и, получив неуверенный кивок, продолжает. — Спасибо! А ты не пробовал оставлять с няней? Арсений смотрит, как Антон скатывается с горки и целеустремлённо движется мокнуть в луже — одна радость, сапоги резиновые Арсений выкупил вот-вот, успев к таянию снега. Осенью было сложнее. — Он активный очень, не каждая с ним управится. Бегать за ним, таскать, даже физически непросто. На площадке от него все омеги в шоке, конечно… Так что думаю, и няни только на словах готовы взять на себя такую ответственность. Признаваться, что просто боится довериться и оставить Антона с незнакомой няней, Арсений не хочет. Сын ещё даже не в состоянии сказать, если будет что-то не так. А что-то не так может быть вполне реальным — Антон успевает изнурить человека за полчаса, после чего начинается фаза раздражения. Арсений уже водил ребёнка на развивашки, хватило. Пришлось смириться с тем, что Антону требуется подрасти и стать немного дисциплинированнее. Антон-который-не-сын кивает понятливо, не пытается лезть в душу или переубедить по поводу нянь. Только делает шаг к ребёнку и задорно интересуется, как водичка. Антон-который-сын хохочет и начинает топать ногами, разбрызгивая вокруг себя грязный снег и повергая себя этим в ещё больший восторг. — А знаете, я могу вас отвезти в парк. Только кресло надо раздобыть, — меняется в лице и вдруг серьёзно говорит Антон. — Антон, не переживай ты так, я и сам за рулём, я не беспомощный, пусть может показаться и наоборот, — Арсений испуганно начинает в очередной раз оправдываться. Он и не подумал, какое впечатление может производить на людей! А ведь это логично — он только что в классике маргинальных мамаш жаловался на беговелы, сам таскает пакеты и растит ребёнка в одиночестве. Осталось сказать, что не хватает на подгузники и хорошие продукты, и всё, можно ставить крест на собственной самооценке. А на самом деле Арсений просто устал! А ещё не общался ни с кем, кроме других омег на площадке, уже долгое время. О чём там вообще нормальные люди разговаривают? У него весь мозг забит навевающими депрессию онлайн-семинарами по воспитанию и текстами песен ТеремокТВ. Какой позор. — Арсений… Ты не догоняешь, — как-то странно и ещё серьёзнее говорит Антон. Лицо у него становится сложным, но в глазах какие-то шкодные искорки. Или это лучики морщин от уголков… — У меня машина… Удобнее. Ты понимаешь, о чём я? Арсений продолжает хлопать глазами, переваривая каждое слово на несколько раз. И только на какой-то из — понимает. А, ой. Антон же просто ухаживает за ним. *** Антон ухаживает. Арсению уже за сорок, он не просто отвык от стереотипных проявлений внимания — он, кажется, их и застал только в формате розы в целлофане и добытой бутылки портвейна. Но Антону тоже не двадцать, и его ухаживания не превращаются в коробки Рафаэлло или плюшевых медведей. Антон заказывает доставку продуктов, когда уже привыкает к стандартному меню Арсения и его сына. Антон ездит с ними в больницу, когда мелкая шкода всё же падает с качели, пусть и отделывается лёгким ушибом. Антон — и это наверное самое невероятное, пусть Арсений и решился на это далеко не сразу, — гуляет со своим тезкой в парке, пока Арсений, кажется, впервые за последние три года, просто лежит в ванной. Это непривычно, это ново, а ещё — постоянно кажется, что Арсений этого всего не заслуживает. Ну будь ему двадцать, они бы с Антоном могли гулять под луной, целоваться на набережной или сходить в кино — всё по классике, всё по накатанной. А сейчас Арсений может предложить только тур-трип по детским площадкам, ужин с приправой из обляпанного ребёнка, уворачивающегося от супа, и мультфильмы по плазме — и ладно бы там «Тайну Коко», но нет, возраст Антона (который-ребёнок) подразумевает контент не старше «Трёх котов» или ужасающих своей карикатурностью «Влада и Ники». Но Антон упорно не жалуется. Более того — их редкие прогулки на детской площадке превращаются в частые и во всех ближайших парках. Теперь, когда за Арсением не тянется нужда одному таскать сына по всему пространству города, открывается целый мир мегаполиса, вполне готового принять в себя детский энтузиазм. Потом прогулки перетекают в торговые центры, где Антон может веселиться в огромных обустроенных залах, а Арсений просто сидеть за столиком у ограждения и наблюдать за этой обезьянкой в приятной компании. А ещё они много разговаривают, и на короткие мгновения Арсению кажется, что Антону это всё действительно интересно — и как сын доводит Арсения до истерики, и как отказывается пить молоко, зато активно пьёт из-под крана при купании из ванны. Антон даже вскидывает брови на хвастливые Арсеньевы достижения: совсем недавно он уложил ребёнка за двадцать минут и смог позволить себе два часа времени личного, представляешь, а не на работу. Уже захлопывая рот, Арсений понимает, какими идиотскими кажутся эти «свершения» тем, кто с этим никогда не сталкивался. — Так где его отец? Всё неловко было спрашивать… — конечно же интересуется однажды Антон. Он галантный и обтекаемый, как кит в аквариуме, вроде гладкий, а вроде и не вмещается нифига в твою зону комфорта. Но Арсений считает, что кому, как не Антону, можно и нужно об этом спрашивать, ведь это — логичный вопрос. — Мне было уже тридцать семь, и в какой-то момент я словил паничку, что уже никогда не смогу родить, что уже слишком поздно… Да, я знаю, сейчас и позже рожают, даже у меня в палате лежали омеги старше сорока… Но тогда я уже косел от одиночества, а тут подвернулся Дима… — Арсений выдыхает и смотрит, как сын через сетку пытается втащить огромный мягкий куб, больше его в два раза, в другую секцию, и момент с размерами его никак не смущает. — Я быстро узнал, что он всё ещё тоскует по