Я не хочу быть тенью, я тоже хочу любви

      — В чем проблема на этот раз? — спросил Игорь, смотря на стоящего перед окном мужчину. Не сказать, что они прям уж сильно не ладили, но учитывая все произошедшее несколько месяцев назад, можно было сказать, что они определенно сделали успехи в общении.       — В тебе, — голос был определенно обиженным. Причем на что именно, оставалось только догадываться. Так просто в чем причина обиды ему никогда не говорили. Игорь идиотом не был, но в больной рыжей голове разобраться не мог. Особенно если мысли там принадлежали не Сереже.        С кухни донесся тяжелый вздох. Гром бросил кепку на многострадальный диван и оставил куртку там же.       — Что произошло? — уточнил мужчина уже у Волкова. Тот, уже давно ознакомившийся с бытом майора и его кухней, готовил каждый день на них троих, а по утрам впихивал пакет с контейнерами на работу, потихоньку приучая Игоря питаться не только шавой и пельменями от Прокопенко.       — Решил, что работа тебе важнее, чем он, — спокойно ответил Олег, быстро нарезая салат, даже не глядя на подошедшего к нему майора. За спиной раздались быстрые шаги, нарочито громкие, чтобы понять, что просить прощения надо будет долго. Захлопнулась дверь в спальню, которая появилась в квартире Грома после капитального ремонта, инициированного Разумовским.       — Из-за вчерашнего? — вопрос был риторическим, но Волков кивнул. Кажется, что кто-то тоже был обижен. Ладно, с Олегом договориться было проще, чем с Птахой. А с каждой секундой после ухода второй личности Серого, разговор грозился перерасти в натуральную драку. Поэтому Игорь просто перехватил из заначки любимые Птицей и Сережей мармеладки, отыскал в карманах сброшенной на диван куртки принесенную блестящую безделушку, которые Гром носил с собой каждый день, а после отправился в спальню, напоследок пройдя мимо молчаливого, хмурого Олега и мазнув его губами по колючей щеке.       В спальне было темно и немного душно. На кровати, занимающей добрую половину комнаты, в ворохе большого количества одеял, пледов и подушек, сразу заметить что-то бурчащего Разумовского было трудно. Но Игорю это было не нужно. Он переоделся в серые домашние штаны, забил на футболку, скинул уличную одежду кучей на кресло, плюнув на будущее недовольство Олега учиненным бардаком, и сел на край кровати, не задевая импровизированного гнезда.       Разговаривать с Птицей было сложно. Альтер-эго Сережи воспринималось странно. Игорь не знал, как о нем думал Волков, но для него самого Птах был что-то вроде капризного ребенка — младшего брата Сережи, но общее тело делало всю эту ситуацию намного сложнее. Игорь долго шел к примирению с самим собой в том, что Сергей ему нравится не только, как личность. Через ссоры, ругань, даже драку с Олегом, а потом медленным сближением и с Волковым, и с Разумовским, которые так же аккуратно прощупывали границы дозволенного. Даже сейчас, когда они наконец дошли до общей спальни в громовской квартире, до ремонта, болезненного обустройства их быта и конца реабилитации Сергея, все было не так радужно, как хотелось бы.       Начиная с мелких бытовых конфликтов и заканчивая замкнутостью и недоверием со стороны каждого. Они причиняли боль друг другу и сами же залечивали нанесенные раны. Тянулись друг к другу, но отталкивали от себя, не давая приблизиться. И на фоне всего этого, вот такие вспышки обид Птицы были наименьшим злом, как считал сам Гром. Собственные спутанные чувства, были куда большей проблемой.       — Прости, — проговорил Гром, и положил рядом с собой маленькое подношение для обидчивого Птенца. За спиной было тихо и это не напрягало. Страшнее стало, когда матрас начал прогибаться, а горячие ладони легли на оголенные плечи, скользя вниз, к груди. Не заметить чужой интерес Игорь не мог. Он знал, чего от него хотел Птица. Той же любви, какую Гром дарил Сереже. Но сам Игорь понимал, что не может даже подумать о подобном.       К спине прижались, и загривок обожгло осторожным поцелуем. От этого внутри что-то взорвалось и кипятком прошло по внутренностям, стянувшимся одним клубком.       — Птица, — не сдержавшись, предостерегающе прохрипел Игорь, сразу же почувствовав резко напрягшегося за его спиной Разумовского. Повисла удушающая атмосфера, сгущавшаяся с каждым гулким ударом сердца. Чужие руки вновь вернулись на плечи, больно сжимая пальцами и впиваясь ногтями в кожу. Чужой вес больше не давит на спину. Игорь морщится, терпя боль.       — Посмотри на меня, — шипит Птица, сдавливая чужие плечи, но не заставляя. Игорь молчит и не двигается. Знает, что если обернется и увидит знакомое, любимое лицо, то согласиться на все, наплевав, что это не его Сережа. Знает, что разговор сразу закончится, так и не начавшись. Знает, что просто встанет и уйдет, едва успев перехватить футболку с кресла, а потом будет долго сидеть на пронизывающем февральском холоде, куря сигарету за сигаретой, пока пальцы не закоченеют до такой степени, что чиркнуть колесиком зажигалки будет просто невозможно. Знает, что Птица разнесет всю спальню. Знает, что Олег не будет вмешиваться. Знает, что потом находиться в квартире всем троим будет настолько тяжело, что они разъедутся на пару дней по работам и будут ночевать там. Игорь знает все это. Они уже проходили подобное. Поэтому Игорь не оборачивается и для верности закрывает глаза.       — Я такой же, как он! — кричит Птица, и Игорь рад, что соседей у него нет. Думает, что Олег снова будет недовольно поджимать губы, но не будет осуждать. — Я тоже живу! Я не его тень! Почему ты любишь его, а меня нет?!       Игорь не знает, что ответить. Он сам не может разобраться, что чувствует к Птице. Ненависть, презрение, злость? Нет, они давно уже прошли этот этап. Симпатию, привязанность? Тоже нет, слишком разные, слишком много негативного между ними было в прошлом.       Птица затихает. Молчит какое-то время. Грому кажется, будто он слышит тихий всхлип, но смахивает это на усталость. Показалось.       Не показалось.       Его плечи обхватывают ладонями, слегка сжимают мышцы бицепса, но невольно из-за подрагивающих пальцев. Между лопатками чувствуется горячее, влажное дыхание, а потом к коже притираются мокрыми щеками, мажут губами. И наконец замирают вот так, ткнувшись лбом и щекоча отросшими волосами. Игорь чувствует чужую дрожь и словно дрожит сам. Слышит заглушенные всхлипы. И понимает, что вот он, момент слома чужого стержня, момент бьющегося в мелкую крошку сердца. Но сил повернуться нет, потому что страшно увидеть чужую слабость. Слабость того, кто презирал Сережу за слезы, презирал любое ее проявление. Тяжело увидеть того, кого сломал собственными руками.       — Игорь, — дрожащим голосом тянет Птица. — Пожалуйста… Я прошу тебя… Я хочу, чтобы ты любил меня, как его… Дай мне шанс…       Гром молчит, переживая чужую боль, как свою, будто не уничтожил всю свою эмпатию еще тогда, в двенадцать. Его словно парализует, мышцы каменеют, а тело не подчиняется разуму. Птица цепляется за него и всхлипывает, давясь рыданиями, боясь по-настоящему выплеснуть весь тот остро режущий, рвущий внутренности ад наружу.       Проходит, наверное, много времени, прежде чем Игорь все же выпутывается из чужой хватки и не твердой походкой, выходит, забирая свитер с кресла. За спиной звучит первый надрывный хрип. Гром трусливо не оборачивается, не смотрит на застывшего каменным изваянием Олега, натягивает свитер на голое тело, забирает куртку, медленно обувается в коридоре, хватает с тумбочки новую пачку крепкого Винстона, брошенную там Волковым, проверяет зажигалку в кармане и спускается по темному подъезду вниз. Тело все еще тяжелое и не хочет двигаться. Каждый следующий шаг дается с трудом, словно чем дальше он уходит от спальни, от брошенного, разбитого Птицы, тем сильнее его тянет назад.       На улице метель. Самая натуральная, городская и колючая. Домашние штаны не спасают от пронизывающего холода, как и наспех накинутая куртка. Игорь замерзает тут же, но упрямо идет к скамейке в углу двора, игнорируя забившийся в не застегнутые новенькие ботинки снег, тающий от соприкосновения с голой кожей ступней. Пленка на пачке не поддается с первого раза. Руки дрожат. Сигарета и зажигалка едва не выпадают из пальцев прямо в сугроб, но Гром упрямо закуривает. Задыхается тут же от резкого контраста ледяного воздуха с горячим дымом, но практически тут же делает следующую затяжку. Из горла рвется тяжелый хриплый кашель, легкие словно сжимаются и болезненно пульсируют, пытаясь вытолкнуть никотиновый дым наружу.       