О милости огня

Мы спасались от «любви»,

Где могли, как могли,

За пределами небес,

На краю земли.

Как цветы костры цвели,

Вы нас резали и жгли,

В той «любви» признаваясь.

Мы ступали за порог,

Где тела дорог

Замыкаются в кольцо,

Превращаясь в рок.

Исполняли мы зарок,

Умирая не в срок,

Но собой оставаясь.

Канцлер Ги — Гимн всех тёмных магов

Сколько себя помнит, Чуя всегда восхищался колдунами и ведьмами. Для него, росшего в обычной семье виноделов без капли магической силы в крови, эти люди в длинных острых шляпах, цветастых мантиях, с деревянными резными посохами, сверкающими амулетами и книгами в толстых переплëтах, хранящих на своих страницах все тёмные тайны мира, вызывали неизменное благоговение. Ребенком он не мог оторвать от них голубых любопытных глаз, когда выходил куда-то с тётушкой, неважно, куда. Будь то ярмарка с кажущимися бесконечными лавками заморских фруктов, игрушек, тканей, специй и посуды, или фестивали с музыкантами, танцорами и шутами, или обычный день в добрую погоду, когда весь народ стекался на улицы — маги привлекали к себе внимание больше всего. А даже если они внешне были неотличимы от простого люда, что-то необъяснимое и неощутимое давало понять, кто они есть на самом деле. Маленький Чуя считал, что это «что-то» — тоже колдовство. Чуя вырос и ничего в его восприятии мира не изменилось. Изменился мир. И к этому не было и малейшего шанса подготовиться. Были бессильны самые могущественные волшебники с самыми древними колдовскими фолиантами, ибо всё, что хранило хоть толику волшебства, горело. Горело в беспощадном пламени инквизиции. И что ещё страшнее — исчезало в памяти и умах тех, кого не постигла участь быть отправленными на костёр. Накахара понимал это по себе — он не мог вспомнить даже приблизительно, когда мир начал меняться, сложилось стойкое ощущение, будто весь этот кошмар произошёл одним днём. Сложилось оно ещё и потому что инквизиция походила на быстро развивающуюся, но трудную для обнаружения болезнь, на чуму, которую по начальным симптомам можно спутать с обычной простудой, до тех пор пока на теле не расцветут первые кровавые язвы. Когда религиозные проповедники и невежественные крикуны (что иногда было одним и тем же) на базарах и площадях бросались обвинениями в том, что колдовство в любом его проявлении есть источник греха, слушатели сего бреда только посмеивалась, справедливо спрашивая ораторов, что же грешного те видят в волшебных фейерверках. Когда главные лекари города увещевали народ не ходить к магам с их многочисленными микстурами и примочками от любого чиха, народ опять же посмеивался и пропускал их слова мимо ушей — люди понимали, кому действительно обязаны хорошим здоровьем. На смех поднимали и хмурых людей в украшенных золотом мантиях, приезжающих из столицы, чинно ходящих по ведьминским домам, усиленно что-то вынюхивающих, сами не зная, что, и вскоре уезжающих с пустыми руками. Но этих людей в мантиях становилось всё больше и больше, приезжали они всё чаще и чаще, а уезжали с большой неохотой и без гарантии, что все, и тогда-то в народе пошли тревожные разговоры. Тревожные разговоры переросли в висящее в воздухе предчувствие беды, которое оправдалось приездом настоятелей столичных храмов вслед за уже привычными «мантиями». И новые гости обосновались в городе плотно. Они не устраивали облав, никого не допрашивали, но подозрительно часто беседовали в закрытых стенах с бургомистром. Это Чуя помнит хорошо, не может не помнить, ибо был в охране бургомистра. Стоял в лёгких доспехах с начищенным до блеска мечом на поясе за дубовыми дверьми и честно, как верный слуга, старался не прислушиваться, но до ушей всё же долетали отрывки: «магия», «приказ короля», «преступление», «бесчеловечно», «несправедливость», «запрет». В груди у Чуи с каждым нечаянно услышанным словом становилось омерзительно тесно. Проверки, монахи, разговоры про магию, упоминание короля... Нетрудно догадаться, к чему всё идёт. Надо сказать, что глава города, мужчина с проницательными зелеными глазами, жёсткими чертами лица и удивительно седыми для своих сорока с лишним лет волосами, был встревожен такими визитами едва ли меньше, чем Накахара. Чуя знал своего господина как человека благородного, справедливого и неравнодушного к судьбе магической части населения, что понятно по его дружбе с волшебными лекарями Огаем Мори и Акико Йосано. Из всех своих подчинённых Юкичи Фукудзава доверял Чуе больше всего, а потому по окончании первого такого визита, когда столичные гости покинули покои бургомистра, он отдал приказ организовать за ними слежку: выяснять, что они делают, где расхаживают, с кем ещё ведут беседы из городской знати. Чуя всё устроил как дóлжно, и Фукудзава-доно время от времени подзывал того к себе отчитываться, хотя пользы от этого было немного: если монахи с кем-то и имели дела, то очень хорошо скрывали это. Единственное, что было известно точно — они узнавали о количестве магов в городе и разнообразии их ремесла, чтобы потом, конечно, донести всё Его Величеству. Чуя безусловно уважал государя, но в свете недавних событий не мог не злиться на него. Какая муха его укусила, черт побери? Может, какая-то шарлатанка на улице, назвавшая себя ведьмой, прокляла его, и он обозлился на всех магов? Но долго раздумывать, какие тёмные мысли ворошатся в светлой голове короля, не представлялось возможным, ибо с каждым отчётом, с каждым приездом всё новых людей из столицы — «мантий», монахов, воинов, вооружённых до зубов —с каждым серым беспокойным днём Накахара всё яснее видел в холодных глазах Фукудзавы-доно, в глазах товарищей по службе, в глазах случайных прохожих на улице одно и то же: «Худшее ещё впереди». Худшее случилось, когда приехал столичный глашатай. Он торжественно проскакал на чёрном молодом коне через старые городские ворота прямиком на главную площадь и, спрыгнув со скакуна, в окружении нескольких сотен людей положил конец и спорам, и беспокойствам, и ожиданиям, и надеждам. Вытащил из сумки свиток, сломал на нём большую красную печать, издалека напоминающую кровавое пятно, развернул его и ровным, бесстрастным голосом огласил приговор: «По Священной воле Его Королевского Величества любого вида колдовство на территории королевства официально запрещено. Всех причастных к дьявольскому ремеслу, а так же всех, кто им содействует или защищает их, будет ожидать казнь через сожжение. И пусть очищающий огонь спасёт нашу благословенную страну от всего безбожного и грешного, Аминь». И перекрестился. *** Слова из того