бывшей жене, хочет к ней вернуться, он извинялся очень долго за то, что скрывал. Но думаю, там больше я так хотел верить, что он моя судьба, что в голове уже видел нас у алтаря. И… Я этим не горжусь, я попросил у него буквально одну попытку — подарить мне ребёнка, ни к чему его не обязывать, считай, донор спермы. — Не гордишься? — Не горжусь, но и не жалею, — уверенно говорит Арсений. — Я любил его, мне казалось, это было весьма романтично — забеременеть хотя бы от любимого человека, пусть и не растить его вместе. Ещё и сработало всё с первого раза, извини за подробности. Так что думаю, всё не зря было. Мы каждый получили то, что хотели. Я — Антона, он — вернулся к жене без чувства вины за моё разбитое сердце. Антон укладывает свою огромную ладонь Арсению на плечо, в чисто поддерживающем жесте, но Арсения всего перетряхивает — такой немаленький по меркам общества омега не так часто может почувствовать себя крошкой под такими вот ладонями. За такие мысли Арсений себя снова корит, он же дал себе слово Антону жизнь не портить — пусть тому и кажется, что Арсений неплохая пара, определённо кажется, не зря же он сюда ходит, — а на самом деле подводные камни тут составляют целый айсберг. Сын на площадке заливисто смеётся и кричит «дя-дя, дя-дя!». Ну конечно, зачем папе показывать, как ты умеешь перепрыгивать через реку из шариков. *** На глаза давит так сильно, что Арсений не сразу нащупывает ключ в замке двери, чтобы впустить встревоженного Антона. — Я, вот он я, я тут, у тебя был такой голос, я думал, что врежусь Хонде в жопу от страха. Вообще Арсений бы снова сейчас мог сгореть от стыда к хуям, если бы все его эмоции уже не истлели в изнеможении — он сам себе сейчас напоминает лишь истощённую немытую оболочку для тревоги и боли. — Прости меня, Антон, за всё прости, мне просто не к кому обратиться. У сына температура, он целыми днями висит на мне, ничего не хочет есть, я просто не знаю, я… — Всё, стоп, с этой минуты у тебя больше нет проблем, слышишь? Что с Тохой? Сын и сам уже выходит из спальни на голос, вяло переставляя ножки — обычно активный настолько, что без сторонней помощи и импровизированных ступенек мог залазить на подоконники, сейчас такой спокойный и слабый, что сердце обливается кровью — Арсений его таким видеть не привык, оттого и страшнее. — Я сбил температуру с тридцати девяти, доктор выписал какую-то пшикалку, но доставка будет только завтра, и я… — Дя-дя, — слабенько шепчет Антон и тянет руку в приветственном жесте. Этому научил сына сам Антон, который теперь явно собой гордится. — Что за пшикалка? Я тогда до аптеки и за продуктами, — уверенно говорит Антон, привычно подхватывает на руки ребёнка и шагает на кухню. Там в холодильнике что-то рассматривает с минуту и двигается обратно в коридор. Арсений только и успевает шаркать за ними сдутым шариком, не успевая сообразить ни целей, ни причин. Он просто устал и находится на дне ямы с отчаянием. Антон уходит, но совсем ненадолго, кажется, сын только успевает задремать на коленях, а в двери уже поворачивается ключ — Арсений даже не полюбопытствовал, как дверь закрылась. Дальше — шуршание пакетов, плеск на кухне, лёгкое дзыньканье. Арсению бы подняться, помочь, скоординировать, а по-хорошему, опомниться и вообще отправить Антона домой, вдруг заразится. Но гордость скулит побитой собакой, она не хочет, ей не надо, ей нужна забота и ласка широких ладоней, ей необходимо это приторно-киношное «с этой минуты у тебя больше нет проблем». В кои-то веки Арсений готов признать — иногда он далеко не «сильная и независимая», иногда ему пиздец как нужна помощь и тепло другого человека. Ведь только так он и сам будет способен дарить тепло и любовь своему ребёнку. Антон спит, посапывая и изредка дёргая руками — от жара. Арсений гладит мягкие волосы, а сам кусает губы — он истощён эмоционально, но откуда-то всё равно накатывает: и безмерное чувство любви, и гнилая вина — не справляешься, сам хотел, и сам не справляешься. Слава богу в квартире есть Антон, который одним своим лохматым присутствием умудряется отогнать все мрачные мысли. В руках у Антона тарелки. — Спит? — одними губами спрашивает он, и Арсений только кивает заторможенно. — Поешь сам, а Тохе — как проснётся. Это каша. Простая каша, такую подавали в совке ещё, в столовках, белая, с желтком масла в центре, но тем самым такая вкусная и сладкая, что Арсений съедает свою порцию, не успев прочувствовать. А Антон, посмеиваясь, уже приносит добавку. Оказывается, Арсений был ужасно голоден. — Мне кажется, ты тоже нездорово выглядишь, — шепчет Антон и трогает Арсению лоб. От этого простого жеста внутри всё завывает от забытого уже внимания, но Арсений упёрто напоминает себе — это сегодня. Сегодня можно, сегодня он слабый. Только сегодня. — Ну вообще лоб горячий. — Н-нет, это потому что Антон на мне спит, — отрицает очевидное Арсений. Признавать, что тоже болеешь в момент, когда болеет крошечное и зависимое от тебя существо, — страшно, и Арсений героически от этого признания убегает. Антон не отвечает ничего, ведёт ладонью по щеке и опускается на шею. Трогает липкую от пота кожу и качает головой. — Иди в душ, я побуду с ним и накормлю, если проснётся. В Арсении нет ни ньютончика силы, чтобы выразить протест. Он только неловко выбирается из-под тяжёлой головки и плетётся в ванную, осознавая, что мылся в последний раз дня три назад, накануне Антоновой болезни. И всё вот это — грязное, сальное, уставшее, — и перед Антоном, который такой вот большой и всемогущий, ещё и красивый как позорная мечта. Сколько бы Арсений от себя ни гонял мысли о разнице в возрасте, нет-нет, а сознание подкидывало заставляющие краснеть фантазии. Правда, не сейчас. Сейчас