Куда делся Кафка?!

Белла, уже смирившись с тем, что её возлюбленный проводит вечер в компании вампира, философа и звезды K-pop, решила всё-таки вернуться к более привычным делам. — Знаете, ребята, я рада, что вы все так... дружите, но мне нужно вернуться домой. Увидимся позже, Эдвард, — сказала она с лёгкой улыбкой, подошла к нему, чмокнула в щёку и быстро ушла, даже не подозревая, что эта встреча станет переломным моментом в их отношениях. Когда дверь кафе закрылась за Беллой, в помещении снова воцарилась тишина, но уже другая — более напряжённая, даже с намёком на что-то неизведанное. Эдвард посмотрел на Чонгука, и его привычное спокойствие вдруг поколебалось. Он не мог не заметить, насколько легко и непринуждённо Чонгук умел находить общий язык с кем угодно. Это привлекало, словно невидимая сила, с которой даже вампир не мог справиться. — Так... Белла ушла, — сказал Чонгук, как бы между прочим, но его голос прозвучал мягче, чем обычно. — Да, — коротко ответил Эдвард, всё ещё следя за движением Чонгука, не в силах отвести взгляд. Кафка, заметив эту почти электрическую атмосферу, усмехнулся и, явно решив, что пришло время предоставить им личное пространство, сделал несколько финальных глотков кофе. — Думаю, мне стоит оставить вас наедине с... вашим новым открытием, — с хитрой улыбкой произнёс он и встал из-за стола. — Удачи, господа. Мне кажется, вас ждёт нечто весьма... интересное. — Что? — замешкался Эдвард, смущённо глядя на Кафку. — Что ты имеешь в виду? Франц лишь покачал головой и вышел из кафе, оставив их вдвоём. Когда дверь снова закрылась, Чонгук, опираясь локтями на стол, прищурился, его взгляд стал ещё более озорным. — Кажется, Франц что-то понял, — сказал он с лёгкой насмешкой, и в его глазах мелькнула искорка. Эдвард смутился, его идеальная кожа приобрела чуть розоватый оттенок — вампир, который привык к полному самоконтролю, внезапно оказался растерянным. — Что он мог понять? — тихо спросил он, хотя, по правде говоря, в глубине души уже знал ответ. Чонгук, как всегда, действовал решительно. Он слегка наклонился к Эдварду, сократив расстояние между ними. — Мне кажется, ты знаешь, — его голос стал более интимным, мягким и глубоким. — Ты всегда был сосредоточен на Белле, на её хрупкости и человечности... Но, может быть, тебе стоит подумать о том, чего хочешь ты сам? Без всех этих драм. Без вечных страданий. Эдвард замер, пойманный в ловушку слов Чонгука, чувствуя, как что-то внутри его холодного, бессмертного сердца начинает меняться. Он привык прятаться за трагизмом своей вечной жизни, но сейчас этот простой, но искренний человек перед ним вызвал новые чувства — удивление, интерес, а возможно, даже нечто большее. — Я… — начал он, но слова застряли в его горле. Чонгук только улыбнулся, наклонившись ещё ближе, почти касаясь его рукой. Их взгляды встретились, и Эд внезапно понял: это совсем не то, что он испытывал с Беллой. Здесь не было тягучей боли и мучительного страха за её жизнь. Это было лёгкое и свободное чувство, которое грозило разрушить все его убеждения. — Ты можешь расслабиться со мной. Я не Белла. Мне не нужно, чтобы ты меня защищал или спасал, — тихо произнёс Чонгук, его голос был полон нежности и понимания. — Мы можем просто быть. Без всякой драмы. Эдвард, впервые за долгое время, ощутил, как тягость его вечной жизни немного ослабла. Он осторожно положил руку на руку Чонгука, словно проверяя, реальна ли эта ситуация. — Ты прав, — прошептал он, наконец осмелившись улыбнуться. — Без драмы. Это то, чего я давно хотел, но никогда не признавался. Чонгук, довольный этим признанием, мягко сжал его руку. — Ну, тогда давай начнём с того, что забудем о всём и просто проведём этот вечер вместе. В Праге, в этом уютном кафе, — предложил он, его голос звучал с лёгкой улыбкой. Эдвард кивнул, понимая, что эта встреча изменила его больше, чем он мог представить. Теперь он больше не был тем мрачным вампиром, вечно увязшим в страданиях. С Чонгуком всё стало проще, легче. И, возможно, это именно то, что ему нужно в его долгой и сложной жизни. Их вечер продолжился за смехом и разговорами, в которых больше не было места для вечной драмы, лишь для новых открытий и лёгкости.