проклятого королевского указа вонзились десятками смазанных ядом кинжалов в сердце, там и оставшись. Раны прожигало острой болью и разъедало, когда уже на следующий день после судьбоносного выступления глашатая первые маги встретили свою смерть в пламени костра, а их дома с целыми библиотеками колдовских книг и множеством диковинных магических артефактов, предназначения которых сложно даже представить, были опустошены загребущими руками рыцарей из той же треклятой столицы. Некоторые из ран, нанесённых инквизицией и озлобленностью короля, так и не смогли затянуться. Например, отставка бургомистра. Из-за угроз ли, по его собственному желанию ли, Чуя не знал. Просто вскоре после первых казней Фукудзава-сан объявил во всеуслышание, что покидает свой пост, а после, выловив Чую из толпы, дал последние свои распоряжения, глядя на него уставшими печальными глазами: «Я, Мори-сан и Акико-чан уезжаем из королевства навсегда, пока ещё не поздно. Не дай затупиться своему мечу. Я знаю, служба отныне будет тебе тяжела и противна, но большинство других солдат растеряны из-за моей отставки и того, что происходит. Они нуждаются в ответственном старшем рядом. Береги себя и всех магов, которых знаешь и любишь. Доверяй только самым-самым близким и не доверяй удаче. Она покинула эту страну.» Чуя склонил голову и, сдерживая слëзы, пообещал, что всё исполнит. А что ещё оставалось делать? Он то уехать не мог, хоть вся любовь к городу уже умерла. Теперь это был для Чуи не дом, прекрасный и удивительный, а просто место, где он родился, провёл всë своё детство и отрочество и вынужден жить из-за больной тёти Коë, последней, кто остался из его семьи, и не способной переезжать на такие длинные расстояния. На смену Фукудзаве-сану пришёл дряхлый старик с длинной неухоженной бородой и глазами, в которых плясало безумие. Прежде Накахара его не видел и готов дать руку на отсечение, что в кресло бургомистра его посадил кто-то из верных псов короля, а возможно и сам король. Чуя всю жизнь верил в честь и справедливость, старался быть их блюстителем. Его родители не были воинами, но воспитали в нём поистине воинское благородство. И что же ему теперь, такому благородному, делать? Смирно и смиренно стоять безмолвной и ненужной охраной около костров. Беспомощно наблюдать, как те, чью силу совсем недавно уважали, теперь подвергаются ужасным мукам. Слышать душераздирающие крики боли, мольбы и проклятия казнённых вперемешку с ропотом толпы. Чувствовать запах дыма, горелой плоти и смерти, который беспощадно ударяет в нос, скапливается плотной навесой в воздухе и остаётся эфемерно ещё долго. Так долго, что Чуя, идя по грязным улицам на другой конец города после очередной изнурительной вахты, не может избавиться от горечи — и на языке, и в душе. Достаточно времени прошло с момента вступления запрета в силу, много магов либо были истреблены, либо спешно уезжали куда-нибудь вглубь страны или за границу, как тот же Фукудзава-сан, забирая с собой частицы прежнего счастливого мира. Но были и те, кто остался в этом возведенном человеческими руками филиале ада. К двум таким отчаянным Чуя и направляется. К одному отчаянному, то есть. Одному. Всё ещё сложно привыкнуть. *** Накахара останавливается у двери нужного дома и, прежде чем постучать, глубоко выдыхает через нос, надеясь, что вместе с воздухом выйдет и осточертевший запах дыма, кажется, намертво забившийся в ноздри. Но этого не происходит, и Чуя трижды бьёт кулаком по двери с неожиданной для себя злостью. Слышит неспешные шаги и думает, сколько ещё раз ему доведётся побывать здесь, прежде чем их... его, его, он один, черт возьми, тоже коснётся беда. Дверь открывается, и на пороге Чуя видит высокого молодого человека его возраста, в чёрной мантии с белыми кружевными рукавами. Волосы у хозяина дома были под стать одежде — чёрные, за исключением двух прядей спереди с белыми кончиками. Умный не по годам маг, друг детства Чуи, Акутагава Рюноскэ оглядел серыми пустыми глазами гостя и хрипло спросил: — Бургомистр ещё не всю плешь проел? Чуя не остается в долгу: — Инквизиторы ещё не замучили с допросами? Оба одновременно усмехаются, и Накахара тянет друга в крепкие объятия: — Рад тебя видеть, Рю-кун. — Взаимно, — Акутагава осторожно кладёт ему руки на спину и голову — на плечо. Чуя тяжело сглатывает, даже не сразу веря, что слышит этот вкрадчивый голос наяву. Хочется извиниться за то, что не мог прийти раньше и вообще, что не приходит так часто, сказать уже какую по счету утешительную чушь, признаться, что ему тоже невыразимо больно. Но его дорогой друг всегда был немногословен и от людей вокруг не мог терпеть лишней болтовни, ведь и так понимал всё, что нужно было. И сейчас понимает. Поэтому Чуя только сжимает его за плечи чуть крепче и молчит. Они стоят так, может, минуту, две, а может, всю эту варварскую эпоху, прежде чем наконец отстраниться и войти в дом плечом к плечу. Накахара, как только заходит за порог, чувствует знакомый успокаивающий запах трав, старых книг и чего-то резковатого. Он принюхивается и понимает, что запах идёт из большого котла, стоящего на столе друга. Чуя подходит ближе и видит густую тёмно-зелёную слизь, от которой исходит пар. Не ядовитый ли? Рюноскэ — некромант, а не отравитель. Сколько Чуя его знает, его никогда особо не привлекали яды, но от такого ежедневного страха за свою жизнь может проснуться желание...сменить направление. Тем более, Накахара был бы совсем не против, если бы друг отравил кого-нибудь. Желательно, сразу бургомистра. Акутагава подходит к котлу и, не потрудившись объяснить, что там такое варится, закрывает его крышкой. — Извини. Я не знал, что сегодня будут гости, поэтому у меня здесь... Небольшой беспорядок. Небольшой это, конечно, мягко сказано. В комнате, где Рюноскэ работает, по всему деревянному полу разбросаны книги, многие из которых на непонятном Чуе языке, со странными и страшными рисунками. Под потолком висят сушёные грибы, но несколько из них валяются вместе с книгами. На столе почти нет места из-за разных стеклянных банок, котлов и хрустальных сосудов всех размеров. В каких-то что-то кипятится и булькает, в каких-то хранятся кости, какие-то стоят пустыми, покрывшись тонким слоем пыли, впрочем, как и полки с прозрачными шарами и кристаллами, потерявшие от грязи свой блеск. В углу тонкая метла ждёт своего часа, но, видно, хозяину жилища сейчас не до неё. Весь колдовской бардак освещают лучи солнца из открытого резного окна да плачущие воском свечи на столе и полках. — Не тебе