Арсения хватает только на то, чтобы мокнуть под потоком воды и не уснуть в процессе. Мысли о собственной непривлекательности вялые и тусклые — очень так вот сильно поебать. Главное, выдержать, встать на ноги, а там и сын подтянется, точно подтянется, только вот пережить этот пик кризиса, этот спад, эту ночь. Когда он выходит из ванной, обнаруживает пару Антонов, склонившихся над тарелками. Сын капризно тарахтит губами, отплёвываясь от каши, Арсений устало вздыхает — он пытается накормить ребёнка уже третий день, тот переживает на одном чае, мармеладе и фруктовых пюре, всё остальное словно комом встаёт в горле и выходит с помощью и без помощи. Даже богоподобная каша. А счастье было так близко. — Антон, ну чего ты, в самом деле, ну так старались для тебя, такая каша вкусная, — начинает ворковать Арсений, присаживаясь рядом. У сына на лице — ни тени смущения или вины, у него болит горло и нет понимания, что в него теперь надо заталкивать еду. Арсений вздыхает уже в миллионный раз за вечер и смотрит на Антона-который-гость с тоской. — Ничего, посидите, я сейчас, — загадочно бросает Антон и уходит на кухню. Арсений после ванной такой распаренный и ленивый, что снова не пытается поинтересоваться, что же там происходит. Антон укладывается на подушку и тянется за пультом телевизора. Впрочем, когда из кухни доносится характерный запах жареного, а Антон появляется с тарелкой картошки фри, вопросы быстро отпадают. Какой ребёнок вообще не любит картошку фри? Ответ: нет таких детей, и сын явно в курсе статистики. Картошку он хочет, тянется и засовывает в рот жадно, но проклятое горло всё равно не даёт поесть полноценно — Антон закашливается, давится и по итогу съедает палочек десять, прежде чем недовольно оттолкнуть тарелку. Но это всё равно больше, чем всё то, что удавалось засунуть Арсению за эти дни. Дальше аптечный пакетик, пшикалка в рот, от которой Антон отплёвывается так же, как и от каши, заливая футболку слюнями. Жаропонижающее, пятнадцать минут, и сын, наконец, успокаивается в своей кроватке. — Антон уснул. Я лягу с ним. Спасибо… Спасибо тебе, что пришёл. Я не знаю, что на меня нашло, наверное, я мог бы справиться и сам, — лепечет Арсений, сминаясь кривым журавликом в дверном проёме гостиной, где Антон уже убрал грязную посуду и залипал в телефоне. — Арсений, ты мог позвонить раньше, как ты вообще справляешься с такими ситуациями один? Родители, родственники? — У меня есть друг, он… иногда подхватывает, помогает. Но эту неделю он не в городе, и так вот получилось нелепо… Извини, что дёрнул, я надеюсь, ты не был сильно занят. — Я хотел бы остаться, пока вы оба не выздоровеете, — хмурится Антон, верно считав, что его спроваживают. — Ты не должен, Антон, — Арсений присаживается на диван рядом. — Ты и так делаешь больше, чем должен делать друг. — Только вот я хочу стать кем-то большим, чем просто друг. И вот — снова. Внутри всё обмирает, Арсений словно катится по горке, не в состоянии затормозить этот процесс — процесс очарования человеком, банальную потерю головы от чужих слов. Всё он понимал правильно. Не было места жалости или холодной вежливости, Арсений не путал нежность в глазах с банальным проявлением расположения. Антон прёт напролом, и сейчас они имеют дело с самым простым и одновременно самым запутанным чувством влюблённости. — Я тебя старше намного, — зачем-то продолжает искать причины Арсений. — На восемь лет. Разве это много? Первый отбит. Арсений закусывает губу. Он думал, что больше, но меняет это не так сильно — разница всё равно существенная. — У тебя сейчас самый возраст, чтобы создавать свою семью. Без проблем и без… бэкграунда в виде бывших или детей. Вообще я удивлён, что ты всё ещё не женат. — Наверное, потому что я — дефектный. Молчание какое-то слишком долгое. Арсений ждёт продолжения, Антон продолжать не спешит. — Ты о чём… — всё же говорит Арсений. — Я не могу иметь детей. Поэтому мы разошлись с бывшей женой. Ну, не прямо из-за этого, но по итогу это сыграло главную роль. — Не все обязаны заводить детей… — Да, но я хотел. Такое цунами чувств. Арсений чувствует, что у него глаза распахнуты ресницами до самых бровей, воздух бьётся в горле, хочется что-то сказать, поддержать, обнадёжить. Но слова не находятся, что он скажет вообще, у него самого вышло всё пусть и поздно, но с первого раза, в плане зачатия он боялся только возраста и трудностей вынашивания, тогда как Антон не может позволить себе даже надеяться. В стремлении успокоить, оградить от внешних обстоятельств, заставить Антона забыть хотя бы на минутку об этой боли, Арсений тянется всем телом, льнёт и находит себя уже в миллиметрах от чужих тёплых губ. У Антона ресницы дрожат, а щёки наливаются красным — в воздухе звучит тонкий-тонкий аромат феромонов, совсем не возбуждение, но уже желание нравиться и контактировать. Как же хочется Антона поцеловать. — Стой. Вдруг я тебя заражу, — краснеет Арсений и заставляет своё тело отодвинуться обратно, на безопасные сантиметры. Тонкий запах словно пытается уцепиться, догнать убегающего несостоявшегося партнёра, а Антон растерянно хлопает глазами. — Ох, да… Но знаешь, мне всё ра… Арсений прерывает его с неприсущей ему сейчас категоричностью. Чего в этом больше — правды или смущения от первого поцелуя, — ещё надо поразмыслить. — Нет уж. Если ты хочешь за нами ухаживать, никак нельзя, чтобы ты тоже слёг. — Какой строгий голос, — Антон фыркает и вдруг играет бровями. — Очень будоражит. Арсений не находит, что ответить. Может, так и работает совместимость душ — вы просто совпадаете и радуете друг друга тем, что есть, не пытаясь кем-то быть или выглядеть лучше. Антон заправляет влажную прядь волос Арсению за ухо, гладит по