На третьей сигарете Гром перестает чувствовать пальцы, но упрямо поджигает четвертую. На пятой от холода роняет зажигалку в снег и тянется за ней, пытаясь подцепить наугад, потому что уже ничего не чувствует. В голове стоит звенящая тишина. Усталость накатывает с новой силой. Перед глазами появляется черная пелена. Игорь наконец достает зажигалку, поднимает голову, пытаясь понять, это просто темно или он уже слепнет от холода. Лицо и открытые участки кожи режет от острых снежинок. Гром находит взглядом окно собственной квартиры, горящим желтым овалом. Этот свет словно огонек надежды во всем этом хаосе, сплетенном из природного явления и собственных чувств.       Встать на окоченевших от холода ногах кажется невозможным. Идти практически наугад через сугробы к знакомой с детства парадной — что-то из разряда подвига. По лестнице поднимается, думая лишь о том, что не хочет волновать Олега и заставлять того идти, искать его. В какой-то момент понимает, что все тело болит адово, словно его пронзают тысячи иголок и режут тупыми ножами.       Что миссия провалена, понимает сразу же, когда одно колено подгибается, но практически тут же его подхватывают родные горячие руки, прижимая к крепкому телу. Ухо обжигает горячим «больной придурок». Игорь глупо улыбается, потому что неожиданно становится приятно. Они стоят в обнимку на лестничном пролете. Олег стягивает куртку с себя и накидывает на плечи Грома. А тот вдруг с неожиданной силой осознает, что любит. Осознание это бьет по темечку. Даже голова начинает кружиться. Игорь пытается поцеловать Олега, но губы не слушаются, поэтому получается что-то совершенно неловкое и невинное, но одновременно с этим слишком интимное.       Олег дотаскивает его на себе до самой квартиры, вталкивает внутрь, а потом заставляет идти под обжигающий горячий душ. Олегу все равно, что это больно. Ему все равно на это резкое осознание. Он просто вливает в нерадивого майора кружку горячего чая с медом и перцем, а потом растирает красную кожу водкой и одевает в теплое.       Спит Игорь на диване, точнее пытается уснуть. Олег уходит в спальню, а Птицы или Сережи вообще не слышно. От этого становится тревожно. Очень. Тело горит и Грому жарко настолько, что хочется скинуть хотя бы плед, оставив только пуховое одеяло. Мысли, словно оттаявшие, вновь заполняют его голову. И на утро все тело ломает. Игорь даже проверяет температуру, но та едва дотягивает до положенных тридцати шести и шести.       На работу Гром уходит сильно раньше. Даже Олег еще не проснулся. А возвращается затемно, хотя было дикое желание остаться в участке. В квартире тихо. Гром будто возвращается в свое одинокое прошлое. На плите оставленная Олегом сковородка с холодным ужином. Дверь спальни закрыта. Диван расправлен. Одиночество снедает. Мысли бьются о черепную коробку, а голова начинает болеть.       Проходит еще один день, а за ним еще и еще, и еще, пока однажды Игорь не смотрит на дату и не понимает, что вот уже почти три недели не видел Сережу. С Олегом он периодически сталкивался то в квартире, то на выходе из парадной, но Разумовский после того инцидента совершенно не показывался. Казалось, будто тот и не жил в этой квартире. Спрашивать Волкова было стыдно. Итак, понятно, что все очень плохо.       Игорь лезет в интернет и изучает все вопросы связанные с раздвоением личности и суицидальным поведением, даже один раз пытается прочитать иностранную статью, но быстро осознает, что его познаний в английском недостаточно, а переводчик едва справляется со всеми терминами. Идти в башню и просить о помощи Марго, Игорь не горит желанием. Знакомых психотерапевтов у него тоже нет, как и психиатров.       Проходит еще неделя. Гром изводит себя чувством вины. Олег, измученный происходящим, продолжает молчать. Они говорят иногда, но не затрагивают действительно важную тему. А с началом марта становиться понятно, что все плохо настолько, насколько это вообще может быть плохо. Просто Игорь случайно видит забытую на кухонном столе новенькую пачку антидепрессантов, уходит в душ, а когда возвращается, их уже нет. Специально лезет в мусорное ведро и находит там законченную упаковку таких же.       Становится плохо, потому что Игорь знает, что это за препараты. Знает насколько они сильные. И вдруг отчетливо осознает, почему он не видел даже Сережу. Голова кружится от осознания и Гром опускается на пол, прямо там, на кухне, потому что ноги не держат. А дыхание спирает. Автоматически пытается подсчитать сколько выкурил сигарет за этот месяц, и приходит к выводу, что цифра опасно приближена к смертельной дозе.       