извиняться, — поспешно отвечает Чуя. — Это я ворвался без предупреждения. И посреди рабочего процесса, видимо? Акутагава кивает. — Хочешь выпить чего-нибудь? А то что ты как бедный родственник. — У меня с собой, — Чуя достаёт из-за пазухи бурдюк и демонстративно вертит его в руке. — Опережая твой вопрос, это не вино. — Да неужели? — Рюноскэ поднимает брови. — Что-то покрепче вашего семейного достояния? — Ага. Какая-то бурда, которую в казармах разливают. Названия не знаю, да и чëрт с ним. В голову отдаёт, и хорошо, — Накахара делает крупный глоток и убирает бурдюк, знает, что педантичный во всём, включая выпивку, Акутагава к нему не присоединится. Раньше и сам Чуя не стал бы это лакать, но то было раньше, то было по-другому, то был другой Чуя. Чуя из настоящего преследуется призраками запахов и людей, так что его не шибко волнует, что и когда ему пить. — Дожили, — угрюмо говорит друг. — Дожили, — вторит ему Чуя. Накахара указывает пальцем на стул в углу рядом с метлой как единственную не заваленную никакими магическими атрибутами поверхность, спрашивая разрешения присесть. Рюноскэ кивает и добавляет: — Только ко мне его не двигай. Я сейчас работать продолжу, — он садится за свой стол, берет глиняную кружку, насыпает в неё какие-то сухие травы и толкушкой превращает их в густую слипшуюся массу. — А ты рассказывай, как поживаешь. Я не люблю, когда- — Сидят слишком близко или стоят над душой. И любую, даже маленькую смену обстановки тоже не любишь. Я всё помню, — Накахара пытается улыбнуться, но выходит только жалкая гримаса. Сколько раз он был в этом доме? Сколько праздных дней и бессонных ночей за разговорами по душам он провёл с другом? Скольким счастливым моментам в этих стенах он был свидетелем? И сколько горя перенесли они трое? Двое. Уже. Двое. Двое тонут в горе. Потому что третьего не стало. Когда же он наконец примет это. — Рюноскэ, мне страшно, — вдруг выпаливает Чуя. — Страшно? — Рюноскэ отвлекается от своего дела и теперь смотрит пристально на друга. — Страшно от перспективы того, что, возможно, через десяток лет, а то и меньше, я останусь одним из немногих, кто всё помнит, — сдавленно шепчет Чуя. Повисает тяжёлое молчание. Накахара смотрит на разбросанные по полу книги, и взгляд ловит одну до боли знакомую. Энциклопедия экзотических стран. Чуя подарил её Рюноскэ на пятнадцатые именины — к тому моменту его полностью приобщили к семейному делу, и деньги на эту книгу были первыми его кровно заработанными. Чуя тогда был очень горд собой, что самостоятельно подобрал вино для посетителя и тот остался настолько доволен, что даже заплатил сверх меры, и счастлив, что друг оценил подарок. Той же ночью, когда празднество в кругу родственников закончилось, они, прихватив книгу, сбежали вдвоём на крышу дома Рюноскэ и читали при свете одного только бумажного фонарика. Их мысли витали далеко, там, где тёплое море, тропические птицы, древние боги и карнавалы. Их глаза, небесно-голубые — Чуи и дымчатые — Акутагавы, сверкали любовью к жизни в свете бесчисленных звёзд. Они были полны сил, амбиций и уверенности, что судьба, как тот первый Чуин покупатель, отблагодарит их сполна за старания. Действительно, как они, вчерашние юнцы с огнём в душе, дожили до этого? Накахару из омута воспоминаний вырывает Рюноскэ, который резко встаёт из-за стола, подходит к нему и, крепко вцепившись в плечи обеими руками, встряхивает, заставляя посмотреть на себя. — Хватит. Мы тысячу раз говорили об этом. Я не умру. Чуя хочет ответить, что слышал точно такие же слова от другого дорогого ему человека и боль в том, что его больше нет, но прикусывает язык, ибо бесполезно. Бесполезно каждое его слово против, бесполезен каждый уговор собрать вещи и бежать из страны куда глаза глядят. Рюноскэ некромант, для него понятие смерти относительно. Он занимается поисками лазеек в переплетении земной и вечной жизни, способов умилостивить безжалостные высшие силы. Его поиски увенчались успехом впервые, когда им было по девять. Рюноскэ и Чуя, гуляя по городу, нашли на дороге мёртвого воробья. Чуя предложил где-нибудь закопать бедолагу, но Акутагава отказался, вместо этого взяв птицу и потащив домой. Накахара изначально был настроен скептически, смотря, как друг сосредоточенно листает книги по некромантии, говоря, что у его родителей уже с детства получалось воскрешать животных, а значит, и у него должно получиться. Чуя насторожился, когда Акутагава уверенно стал ощипывать воробья, словно хотел не вернуть к жизни, а сварить из него суп. Тот ответил, что для перерождения нужны части тела, в которое душа может переродиться, а это тело потрепанное и уже не годное. Перья Рюноскэ бросал в маленький котел. Затем он вытащил из ощипанного тельца маленькую косточку, насколько Чуя помнит, шейную и тоже бросил в котёл. Сердечко размером меньше ладони мальчика отправилось вслед за перьями и косточкой. Акутагава наконец оставил в покое тушку и достал с полок один сосуд. В сосуде была налита алая жидкость, и Чуя прочитал надпись: «Птичья кровь». Рюноскэ объяснил: «Кровь — важный элемент в классических некромантических обрядах, Чуя. Она дарует жизнь, а её-то мы сейчас и вернём этой птичке». И с этими словами он вылил добрую половину сосуда в котёл, взял лучину, поджёг всю полученную мешанину и начал шептать заклинание на неизвестном Чуе языке. В течение нескольких минут ничего не происходило, как вдруг котёл начал трястись, кровь забурлила. Её совершенно необъяснимо становилось больше и больше, так что перья, кость и сердце вскоре потонули в ней. Когда жидкости уже было тесно в котле и она стала вытекать из него, Чуя не на шутку перепугался. Мало ли, процесс необратим и их сейчас затопит? Но Рюноскэ наблюдал за «ожившей» кровью совершенно невозмутимо и поспешил успокоить друга: «Сейчас это прекратится, жди». И, словно послушавшись юного некроманта, кровь застыла. Акутагава подошёл вплотную к котлу, бормоча: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста...» Внезапно на дне кровавого месива что-то зашевелилось, забулькало и в мгновение ока выскочило наружу, разбрызгивая жидкость по всему столу, колдовской комнате и на лицо Рюноскэ. Мальчикам не потребовалось долго отходить от изумления, чтобы понять, что это было. Это был до чёртиков испуганный, перепачканный кровью, но благополучно воскреснувший воробей. Он вылетел из котла со скоростью, с которой вылетает ядро из пушки и, взмахивая обоими здоровыми крыльями, резво летал по комнате. Рюноскэ тихо и торжествующе рассмеялся, вытирая лицо. Позже, когда птица