челюсти и мягко говорит: — Но как только вы выздоровеете, я обязательно тебя поцелую. *** Очередная волна уныния настигает Арсения в начале лета. Всё вокруг благоухает, цветёт, словно кричит в воздух о начале новой жизни и желании полноценно её жить. И внутри всё спирает от чувства несправедливости — Антон, тот самый, что сейчас учит его сына ставить ножки на велосипеде, мог бы вести совсем другой образ жизни. Мог гонять в кино, мог ходить в рестораны, мог поехать на море, гулять вечерами по набережной и заниматься любовью с любимым человеком. В себе же Арсений видит всё то, что Антона от этого плотной цепью удерживает, мешает, привязывает к тому образу жизни, в котором им с сыном существовать ещё некоторое время. Возможно, детский сад что-то да изменит, но когда его дадут — очередь показывает свои меняющиеся двузначные цифры, но оповещением о зачислении так и не радует. Да и иллюзий Арсений не питает — пока Антон маленький, Арсений всё равно не может упасть в эту влюблённость с головой, да и его собственный возраст уже не подходит для проведения нормального конфетно-букетного. Антона-который-взрослый становится неимоверно жалко. Вряд ли он в начале отношений мечтал возиться с чужим ребёнком. Влюбился так беспечно, а теперь не может никуда от них с Арсением деться, связанный и собственными чувствами, и иллюзорными обязательствами. Правда чисто визуально Антон несчастным не выглядит. Он позволяет Антону-который-сын делать практически любую дурь и поддерживает его во всех детских начинаниях. Так каждая утка парка в курсе, что сейчас их будут кормить, а белки — что за ними будут гоняться (а потом кормить). Так каждый ларёк на набережной знает, что сегодня маленький Антон снова получит свою сосиску в тесте и шарик на верёвочке. И уже в нескольких детских комнатах у Арсения уточнили, а «когда вы придёте с отцом в следующий раз?», потому что Антон гоняет малышню по всей территории, играет в прятки, кидается игрушками и таскает всех на себе. Когда Антон выходит на минутку перекурить, целая толпа детей дёргает Арсения за рукав и спрашивает «а дядя Антон вернётся?». Так просто, кажется, но Арсений знает — сколько это сил и какой это ресурс. У него вот он уже выпит до дна, и то, что Антон появился в его жизни, это самое настоящее спасение. Или Чудо. Отказываться от такого не захочет никто в здравом смысле, Арсений в том числе, но под рёбрами скребёт это ненавистное, что он получает больше, чем отдаёт, а значит, не заслуживает и пользуется чужой добротой и влюблённостью. Не то чтобы он не старается — конечно, старается, но тело как деревянное, словно, не помнит уже, как взаимодействовать, что делать, как сказать. Всё заточено под ребёнка, а со взрослым словно скил утерян, и выходят лишь неловкие «спасибо тебе» и «извини». А Антон определённо заслуживает получать больше. Он слишком хорош не то что для Арсения — его весь мир с трудом заслуживает. Чем бы там ни думала его бывшая жена, Арсений понятия не имеет, как можно было по итогу с Антоном расстаться. — Ты загрустил. Что-то случилось? — и снова, сама проницательность, забота в каждой искорке зелёных глаз. В Арсении скукоживается воющее чувство вины, что он даже не может полноценно насладиться всем тем, чем Антон его окружает, находя поводы для самозакапывания. Дверь отрезает мерное сопение сына из спальни, снова привычный антураж — ночь, полумрак, диван, Антон на нём. Что Арсений вообще способен Антону дать? Только благоговейно любить, бесконечно благодаря за время, позволяющее выбраться из ямы, встать на ноги, вспомнить, что ты ещё отдельная личность, а не только спаянный с ребёнком организм без собственных желаний. А так — только поцелуи украдкой до момента, пока Антон начнёт тяжело дышать, и целомудренные касания рук. И сейчас. Ладони сжимают рубашку на спине, язык на губах совсем горячий — Антон лижет Арсения как амброзию, тихо порыкивая и закатывая глаза. Хочется упасть, отдаться, потеряться с концами в кольце огромных рук, но страшно, липко, и уши всё ещё пытаются уловить дыхание из спальни. — Ты не хочешь, — утверждает Антон, и резко нет ни рук, ни губ, ни рычания. Всё пропадает, только обеспокоенные глаза смотрят в душу и вынимают её по кусочкам, заботливо так, ласково. — Хочу, — выдавливает из себя Арсений. — Врёшь. Я же чувствую запах. Что случилось, Арс? Зачем ты себя заставляешь? Заставляешь. Слово-то какое. Арсений, может, уже недели две только об этом сны и видит, но сердце глупое, сердце испуганное, и вот они приходят к тому, что всё превращается в «заставляешь». — Я тебе ничего дать не могу, Антон. Только забираю — и время, и заботу, и с Антоном ты возишься постоянно, а я словно краду это и ничего не отдаю взамен. Кормлю проблемами, разговорами детскими, мы даже наедине можем остаться только вот так — не до конца, боясь, что Антон проснётся и потеряет меня. Я бы очень хотел дать тебе больше, я и отдаю — всего себя, без остатка, только вот я уже сам как игрушка сломанная, такое дарить — только позориться. Молчит. Смотрит так долго, испытующе, выискивает что-то у Арсения на лице. Словно Арсений ему сейчас открыл тайну мироздания. — Арс, скажи честно, ты дурак? Сердце глупое долбит уже в горле. На глаза давит слезами, только по интонациям не поймёшь — то ли пугаться, то ли, наоборот, сдаваться окончательно. — Арс, я жил в каком-то тотальном беспросветном одиночестве. И если честно, в какой-то момент уже решил, что так в нём и останусь. Ты прав, не все хотят создавать семью, а ещё можно всегда усыновить ребёнка или сходить в банк спермы, но ты не представляешь, насколько мало людей действительно на такое согласятся вместо того, чтобы родить полноценного малыша в полноценной семье