Олег садится рядом.       — Почему ты не сказал? — выдавливает Игорь.       — Потому что ему нужна любовь, Горь, а не твоя жалость, — просто отвечает Волков.       Они молчат.       — Я… — горло сдавливает и Гром замолкает, так и не произнеся ничего.       — От тебя никто и не ждал, что ты полюбишь его. Ни я, ни Сережа, — говорит Олег. Повисшее в воздухе «только он» застывает между ними. — Просто нужно время. Много времени.       «Много времени» это тоже самое, что «они пройдут целый курс, но лишний раз не стоит их трогать».       — Да, — отвечает Игорь. Олег встает. Спокойно собирается и уходит из дома, потому что у него кроме заботы о них двоих, есть еще и целая компания, оставленная Сережей. Гром чувствует себя виноватым перед ним, потому что не может ничем помочь. А еще за собственную недальновидность и глупость.       Игорь сидит, думая о том, что все могло бы быть по-другому. Людей отвергают, такое в жизни случается сплошь и рядом. Но какого быть частью человека, одну личность которого любят, а вторую нет? Какого это постоянно быть рядом, любить, но быть отвергнутым? Причем отвергнутым таким отвратительным способом. Что было бы, останься он, попытайся поговорить или хотя бы посидев рядом? Смогли бы Птица и Сережа легче пережить это, не скатываясь в глубокую депрессию?       Спальня была не заперта. Гром вошел внутрь и прикрыл за собой дверь. В комнате было темно, душно и пахло болезнью и затхлостью. На не заправленной кровати, укрытый одеялом лежал Сережа или может быть Птица. Игорь не брался угадать, кто именно сейчас управлял. И не спал ли Разумовский.       Подойдя к кровати, Игорь сел у ног мужчины, вгляделся в бледное лицо, замечая открытые глаза и отсутствие какой-либо реакции.       — Привет, — выдавил из себя Гром. Слова застревали в горле, хотя он понимал, что вряд ли на его слова хоть как-то отреагируют. — Прости, что ушел и не приходил больше. Не знаю, кто сейчас из вас двоих меня слышит, но я надеюсь, что… В общем, я очень виноват. Надо было поговорить сразу. Но все эти чувства… Это сложно.       Игорь замолчал. Было ощущение, что он разговаривает сам с собой, словно все его слова уходят в пустоту. Поэтому, чтобы вообще чувствовать, что он не один в комнате, Гром взял тонкую ладошку в свою руку и закрыл глаза.       — Я понял, что не могу оставить тебя, Сереж, когда ты лежал там, на полу офиса, а из твоей шеи вытекала кровь, — Игорь вспомнил те самые страшные минуты в своей жизни, когда собственными руками зажимал рану, чтобы лишь бы стремительно бледнеющий Разумовский дотянул до приезда скорой. — А потом были месяцы твоей комы, вернувшийся Олег… Я думал, что сойду с ума от мысли, что я не успел спасти тебя. Уже тогда я понял, что что-то не так, что я чувствую к тебе что-то иное. И я только догадывался о существовании кого-то другого, кто не был тобой.       Игорь сглотнул.       — Я замечал чувства Птицы, но думал, что, если буду делать вид, что все нормально, все нормализуется самостоятельно, — Гром сжал пальцами чужую руку. — Я ошибся. Извини, Птица, я правда чувствую себя виноватым, что оставил тебя тогда одного. Просто… Я испугался. Я не чувствовал любви к тебе. Ты был для меня, как младший брат Сережи. Но это все было слишком сложно. Вы один человек, но мыслите и чувствуете по-разному. Я до сих пор не знаю, что я чувствую по отношению к тебе, но это точно не ненависть и не равнодушие. Может быть до симпатии еще очень далеко, но я бы хотел просто пообщаться с тобой, попробовать понять.       В горле резко пересохло, поэтому последнее Игорь прохрипел:       — Я ничего не обещаю, но может быть у нас получится быть просто хорошими друзьями?       Повисла тишина. Сердце гулко билось в груди, и этот звук казался оглушительным. Игорь просидел так еще какое-то время, глупо надеясь, что получит хоть какой-то отклик, но ничего не было. Поэтому он тяжело вздохнул и попытался подняться, но неожиданно его руку, ту, в которой он сжимал ладонь Разумовского, схватили. И Гром просто сел, ожидая дальнейшего развития событий.       Кто это был — Сережа или Птица, Игорь так и не понял, но его слабо потянули вниз и заставили лечь рядом. Может быть, когда Разумовский окончательно придет в себя, им надо будет поговорить нормально, но это будет потом. А сейчас главным было чужое дыхание в шею, жар такого родного тела и потускневшие от отсутствия должного ухода волосы.