успокоилась и позволила как следует осмотреть себя, друзья поняли, что она стала жирнее, чем была. Акутагава озадаченно почесал затылок, ответив, что переборщил с кровью, но ни капельки не был расстроен своей неточностью. Они выпустили на волю воскреснувшего воробья и следующие часы провели, убирая дом от крови, пуха и прочих остатков ритуала. Да, Чуя хорошо запомнил тот первый раз, своё восхищение, когда узрел то, на что способен Рюноскэ. После были и птицы, и кошки, и собаки. Когда им было по восемнадцать, соседка в слезах принесла молодому магу мёртвое тело своей годовалой дочери. Тот сначала думал отклонить мольбы безутешной матери, но с поддержки Чуи всё же решил попробовать. К изумлению всех, ритуал удался, хоть после этого Рюноскэ, засыпанный благодарностями и вмиг заработавший себе славу талантливого некроманта, был изрядно вымотан. Чуе он потом наедине признался, что с людьми всё в тысячи раз сложнее и опаснее и счастливых исходов очень мало (что для отошедших в мир иной душ, что для самих магов). Тем не менее Акутагава не отказывал никому в помощи, и, даже если ритуалы не проходили успешно, люди ценили его магию и защищали его от участи сожжения на костре, уверяя инквизиторов, что никакой некромант на их улице не проживает и никогда не проживал. Рюноскэ никогда не отступал, не отступит и сейчас. Тем более, когда дело касается уже не птиц, не собак, не кошек и не маленького ребёнка, а Накаджимы Ацуши — мага-целителя, второго лучшего друга Чуи и возлюбленного Рюноскэ. — Ты же знаешь, что я не стал бы просить тебя оставить эту затею без веской причины, — вздыхает Накахара. — Мы дружим с тобой столько лет...Я последний, кто сомневается в твоих способностях. — Но сейчас ты сомневаешься, — отвечает Акутагава холодно, окинув Чую недовольным взглядом. Некромант вдруг разражается сильным кашлем и горбится, задыхаясь и держась рукой за грудь. Приступ длится с минуту, после чего Акутагава, сделав несколько глубоких вздохов, выпрямляется. — Всё хорошо? — обеспокоенно спрашивает Чуя. — Да, — хрипит Рюноскэ. — Но лучше не стало? — Нет. Да и как может стать лучше? Рюноскэ ещё год назад в своих отчаянных попытках воскресить Ацуши сварил какое-то зелье — Чуя побоялся спрашивать про ингредиенты, но от варева точно пахло чем-то могильным — надышался испарениями и с тех пор заработал себе ужасный кашель, который, к сожалению, никогда не пройдёт полностью, если верить словам лекарей. Даже забавно. Опытный некромант, уже не раз связывающийся с потусторонним миром, возвращающий животных и людей из мёртвых, мастер торговаться со Смертью как с нахальным купцом на рынке, не способен вылечиться от кашля. Только Ацуши, если б был жив, как самый талантливый врачеватель в городе смог бы найти лекарство. Эта мысль разбивается вдребезги о следующую: если бы Ацуши был жив, Рюноскэ не испортил бы себе здоровье, пытаясь дозваться до духа любимого. Ацуши... Когда-то воспоминания о нём вызывали в душе лишь тёплую радость, а ныне одно звучание его имени, пусть даже только у себя в мыслях, распространяется по всему Чуиному существу отвратительной смесью горя, отчаяния, тоски и вины. И запахом, разумеется. Запахом дыма. С Накаджимой Чуя познакомился раньше Рюноскэ и, собственно, свёл этих двоих магов вместе. Чуе было шестнадцать, и в городе бушевала чума, которая была побеждена сравнительно быстро благодаря королю, тогда ещё не потерявшему рассудок и устроившему карантинные пункты. Эти пункты по всему королевству были не одинаковы, существовало два их вида, в зависимости от степени заражения. В первые попадали люди, только недавно заразившиеся или просто с бóльшими шансами на выживание, в таких работали обычные лекари, которые были вполне способны справиться с лёгкой формой. А во вторых лежали либо люди, которых чума поразила сильнее, либо те, кто уже был одной ногой в могиле, и с такими более тяжёлыми случаями работали волшебные лекари. И заболевший Накахара был этим самым тяжёлым случаем. Там, в карантинном пункте, провонявшим болезнью, смертью и странными микстурами, он и встретил своего друга и спасителя в одном лице. Чуя отродясь не жаловался на своё здоровье и был удивлён, что так быстро слег из-за чумы, тем более что, когда до их города дошла весть о болезни, старался держаться подальше от людных мест. Ещё больше он был удивлён, что в лекари ему попался суетливый, робкий, неровно стриженный, белокурый юноша с глазами пронзительного янтарного цвета, как у кошки, и, как вскоре выяснилось, такого же возраста. Разумеется, Чуя не имел ничего против молодых волшебников, он в конце концов дружил с одним из них и прекрасно знал, что магические способности зреют с юных лет и нередко уже в отрочестве дают плоды, но... Ацуши не был похож на Рюноскэ. Рюноскэ всегда ценил аккуратность и чёткую последовательность действий, что бы ни происходило во время ритуалов, сохранял спокойствие и это же спокойствие, как по воздуху, передавалось его посетителям и самому Чуе. Ацуши же каждый день второпях вбегал в покои Накахары, спрашивал про самочувствие, что-то стоя записывал на мятых бумагах мелким корявым почерком, потом убегал и возвращался с большим подносом, нагруженным всякими отвратительно пахнувшими примочками, попутно объясняя что для чего, из чего и зачем, но так суматошно, заикаясь, что Чуя даже при всём своём желании и простом уважении к ремеслу ничего не понимал. После того, как Накахара выпивал все лекарства, Ацуши либо убегал снова и возвращался с горшочком мази, либо готовил мазь прямо в покоях, заляпав весь фартук и руки. Его поведение поначалу не вызывало в Чуе и капли надежды на выздоровление. Казалось, этот несчастный был растерян тем, что в столь юном возрасте на его плечи легла ответственность за чужую жизнь. Накахара было думал обратиться к главному по пункту с просьбой поменять ему лекаря или решить этот вопрос сразу через бургомистра, к которому он недавно поступил на службу, но потом решил, что он и так уже на ладан дышит и теперь только Бог ему поможет. И Рюноскэ, которого он упросил составить за него завещание и поклясться присматривать за его семьёй. Но дни метания на грани жизни и смерти прошли. С какой бы суматохой Ацуши не готовил свои лекарства, они помогли. Отступил и жар, и лихорадка, и красные язвы по всему телу. Даже остаточная слабость перестала тревожить. И чем больше Чуя приходил в себя, тем больше ему становилось стыдно за свою апатию и неверие в способности своего лекаря. Во время процедур они начали понемногу разговаривать и сдружились. Ацуши, правда, в