от полноценного альфы, — Антон ухмыляется горько, лавируя в собственных акцентах на «полноценность». — А я словно и сам боялся, что когда-то поставлю перед таким выбором любимого человека, понимая, что он может отказаться от своей мечты из-за моей дефективности. Знаешь, сколько раз я думал, что и вам так жизнь испорчу? Что вдруг мы поженимся, и тебе тоже непременно будет нужен второй ребёнок, а я словно украду у тебя эту возможность? Только вот у меня не получалось уйти, меня к тебе тянет необыкновенно, вы же мне буквально стали семьёй, ты и Тоха дали мне прочувствовать те моменты, которых я навсегда лишён, понимаешь? Я знаю, что об этом очень рано говорить, но я словно становлюсь частью собственной мечты, когда мы вот так втроём ездим в парки, в ТРК, гуляем, дурачимся, учим буквы, сидим в детских кафе. Как будто у меня могло это быть в браке, и не получилось, но появилось с вами. Так что если и говорить про использование, то скорее это я вас использую, компенсируя свою собственную поломанность. Антон выдыхает. Так шумно и напряжённо, что в колебаниях воздуха слышно, как он нервничает сейчас и чего стоят ему эти слова. — Так что… Не смей думать, что ты мне ничего не даёшь. Чудо. Самое настоящее. Арсений в чудо утыкается лицом, плачет без слёз, смеётся без смеха, на душе легко-легко, действительно, сложились дефектами, утрамбовались комплексами, нашлись в огромном мире пусть случайно, но точно не просто так. — Ты думал о том, что мы поженимся? — Я много о чём думал, — уклончиво буркает Антон. — О сексе думал? — Ты себя видел? С тобой невозможно не думать о сексе. Я, может, бесплодный, но не импотент. И тишина. Только рубашка шуршит, стиснутая Арсеньевыми руками. — Арс, так ты ко мне… Ну, только из… благодарности? — Нет. Нет, Антон, просто… У меня ничего не было, считай, с самого зачатия сына, а потом так в форму и не пришло. Цикл нерегулярный, неактивный, какой-то острой потребности нет, и я… Я, наверное, уже забыл, как это — быть с кем-то так близко. — А ты… Ну, хочешь?.. Ну не сейчас, а в принципе? Вообще… Чёрт… — Антон теряется окончательно, смущается и барахтает где-то за Арсеньевой головой руками, словно не знает, куда их деть. Арсений с неохотой отрывается от плеча, заглядывает Антону в глаза и окончательно пропадает. — Я прямо сейчас хочу. Я не смогу расслабиться, это факт, но я бы очень хотел… Просто потрогать тебя. Я… Можно? Антон не уточняет вообще ничего. — М-можно. Рукой Арсений ныряет вниз, в горячее сплетение их тел, неловко щупает складки рубашки и мягких штанов. Антон возбуждён совсем немного, но ладонь находит твёрдое быстро, оказывается, так хотелось, оказывается, жадное до ласки тело всё помнит. Ладонью сжать, опустить взгляд и увидеть, как натянулась ткань штанов под рукой, как выделяются характерные формы, как смотрится в его тонких бледных пальцах — чужой член. Антон над ухом стонет так тоненько и тоскливо, что вся его выдержка ощущается открытой кожей шеи. Твёрдый. Горячий. Увеличивающийся с каждой фрикцией в размерах, тем самым рождая в Арсении то забытое, то животное, то желающее кайфовать от чужого удовольствия, доставляемого твоими же руками. Огромный. Как и весь Антон — даже без пуховиков и шарфов он всё равно высоченный, с широкими плечами и абсолютно сумасшедшими ладонями, от которых у Арсения всё чаще становятся мягкими колени. Теперь вот — член. Альфий, тяжёлый в руке, и, пусть видно только очертаниями через два слоя ткани, но всё равно красивый и определённо уже любимый. Это уже по умолчанию, Арсений уверен. — Ох, чёрт, Арс, — пыхтит Антон, но сам весь словно замер, даже бёдрами не двигает, хотя видно — хочет сильно толкнуться в несомкнутое кольцо пальцев, увеличить давление. И Арсению хочется — убрать ткань, открыть крупную головку, смазать большим пальцем выступившую прозрачную каплю, а может, и коснуться языком, чтобы… У Арсения горит лицо, а Антон со стоном страдания утыкается ему за ухо, нашёптывая бессвязные «как же ты ебейше пахнешь». Потому что сейчас Арсений определённо пахнет — зачарованно глядя, как на штанах, на зелёной ткани расползается маленькое тёмное пятнышко. Крохотное преступно, Арсений заворожённо накрывает его пальцем и давит, выслушивая очередной ласковый стон. По спине легко пробегаются чужие пальцы, гладят лопатки и оседают на талии. Талия у Арсения от этого горит пожаром. Скрип двери спальни заставляет подкинуться на диване, Арсений выныривает из омута возбуждения, резво накрывает палатку в штанах Антона подушкой и вскакивает сам. Сын появляется в проёме заспанный и потерянный, сразу стремится ко взрослым и бормочет «па-па» и «де?». Виновато оглядываясь, Арсений подхватывает ребёнка на руки и оставляет красного Антона остывать в одиночестве. *** Июль начинается с хороших новостей — садик выделили! Да, с сентября, сославшись на бесконечный летний ремонт и отпуска, но выделили, а значит, совсем немного, жалкие полтора-два месяца, и они с Антоном-который-чудо смогут остаться наедине. На настоящем таком «наедине», когда не оглядываешься на дверь гостиной, не прислушиваешься к шороху из спальни и не ожидаешь нападения маленького человека из-за спины. В крови бурлит адреналин, Арсений делится новостью с Антоном сразу, как заканчивает разговор с заведующей, пусть сам Антон должен приехать на площадку вот-вот. Сын радостно скачет рядом, рандомно реагируя на любые папины «хочешь в садик?», «хочешь играть с детками?», «а будешь с остальными суп кушать на обед?». Всё равно — Антон мальчик активный и коммуникабельный, ну, настолько насколько может, в садике он общий язык со всеми найдёт. Антон подходит сзади, обхватывает за талию и невесомо касается местечка за ухом — Арсений даже не успевает испугаться или вздрогнуть, сразу растекается патокой в объятиях. — У тебя запах поменялся. Арс, что-то… Что-то случилось? — Ничего не случилось, что случилось, что могло случиться? — А это не… течка? — последнее слово Антон шепчет так, будто ребёнок не убежал в песочницу, послав их к чёрту, а тщательно вслушивается в скучные взрослые разговоры. Арсений вздыхает тяжело, но улыбка просится наружу, подленькая, глупая. — Не течка, я же говорил, у меня уже несколько лет не было ничего такого… — А сейчас? — жадно интересуется Антон. Отмолчаться не получается. Обмануть завязанного на тебе альфу — смешно. — Сильно чувствуется? — сдаётся Арсений. — Не сильно. Но я чувствую. Удивительно, что не сильно. Последние дни кажется, что все вокруг видят неоновую надпись «Арсюша, сорок лет, сходит с ума от ощущения твёрдого члена в руке». Стыдно осознать, сколько раз Арсений это уже вспомнил и сколько представил продолжений. Даже успел отругать себя за страх — ну какой страх вообще, это же Антон, с ним ни за что не будет иначе, чем замечательно, и бояться его — это как бояться добрых слов, массажа ступней или тёплого душа. Бессмысленно, глупо и почти аскетично. Хотя скованность никуда не делась — оба теперь нет-нет, а поглядывали на дверь, оставшись наедине, и дальше поцелуев не заходили. Что-то капризное и жаждущее в Арсении возмущается, требует, напоминает о себе горячими картинками и фантазиями, словно почти четыре года накапливало всё это в анабиозе, а сейчас нашло козла отпущения в обличии огромного альфы и развлекается напропалую. Арсений говорил, что не сможет упасть в отношения, как в молодости? Он был не прав. Сейчас мысли не сильно отличаются от того купающегося в гормонах юноши, когда и небо ярче, и цветы пахнут сильнее, и блеск в глазах напротив задорнее. Арсения словно на две части делит — на заботливого, но уставшего папу, и на активного, но сдерживаемого внутри любовника. Спросить у Антона, что же там в его голове кудрявой творится, страшно, всё равно давит иррациональное — а сколько он продержится? Но Антон сам все страхи развеивает, маг, волшебник, чудо, обнимает, целует и говорит, что будет ждать столько, сколько потребуется, и будет, обязательно будет их время и их место, только бы сам Арсений был рядом. Лето ли плавит Арсения? Отнюдь. — Зря ты загоняешься, смотри, Тоха уже начал разговаривать потихоньку. — Этого мало для его возраста, — уныло отбивает воспитанный семинарами Арсений. Сторон, воюющих за начало речевой активности у детей, так много, что перестрелка аргументами окончательно вытравливает здравый смысл, а пессимистично настроенное сознание акцентируется только на негативных симптомах и потерянном зря времени. Хотя Антон за эту весну действительно перепрыгнул с простых па-па-би-би-аф-аф на подобие вопросов, и Арсений уверен, что причина такого скачка только в Антоне-который-чудо, и не надо никаких других объяснений. — А мне кажется, нормально всё. Я читал, что если у родителей такое было, то и у ребёнка может повториться. Ты с отцом его общаешься? — Иногда, — автоматически отвечает Арсений и тут же заливается краской. — Это ничего? Антоны копаются в песочнице, один строит — второй ломает. И даже со спины видно покрасневшие уши. — Конечно, ничего, зачем ты уточняешь? Я же не арбу… Арбьюзер? Тем более он — Тохин отец. — Я на берегу сказал ему, что ничего не потребую вообще. Но Димка, он же такой, душа нараспашку, всему миру по нитке. Они с женой уехали из страны, так что видеться мы не можем, но он высылает деньги. Хоть я и не просил, честно. Ну и интересуется, как Антон растёт… Иронично. Всё это иронично и в лучших традициях судьбы — один родил, но устал, второй зачал, но не рядом, а третий без семьи, но заткнёт за пояс их обоих в плане отцовства. Что там сейчас в голове кудрявой, какие мысли, какие сожаления. — Наверное, это сложно. Вроде у вас договорённость, а вроде его всё равно может к ребёнку тянуть. — Согласен, непросто. Но единственное, в чём я уверен на все сто процентов — это то, что родительство не определяется одной только кровью. Антон не поворачивается, но уши у него уже слились с маревом заката. *** Светлана Андреевна лучезарно улыбается, обещает, что всё будет хорошо и она обязательно наберёт, если что-то случится, но обычно первые два часа в садике проходят спокойно. Да и Антон не даёт повода нервничать — улетает в группу сразу, находит себе товарищей и уже вовсю вовлекается в игру. Арсению даже немного неловко — он ждал болезненного расставания, неловкого мельтешения и вынес Антону весь мозг своими страхами. А выходит — зазря. Выходят они в прохладное утро за руки, неловко останавливаясь за воротами садика и переминаясь с ноги на ногу. Оба — даже Антон — нервничали накануне, Арсений плохо спал, представляя, как их выставляют за дверь детской группы, обвиняя в том, что сын ещё не умеет надевать носки, а оказалось всё даже слишком просто, и за пять минут с плеч забрали всю ответственность. Пусть всего на два часа первичной адаптации. — А, эм… Чем займёмся? Можно просто погулять, можно позавтракать в кофейне, — Антон, по всей видимости, тоже растерян. Внезапная свобода опьяняет настолько же, насколько дезориентирует. Они одни. — Я знаю, чем мы займёмся, — твёрдо говорит Арсений. Плевать, что сейчас восемь утра. Плевать, что уже через два часа надо бежать обратно в сад. Плевать, что оба с нервов не выспались, что на завтрак не было времени, что атмосфера совершенно не располагает, что настроение совершенно не то. Арсений тянет Антона за руку к дому так резво, что тот едва не теряет равновесие, но послушно начинает шагать следом, перехватывая вспотевшие пальцы. Потому что настроение — появится. Появится