начале сопротивлялся их сближению из-за нарушений формальных границ между больным и лекарем, но Накахаре было всё равно — он был обязан этому странному пареньку жизнью и вообще, кажется, сама судьба подкидывает ему на протяжении земного пути прекрасных людей с волшебными силами. Ацуши был сиротой и, сколько себя помнит, жил в приюте, откуда его в тринадцать забрал очень богатый аристократ и маг по имени Тацухико Шибусава. Детство среди обычных людей, тем более в таком бедном месте, было не сладким, и чем сильнее проявлялись способности, тем сильнее Накаджима чувствовал себя тигром в клетке. Поэтому он был несказанно счастлив, что Тацухико вытащил его со дна, обеспечил всем необходимым и серьёзно взялся за обучение мальчика. Но, будучи скромным — от природы — и неуверенным — из-за стольких лет прозябания в приюте —, Ацуши даже по прошествии трёх лет не считал себя таким уж талантливым магом, хотя клялся, что продолжит совершенствовать своё ремесло, и испытывал огромное облегчение, что вылечил Чую. Его история тронула Накахару. За три года дорасти до того, чтобы готовить лекарства от ныне неизвестной болезни это поразительно. От былого раздражения и недоумения не осталось и следа, и Чуя, когда в кой-то веки настал день выписки, крепко пожал новому другу руку и пообещал, что они будут видеться время от времени. А заодно Накахара познакомит того, кто едва ли не вытаскивает людей с того света, с тем, кто действительно вытаскивает. Рюноскэ отнёсся к Ацуши с гораздо большим радушием, чем Чуя впервые, они, собравшись в доме Рюноскэ и мирно распивая вино Чуи, долго говорили о магии. Накахара мало что понимал, кроме того, что Акутагава при всей своей нелюдимости и замкнутости нашёл себе товарища и был искренне благодарен ему за спасение Чуи, а Ацуши смог проломить стену своей скромности и был рад найти понимание от столь хмурого внешне юноши. Эти двое, к радости Накахары, определенно сошлись характерами, а постепенно открылось, что не только характерами, но и душами. Чуя замечал странные взгляды, которые они бросали друг другу, нарочные соприкосновения рук и плеч, как Ацуши почему-то начал смущаться с того, что оставался иногда у Рюноскэ переночевать, хотя раньше неловкости это ни у кого не вызывало. У Накахары быстро лопнуло терпение. Он задал вопрос о природе их взаимоотношений, получив подтверждение того, что и так уже понял. При всех существующих в их городе необычностях, мужеложство считалось грехом, но Чуя не сказать чтобы разделял общее осуждение подобной связи. Общаясь с Рюноскэ, будучи воином и оттого повидав уже достаточно по-настоящему страшных и неприятных вещей за свою короткую жизнь, он, несмотря на своё изумление от их признания, принял это и поклялся держать язык за зубами. Дружба важнее предрассудков, в конце-то концов. Навряд ли, конечно, Акутагаве и Ацуши при их заслугах перед горожанами грозило суровое наказание, но предосторожность ещё никому не вредила. Теперь Чуе остаётся только вспоминать то время без мозолящего глаза вида костров, облав, инквизиторов и прочей нечисти в человеческом обличии и всё больше убеждаться в том, что Ацуши и Рюноскэ были созданы друг для друга. Мысли горькие и запоздалые, ведь Ацуши больше нет из-за чьего-то проклятого доноса, который в один судьбоносный день привёл к нему в дом священников и солдат во всеоружии. Его методы лечения нельзя было объяснить никакими общеизвестными практиками, и ему было предъявлено обвинение в сговоре с тёмными силами. За него заступились несколько человек, выживших после той страшной эпидемии чумы, пытавшихся донести до всех этих сумашедших религиозников и бургомистра, что Ацуши помог победить болезнь. Но, к ужасу Чуи, эти разговоры о чуме не оправдали мага, а только ухудшили положение: обвинение переросло в то, что он не лечит, а наоборот насылает болячки, в том числе и чуму, а за такое только одно наказание — сожжение заживо на костре. Чуя, охваченный паникой и яростью, пытался выяснить, от кого пришел донос. Может, это был какой-то больной, которого Ацуши так и не смог вылечить, или родственник этого больного, или сам ненавистный бургомистр разослал по всему городу своих шпионов и один из них таки вынюхал что-то и настучал. Чуя перебрал все версии, но так ничего и не нашёл. Ацуши тем временем взяли под арест и заключили в камеры под замком бургомистра, как особо опасного преступника. Освободившись из плена гнева и бросив идею найти виновных, Чуя, уже по опыту зная, что по части казней нынче не мешкают, стал думать, как оправдать друга перед всей этой шайкой фанатиков, но, прежде всего, как вызволить его из тюрьмы. При том, что никакой вооружённой и тем более политической силы Накахара не имел, задача изначально была адски сложной. Новый бургомистр, как только встал на пост, тут же понизил его в должности. Теперь Чуя больше не являлся приближенным главы города и в его распоряжении было человек тридцать. Более того, Накахара справедливо подозревал, что некоторые из солдат переданы ему в услужение специально, чтобы следить за ним и докладывать бургомистру обо всём, что он делает. Чуя писал старым знакомым из управления города, всем тем, кто при Фукудзаве-доно вершил настоящее правосудие, но связи тоже ничем не помогли. Новый глава — полностью новый совет. Кого-то просто отстранили, кого-то выгнали за пределы страны, кто-то бежал сам. Туше. Дальше всё происходило как в тумане. Допрашивали соседей, допрашивали Рюноскэ, допрашивали самого Чую, допрашивали общих знакомых всех троих. Накахару тогда ещё охватило беспокойство, что Ацуши и Рюноскэ обвинят в мужеложстве, но никто, кроме Чуи, ничего не знал об истинной природе их отношений, а Чуя даже под пытками не сказал бы ни слова. Его, разумеется, упрекнули в несговорчивости и перерыли в его доме всё вверх дном, но Накахаре было уже так плевать. Важно было не его положение, не разгромленный дом, не шепотки за спиной, не пронизывающий холодом северного ветра взгляд бургомистра. Важно было то, что приговор, как злой рок, неумолимо навис над ними и в конце концов пришёл в исполнение. Важно было то, что Ацуши больше нет. Ацуши, который с семи лет умел лечить мелкие синяки и царапины руками, по большей части тренируясь на себе самом, ведь его кроткий нрав другие дети в приюте считали слабостью. Ацуши, который поздно начал по-настоящему практиковаться в целительстве, но тем не менее добился больших успехов, приложив руку к победе над чумой. Ацуши, который не любил городской шум и искал уединение в лесу, среди душистых