сразу, как они закроют дверь. Как спешно стащат обувь вслепую, потому что целуются в прихожей у зеркала, путаясь руками на теле и прижимаясь бёдрами, как окончательно осознают: всего два часа, но все — для них одних. Антон подхватывает Арсения под задницу, сажает на себя и несёт в спальню, едва не спотыкаясь и продолжая выводить узоры на шее языком. Местечко на плече жалобно поднывает от этих манипуляций в ожидании метки. Пальцы ног поджимаются в нетерпении. — Хочу тебя медленно вылизать с ушей до пяток, — рычит Антон, практически вытряхивая Арсения из лёгкого хлопкового костюма, укладывая на постель и тут же нависая сверху. — У нас осталось полтора часа! Дай мне добраться до твоего члена, Антон, я скоро рехнусь видеть его только во снах. — Это нормально, что у меня встало только от того, что ты произнёс слово «член»? — У меня сейчас встало бы даже на твой зимний пуховик, раздевайся! Да, сумбурно. Да, поспешно. За окном по-прежнему сверкающее неуместное утро буднего дня, щебечут птички, пищат светофоры, но весь невинный антураж нивелируется голым — наконец-то! — Антоном, на которого Арсений забирается, как на собственный трофей, верхом, уложив на лопатки. — Я знал, что ты пиздец горячий, я это кожей чувствовал, в глазах видел, что бы ты там себе ни надумал, что бы ни решил — ты самое горячее, что я видел в своей жизни, — продолжает трындеть Антон, и Арсений затыкает сладкий смущающий поток языком, сцеловывает окончания слов, потирается голыми бёдрами о встающий внизу член — тот самый же, что он мял в руке в ту странную ночь, тот самый, что украл у Арсения покой, заставляя возвращаться мыслями к своим размерам и своей чёртовой твёрдости. И вот он — во всей своей сверкающей смазкой красе, во всём величии и готовности, Арсений пропускает его между ягодиц, чувствует, как влажно скользит гладкая головка, и ныряет обратно в поцелуи, будто в них ещё осталась потребность. Огромные любимые ладони накрывают ягодицы, жамкают их и разводят в стороны, собственный член тыкается в Антонов пупок и оставляет на дорожке волос прозрачные нитки. Хорошо, так хорошо, даже просто вот так тереться, чувствовать друг друга кожей, меняться жаром — от рук к бёдрам, от члена к члену, от языка к шее. Антон всё ещё осторожничает, как с хрустальным, палец сзади трогает едва ощутимо, словно и не планирует использовать по назначению, а так, чисто приласкать, подразнить эрогенные зоны. — Анто-он, быстрее… — Ну пожалуйста, дай мне тебя немного понежить. Ты такой ласковый, такой гибкий, ну как тебя такого… — продолжает патокой Антон, на одну фалангу загоняя указательный палец и возвращая его обратно, на гребаную ружу. И хныкать хочется от того, как много всего стоит за банальным набором слов, за простыми комплиментами — за ними вся любовь, вся забота и обожание. И хочется быстрее дарить всё это взамен, отдать троекратно, затопить собою, без шанса на спасение. И в глазах, мутных от напирающих волн возбуждения, читается это всё — и счастье, и радость, и удовольствие. Можно ли было представить, что в сорок лет вот так возьмёшь и встретишь своё чудо? Арсений к чуду притирается почти агрессивно. На бёдрах мешается их смазка, тянется липко, и нет-нет, а член, как со своим сознанием, пытается ткнуться в горячую глубину. Арсения, кажется, даже растягивать не надо — он себя таким раскрытым не чувствовал никогда. — Арс, Арс, есть презики? Я не брал, прости меня, ты бы ска… — А они тебе зачем? Ты чем-то болеешь? Крылья Антонового носа дёргаются почти эпилептически от частого дыхания, он даже губу закусывает в нетерпении и тоненько скулит. Задница снова рефлекторно магнитится к горячему члену. — Я щас умру от счастья, и мы так и не потрахаемся никогда. Не то чтобы у Арсения этих мыслей не мелькало. Но он стойкий, он обязательно выживет. Ладони снова ласково ощупывают ягодицы, Антон словно пытается отсрочить миг удовольствия, наверняка, тоже как-то загнался. На втором пальце бёдра сами елозят, насаживаются, Арсений слышит, как хлюпает смазкой, и что два пальца — это катастрофически мало для его нынешнего состояния. Огромное чудо, пожалуйста. Аж глаза закатываются, когда Антон наконец толкается головкой, раздвигает мягко наверняка пылающие стеночки. Он и шепчет бредово «как горячо, помогите», но упорно двигается вперёд. В какой-то момент не выдерживает уже Арсений и с громким чпоком усаживается на бёдра, чувствуя, как к ягодицам жмутся яйца. Стонут они синхронно. Заполненность внутри ощущается так правильно, так хорошо, Арсений зачем-то гладит себя по животу, будто так можно что-то прощупать, а Антон не сводит с него взгляда обожания. — Ты так правильно смотришься на моих бёдрах, — шепчет он и сам немного краснеет от высказанной пошлости. Арсений фыркает — ему нравится. И пошлости, и как он смотрится в глазах Антона, всё нравится, он сейчас скинул лет двадцать и не собирается это состояние терять. — А на моих бёдрах правильно смотрятся твои руки. Держи крепче, мы начинаем родео. Арсений и забыл, что может быть кем-то, кто не пытается уснуть на ходу или соскрести со дна своей личности немного энтузиазма. Что может быть не только папой или напарником в догонялки. Что когда-то — кажется, тысячу лет назад, — в нём ещё имело место быть это экспрессивное и задорное, это страстное и сучливое, это живое и настоящее. Вернуть такое на родину — настоящее чудо. Ладони и впрямь смотрятся по бокам прекрасно. Поднимают, направляют, контролируют — словно берут на себя всю ответственность, как и сам Антон в какой-то момент просто смог и сделал. Сплошная защищённость в огромных руках, добровольная потеря контроля и неимоверное счастье от этого. Оргазм оглушает, заставляет потерять ощущение собственного