трав, все имена которых знал наизусть, и зверей, что всегда тянулись к нему. Ацуши, который был храбрым, когда в их с Рюноскэ дом, в их уютное волшебное гнездышко, ворвались облачённые в доспехи люди с мечами и без чести. Ацуши, который был храбрым, когда его руки, дарующее только исцеление, привязывали к столбу, бесстрастно зачитывая приговор и разжигая огонь. Ацуши, который был храбрым, спокойно, не проронив ни слова смотрел то на собравшуюся толпу, то на инквизиторов, и только в глазах похлеще всяких костров горел вопрос «за что? ». Ацуши, который был храбрым до конца. Пока сгорал, задыхался, плакал, стенал, кричал. Пока от него не осталась груда костей, позже закопанная где-то за городом. Чуя понятия не имеет, где. Произошедшее ему, придя в дом, рассказали товарищи по службе и даже не успели принести соболезнования, как он кинул в них пару-тройку пустых бутылок вина, тем самым послав вон. В тот роковой день была не его вахта, а если б даже его, он и под страхом смерти не пришёл бы. В тот роковой день была не его вахта, но он нутром почувствовал, когда всё было кончено. Возненавидел окончательно своë бессилие и запах дыма, который с тех пор не покидал его. Возможно, это и есть призрак Ацуши, его бедная многострадальная душа, слившаяся с горьким воздухом и витающая по всему городу, а то и по всему королевству, просящая о торжестве справедливости, что само по себе, право же, нелепо. Если нет Ацуши, если посудили так, что он заслужил такую мучительную смерть, значит и справедливости нет. Ацуши спас столько жизней, но его самого, увы, ни Бог, ни «сговор с тëмными силами», ни власть, ни уже умерший к тому моменту Шибусава-доно, ни Чуя с Рюноскэ не спасли. Добрый, отзывчивый, безгрешный Ацуши. — Ты готов воссоединиться с Ацуши любой ценой? — спрашивает Чуя пустым голосом. — Да. — Даже если тебя отправят на костёр вслед за ним? Они могут прийти сюда в любую минуту, они знают, где ты живёшь. — Город у нас не сказать чтобы большой. Разумеется, они знают, где я живу. Если ты пришёл сюда только ради того, чтоб отговаривать меня, можешь уходить, — Рюноскэ повышает голос, резко выплёвывая последние слова. Чуя ничего не отвечает и не двигается с места, боясь того, что его насильно выпроводят отсюда. Он так давно не видел друга. А ведь с каждой встречей, пока у Накахары остаётся всё меньше веры в возвращение Ацуши, у Акутагавы, кажется, наоборот, энтузиазм только растёт. Это сгонит его в могилу, Чуя знает. Будет ещё один большой костёр, ещё один смертный приговор, ещё одна безымянная могила неизвестно где, ещё раз к нему придут сослуживцы с печальными известиями. Однако Рюноскэ, глубоко вздохнув, овладевает собой. — Но если ты ещё хочешь, чтобы Ацуши вернулся, подожди здесь и я покажу тебе кое-что, что воскресит твою надежду, — его губы растянулись в несвойственной ему широкой ухмылке. — И Ацуши заодно. Хоть улыбка Акутагавы Чуе не нравится, он кивает и наблюдает, как друг убегает в свою спальню. Накахара недолго вынужден гадать, что же ему такое принесут, некромант быстро возвращается, держа в обоих руках что-то большое, завёрнутое в старый, поеденный молью плащ. — Только не пугайся, — предупреждает Рюноскэ. Чуя на это фыркает. — Мне не впервой. Давай уже, показывай. Накахара ждал волшебного камня, амулета, шара, через который можно связаться с миром мёртвых, горшочек с травами, из которых можно сварить зелье, бутылку с кровью единорога. Накахара ждал всего, что угодно, но никак не того, что Акутагава, откинув ткань, выставит ему на обозрение человеческий череп. В голове стрелой пролетает мысль, что этот череп...Нет, не может быть... Рюноскэ откашливается и спешит объясниться: — Это череп Ацуши. Я нашёл его могилу и теперь, имея часть бренного тела, я смогу наконец приступить к ритуалу. Чуя столбенеет от ужаса и не сразу находит слова, но, наконец найдя, сипло выдавливает: — Как? З-зачем, Рю? Тебе же никогда не было нужно... — и замолкает, отворачиваясь, не в силах продолжать смотреть на остатки того, что когда-то было его другом. Акутагава, как всегда, понимает его и, бережно завернув череп обратно в плащ и положив на стол, отвечает: — Как я нашёл его могилу это долгая история. Просто череда ритуалов, благодаря которым я связался с ним в мире мёртвых, и он указал мне путь. Ты уже давно знаешь, что для воскрешения нужна хотя бы одна кость, поэтому наконец-то найти захоронение было великим облегчением для меня. В комнате у меня лежат в отдельном сундуке кости, конечно. Что до черепа, то... С Ацуши дело обстоит сложнее, чем с любым человеком, которого я воскрешал прежде. Во-первых, потому что он маг, возвращение его души и тела в мир смертных требует дополнительных энергетических усилий и, честно, я сам не до конца понимаю, что так крепко держит его в потустороннем мире, что я так долго не мог дозваться до него. Во-вторых его смерть, — Рюноскэ запинается, снова кашляет и продолжает. — Была насильственной и очень жестокой. Это тоже добавляет мороки. А чем больше мороки, тем больше нужно- — Останков тела. Я понял, — перебивает Чуя, всё ещё смотря в сторону. В груди что-то ëкает при мысли о том, что друг сумел-таки продвинуться на пути к своей цели вернуть Ацуши. К их цели, так-то, просто Чуя, как обычный человек, может только скорбеть и надеяться на то, что скорбные дни когда-нибудь уйдут. — Значит... Теперь всё? У тебя получится это сделать? Накахара впивается взглядом в Акутагаву, в голубых глазах отчаянная мольба и в кой-то веки надежда. Надежда на то, что совсем скоро он увидит вместо голого черепа и груды костей живого Ацуши с добрыми янтарными глазами, светлой улыбкой и небрежно стриженными белыми волосами. Такого Ацуши, каким Чуя его запомнил. Но Накахару всё же не покидает страх. Он никогда не покидал, был где-то на задворках сознания и заставлял снова и снова вступать в споры с другом. При мысли о том, что Акутагаву раскроют, Чуе моментально становилось дурно, но при мысли о том, что его раскроют сейчас, именно сейчас, когда всё может стать, как прежде, и их снова будет трое, у Чуи разрывается сердце. Фукудзава-сан сказал ему напоследок не верить удаче, и Накахара не верит. Зато он верит, что судьбе ещё захочется сыграть с ними злую шутку. Акутагава смотрит на него устало и грустно. — Нет, не совсем всё. Точнее, для первой части ритуала, чтобы вернуть само тело, всё готово. Но есть ещë вторая. Видишь ли, нужно сделать всë так, чтобы к Ацуши вернулась не только жизнь, но и его магия. А для этого нужен довольно редкий ингредиент, — видя перемены