тела, но Арсений концентрированным удовольствием даже не вытекает за границы — ведь его крепко и надёжно держат. Антон кончает, прижав Арсения к своей груди во всю мощь своих лапищ, неудобно толкается, оперевшись на ступни, а Арсений млеет в захвате, лижет Антону потную шею и покусывает зубами плечо. Сдавленное рычание Антон прячет Арсению в то самое, ноющее от не-метки местечко, кусает совсем легонько, осторожно, но со стопроцентным обещанием: когда-нибудь это случится. Как будто Арсению бы пришло в голову отказаться. — Из тебя сейчас вытечет, — шепчет Антон, когда они уже пять минут не двигаются, так и слипшись друг с другом, а спину начинает холодить от пота. — Боишься замараться? — звук из Арсения смазанный, он всё ещё лежит щекой в Антона, рассматривая качающиеся за окном ветки деревьев. — Не, — выдыхает Антон, немного тормозит, словно думает, и продолжает уже уверенно и очень чётко. — Хочу посмотреть. *** Совсем необычное состояние — даже не находиться рядом, а чувствовать человека всем телом, носить на себе его запах, как подвеску или одежду, словно всегда держать в руках табличку «он со мной», которой нет, но все её видят. Антон толкается у ларька в очереди на хот-доги — высокий, статный, довольный, улыбается Арсению в ответ на его взгляды и немного грудь выпячивает — красуется перед парой. Сын карабкается на парапет — ему отдаются остальные Арсеньевы взгляды и отчаянная страховка маленькой жизни. Сентябрь догорает последними тёплыми днями, всё чаще сменяясь ливнями, но у Арсения в душе настоящая нескончаемая весна, распустившиеся цветы и трепещущее в животе предвкушение новой жизни. Чудесной. Ещё недавно он сказал бы, что не бывает отношений без преград и трений. Всегда будут столкновения интересов, несовместимость взглядов и дразнящие ссоры. Антон чхать хотел на это всё, продолжая оставаться идеальным и продолжая смотреть с обожанием в глазах как на Арсения, так и на Антона. Какая-то тотальная несправедливость, что человек с таким количеством любви и абсолютно идеальной предрасположенностью к отцовству, своих детей иметь не может. И очень хочется верить, что Арсений с Антоном хотя бы немного способны эту несправедливость компенсировать. Арсений рассеянно поглядывает, как Антон делает заказ, отходит на пару шагов от окошка и натыкается на какую-то маленькую блондинку, мерно покачивающую огромную двухместную коляску. И удивительно — Антон не извиняется, не отходит, а поворачивается всем корпусом, вступая с блондинкой в диалог. И вдруг резко становится в размере меньше — спина горбится, плечи ползут вверх, лицо теряет свои яркие краски, вмиг становясь каким-то серым и растерянным, а кепку Антон нервно начинает натягивать на глаза. Перемена настолько разительна и непривычна, перед Арсением словно человека подменили, и он спешит этого двойника прогнать, а своего мужчину вернуть обратно, что бы там сейчас за эту минуту ни случилось. — Здравствуйте, — одним глазом Арсений всё ещё отслеживает сына — тот носится кругами за голубями, — а вторым на незнакомку, лишь своим видом и лучезарной улыбкой заставившую вечно весёлого Антона втянуть голову в плечи, а спину скруглиться в кренделёк. — Здравствуйте, — продолжает миловидно улыбаться девушка и возвращается взглядом к Антону. — Тош, как дела у тебя, всё хорошо? Ты здесь с другом? Антон совсем теряется, бегает взглядом то по коляске, то по брусчатке, то цепляется глазами за мельтешащего на периферии Антона. Арсений видит немое движение губ, так и не собравшееся в слова, неловкость и некую беспомощность, и брякает прежде, чем успевает толком мысль додумать. — С мужем, — Арсений никак себе это действие не объясняет, просто лупит, защищая — от кого, от чего? — и чуть ли инстинктивно не отгораживая Антона от причины его потерянности. В бедро врезается сын на полном ходу, поворачивается к Антону и начинает тянуть его за руку — не один Арсений тут своё чудо потерял. — Так, обезьянка, давай к папе на ручки. И делает шаг назад. И сын, совершенно правильно считав посыл, поднимает ладошки вверх и смотрит на Антона знакомым уже требовательным взглядом. Антон, абсолютно ошалевше, подхватывает ребёнка на руки и никак не противится похищению кепки с головы. — Оу, я поняла, — удивлённо хлопает глазами девушка, правильно реагируя на разыгравшееся представление. Сейчас наверняка выяснится, что это вообще просто знакомая, и пушить перья было не обязательно, но и Арсений своей ревнивой натурой только полгода в отношениях, он ещё не узнал, как отстаивать свои права на любимого человека и требуется ли это вообще. — Антон, смотритесь вместе замечательно. Удачи вам! Привет, малыш! Она машет рукой сыну, тот реагирует активным барахтанием руки в воздухе и возвращается к похищению уже солнечных очков. Двухместная коляска со спящими ляльками удаляется в сторону бесшумных дорожек, а из ларька подзывают за заказом. — Это было необязательно, — смущённо говорит Антон, приобнимая притихшего на руках сына. — Мы расстались на хорошей ноте, если что. — Мгм, — Арсений и сам уже допёр, что психанул необоснованно. Жена не жена, какая разница, объективно — претензий к ней ноль, ни слова осуждения в её сторону сказано не было, ни мысли плохой не было подумано. Просто дурацкое незнакомое собственничество и желание защитить. Всё на чистых инстинктах, совершенно не разобравшись в ситуации и вообще недостойно взрослого человека. Но Антон алеет щеками и почему-то не спешит его корить. — Но мне было очень приятно, — тихо заканчивает он, и Арсений видит, что Антоновы руки ещё крепче прижимают к себе ребёнка. Арсений чувствует сейчас слишком много. — Па-па, — серьёзно говорит Антон-который-сын, глядя своему тёзке в глаза. Слишком много.