на лице друга, он добавляет. — Но не беспокойся, я получу его уже завтра. — И что же это? — Кровь тигра. Помнишь, я как-то рассказывал тебе про то, что некоторые маги могут иметь духовные связи с животными, питать из них силы и даже видеть их глазами? — после согласного кивка Чуи Рюноскэ продолжает. — У Ацуши было такое. Ну, и сейчас есть, душа и связанная с ней магия-то остались. Накахара раскрывает рот в изумлении. — Ацуши черпал силы у животных? У тигров? Почему я слышу об этом впервые? — он хмурит рыжие брови, чувствуя себя странно обделëнным. — Ой, даже не возникай, — угрюмо отвечает Рюноскэ. — Я сам узнал об этом незадолго до... В общем, Ацуши объяснил это тем, что долго не мог понять источник своих сил и не хотел делать поспешных выводов. Просто он заметил, что больше всех животных к нему тянулись кошки, вдобавок ему периодически снились сны, в которых он существует как бы в теле кошки. И если он контактировал с животными, например, утром кормил бездомного кота, то настроиться на работу у него получалось лучше и энергии было больше. — Ясно... Но я всё ещё не понимаю, почему вместо кошки тигр, — говорит Чуя. — А вот тут самое интересное, — вздыхает Рюноскэ, качая головой. — Одними кошками дело не ограничилось. Ацуши удалось установить связь с одним тигром из бродячего цирка, который одно время гастролировал у нас. — Цирк Фрэнсиса Фицджеральда? — вспоминает Чуя. Акутагава кивает и продолжает: — Да. Ты знаешь, как Ацуши любил их представления. И не удивительно, что ему удалось подружиться с самим Фрэнсисом, если знать, что Ацуши нашёл лекарство для его жены. При этих воспоминаниях Накахара ощутил уже привычную смесь тепла и боли и усилием воли заставил себя сосредоточиться на разговоре. — Но тигр... Как? — Я не знаю. — Не знаешь? — восклицает Чуя. Нечасто от его друга можно услышать такие слова. — Во-первых это не моё ремесло, — Акутагава трет пальцами виски. — Во-вторых Ацуши меня просветить не смог, ибо не удосужился при жизни понять принцип, вместо этого просто смирившись с тем, что он так умеет. Все книги, которые я прочитал, дают чисто теорию, а насчёт нашего вопроса там сплошная путаница. Одни говорят, что это обычное накопление опыта и развитие духовной энергии в течение жизни. Другие говорят, что это совершенно нормально, если животные одного семейства. Третьи вообще утверждают, что если эта связь сопровождается снами и видениями, которые невозможно контролировать (а это и было у Ацуши), то подобные случаи можно считать не иначе как проклятием. Я не знаю, чему верить, и понятия не имею, каким образом у Ацуши ни с того ни с сего получилось перейти с кошки на тигра. Чуя смотрит потрясëнно на Рюноскэ, стараясь не думать серьёзно о третьем предположении про проклятие, и спрашивает: — Но кровь тигра ты получишь? Это точно? — Точно, — подтверждает Акутагава. — Я договорился с Фицджеральдом. Не стал лукавить, объяснил всё как есть. — И что он? Готов протянуть руку помощи слуге дьявола? — Накахара растягивает губы в ироничной, горькой улыбке. — Да, — не колеблясь, отвечает Рюноскэ. Чуя наблюдает, как лицо друга в одно мгновение превращается в застывшую маску, и понимает, что опять задел за живое. И за мёртвое, которое Акутагава вот-вот собирается вновь сделать живым. — А ты готов? — некромант прищуривается. Его серые глаза — две маленькие щëлочки, как у змеи или, скорее, дракона. У драконов ведь есть свой огонь, который они извергают подобно жерлу вулкана. Огонь, который горит в стократ дольше чёртовых костров. И Акутагава сейчас как никогда был похож на дракона, желающего спалить всё до тла. Чуя долго был заключён в оковы своего гнева, но про гнев Рюноскэ ему не следовало забывать. — Конечно! — Накахара тотчас оскорбляется такой недоверчивой манерой. — Моё горе тоже велико, Рюноскэ, но пойми, пожалуйста, что я боюсь, как бы всё не закончилось провалом. И давай начистоту, Ацуши никогда не позволил бы ради своего спасения так рисковать. — Но сам бы первым бросился в пекло ради других, — возражает Рюноскэ. — Мы обязаны быть так же преданны ему, как он был преданн нам. — Да... Да, безусловно, ты прав, но... — Чуя тяжело сглатывает и переходит на шёпот, будто шпионы бургомистра стоят прямо за открытым окном и ловят каждое слово изменников. — Но я боюсь. Никогда до всего этого кошмара не думал, что буду говорить такое, ещё и так частно, но это правда. Мы можем умереть. И наша смерть не будет лёгкой. — Мы? Наша смерть? — Рюноскэ удивлённо хлопает глазами. Чуя снисходительно усмехается. Глупый вопрос. Настолько глупый, что на мгновение его охватывает бешенство, но он подавляет этот порыв. Так же, как страх за себя, друга и тётю, которая может остаться одна, если всё полетит в тартарары. Так же, как боль. Так же, как вину за свою беспомощность что перед инквизиторами, что перед Рюноскэ. В голову ядовитой змеёй ползёт мысль. Скользкая, своей правдивостью заставляющая цепенеть. Все они больны. Все они давно отказались вменять голосу разума. Чуя наблюдает за этим, словно за огромным сражением, в котором оба командира дали приказ биться до последнего солдата. Накахара бывал в таких, он знает, как бесчеловечно долго это ощущается. Слышны крики, плач, мольбы, силы покидают, кажется, всех, но кровь продолжает литься рекой. И Чуя уже не думает, как остановить это, он думает, на сколько ещё его хватит. — Если тебя отправят на костер, меня бросят в огонь следом за тобой. Если с Ацуши какая-то неизведанная сила уберегла меня, то с тобой я сомневаюсь, что моим сбивчивым показаниям поверят ещё раз и отпустят с миром. Ты сам сказал, что они знают, где ты живёшь, а обо мне и говорить нечего. У меня на службе достаточно тех, кто хочет сжить меня со свету. Люди так невероятно жестоки, особенно, если им вбить в головы идею о чьём-то неведомом высшем благе... Я вижу эту жестокость изо дня в день, мой друг, и я... Я боюсь. Акутагава подходит к Накахаре, касается рукой его плеча, очень легко и осторожно, почти тут же отстраняясь, и подходит к столу, беря в ладони одну из маленьких свечей. Со свечки капает горячий воск, обжигая кожу, но Рюноскэ будто этого не чувствует. Он ждёт, пока друг обратит на него взор своих голубых потускневших глаз, и также шёпотом произносит: — Что, по-твоему, горит сильнее: свечи или костры? Его друг — мастер задавать странные вопросы, но этот точно самый странный на памяти Чуи. — Я бы ответил, что костры, но, полагаю, тут есть подвох. Рюноскэ тихо смеется, и от его смеха дрожит огонёк свечки: — Верно. Костры, говоришь...— он перестаёт смеяться и ставит свечку на стол. — Почему? Не думай о подвохе, просто ответь. — От него огня больше, — Чуя жмёт плечами. — И всё? — Рюноскэ пристально смотрит на друга, чувствуя, что тот недоговаривает. — Много огня значит смерть. Свеча — ничто по сравнению с костром. Конечно, если это обычная свеча, а не какая-нибудь колдовская, с помощью которой можно навести проклятие. — Свечей для наведения проклятия не существует, — снисходительно улыбается Рюноскэ. — Жаль, — цокает Чуя. — Тогда я точно за костёр. На лице Акутагавы мелькает странное выражение, которое Накахара не может понять, и тот отвечает едва слышным шёпотом: — Ну раз ты за костёр, то, — он резко задувает свечку и ставит обратно на стол. Наклоняется к другим свечам и тоже задувает. Пальцами тушит поочерёдно все, что стоят на полках с книгами и, когда ни единого огонëчка не остаётся, закрывает окно и занавешивает шторы. Комната погружена во мрак и Чуе становится как-то неуютно. Он не боится тьмы помещения, но не уверен насчёт тьмы в стальных глазах друга. — Свеча, конечно, не даёт столько огня, как костёр, но достаточно света, особенно, если она не одна. А свет безумно важен, Чуя. В темноте Накахара слышит, как Рюноскэ ищет что-то на столе, видимо, лучину, и вскоре одна и свечей на столе загорается. Тени расползаются по комнате, как-то вмиг наполнившейся теплом от этого маленького светила. Рюноскэ тоже меняется: мрак сходит с его лица, уступая место спокойствию, сталь во взгляде преображается в мягкую задумчивость. — Не столь важен источник света, сколько то, что он есть. Даже если это маленькая свеча, даже если это просто бумажный фонарик. Мы с тобой любили запускать их в небо в детстве, — маг улыбается Чуе так, как не улыбался очень давно. — Это таки лучше, чем если б всё совсем погасло. Чуя жалеет, что вообще начал этот разговор. Право, лучше бы помалкивал, тогда Рюноскэ, может, не подносил бы к его губам эту ядовитую чашу надежды. Накахара издаёт долгий дрожащий вздох, прежде чем заговорить: — Но бургомистр, инквизиторы, их сила... — А свет это разве не сила? — Рюноскэ подходит в плотную к Чуе. Пламя одинокой свечки отражается в его глазах, и Накахара впервые обнаруживает во взгляде друга нечто безумное. Это не помешательство в налитых кровью глазах бургомистра, это что-то не от мира сего, чему нельзя подобрать слова. Чуя ощущает тревожное покалывание в кончиках пальцев. Сердце сжимается, кажется, до размеров того воскресшего воробушка. Снова вспоминая тот день и то, что Акутагава добавил слишком много крови, Чуя задумывается, не напутает ли некромант что-то ненароком и в этот раз, но сказать о своей тревоге не решается. Рюноскэ ведь уже опытный, у него всё будет под контролем, не так ли? — Странно слышать от тебя такие речи. Ты ведь не светом, а кровью платишь за свою мощь. Некромант ухмыляется: — Я не о себе говорю, а об Ацуши, — ухмылка тотчас исчезает с лица мага при имени возлюбленного. — Ты знаешь, как я любил его. Только ты и знаешь. Ты знаешь, что он был той самой свечкой в моём маленьком темном мире, которая загорелась будто сама собой и погасла так рано. Они уволокли его в темницу и никого к нему не пускали. Я видел его с утра, счастливого, прекрасного, его глаза горели ярче солнца. Я не знал, что это утро было последним. Вернулся, а его уже не было. Его забрали у меня, Чуя. Как они посмели..... Какое они имели право отбирать у меня возможность быть рядом с ним, каждый день быть окружённым светом? Какое они имели право, Чуя? Накахара не знает, когда успел заключить друга в крепкие объятия. Он со всей силы сжимает плечо Рюноскэ одной рукой, а другую успокаивающе кладёт на тёмный затылок. Акутагава не плачет. Его просто трясёт. — Чуя, скажи мне, разве ж это справедливо? Они говорят о том, что такие как я не должны возвращать жизни, но такие как они почему-то могут эти жизни отнимать. Они говорят о вере, о любви к Всевышнему, но если их вера и правда любовь, то это любовь к чужим страданиям, — Рюноскэ выплёвывает последние слова, судорожно цепляясь за Чую. — Ты считаешь меня сумасшедшим? — Нет, Рю-кун. Ты не сумасшедший, — Чуя не лжёт, по крайней мере, он так думает. — Но ты возлагаешь на маленькую свечку слишком много. Наших с тобой сил может быть недостаточно. — Но мы живы. Это что-то да значит. В конце концов, мои покровители просто так не оставили бы меня, — Накахара не знает, о каких таких покровителях говорит Рюноскэ. Возможно, он должен спросить, но как-то не хочется. — В комнате было совсем темно, пока я не зажёг свечу. Нас двоих достаточно, поверь в это, — Рюноскэ говорит ровно и твёрдо, не кашляет, не хрипит, не задыхается. В эту минуту он кажется Чуе тем Рюноскэ, который был раньше. Рюноскэ, который не знал поражений. Накахара ничего не говорит и не отстраняется. Он смотрит на огонёк свечи. Мысли его, прежде полные будоражащих предчувствий беды, теперь пусты. Когда они наконец отпускают друг друга, Чуя достаёт бурдюк и выпивает всё содержимое несколькими крупными глотками. Акутагава фыркает и садится за стол. Накахара, захмелевший и желающий поговорить о чём-то менее тревожном, начинает рассказывать истории со службы, нередко весёлые, так что Рюноскэ слушает его с улыбкой, иногда вставляя пару слов, пока добавляет что-то в зелье, то и дело перемешивая его ложкой. Чуя следит за ним расслабленным взглядом, не желая смотреть на закутанный в плащ череп Ацуши. Накахара уходит, как только начинает вечереть. — Уже? — спрашивает Рюноскэ, но покорно провожает его до двери. — К ночи у меня могут быть гости. Сам знаешь, какие, — угрюмо отвечает Чуя. — Они ещё не устали так часто являться? У тебя никогда ничего нет. — Пока бургомистр думает, что есть, это продолжится. Да и, — Чуя тяжело сглатывает. — Лучше ко мне, чем к тебе. Рюноскэ не отвечает, только улыбается ему. Как-то странно светло, успокаивающе. После их разговора о свечах и кострах Накахара не намерен позволить страху завладеть собой, но он старается запечатлеть голос друга и его лицо в своей памяти навсегда, пока шагает домой. Может Рюноскэ прав, может, свечи действительно сильнее костров, но кто знает, что принесёт им завтрашний день? Сколько себя помнит, Чуя всегда восхищался колдунами и ведьмами. И сейчас, на закате ещё одного безумного, пропитанного запахом дыма дня он всё ещё восхищается. Пускай и не до конца разделяет, но восхищается верой Рюноскэ. Не той верой, что выворотили наизнанку и превратили в оправдание смертоносному союзу невежества и жестокости, нет. А верой, что огонь ещё может быть милостив.