трупные явления

было мило, как таку становился совсем игрушечным. из неуемной наседки, отчитывающей тову будто неспокойная мамаша, он легко перетек в состояние инструмента собственных истязаний, и похоже свихнулся на почве своей вины. все же, этого было недостаточно. тове нравилось разламывать его – будто под толстой подошвой берц трещат голубиные кости, будто кубики сахара вместо того, чтоб растаять на языке, хрустят на зубах, царапая эмаль вредоносной сладостью. быстро и больно, резко и безжалостно, вдохновительно – взрослые слезы редкие, а това заставлял его рыдать как ребенка со сломанным ночником. у таку была такая красивая пытка самим собой, и това чувствовал себя выше, това стоял и склонялся над ним, засунув руки в карманы, рассматривая живым глазом, не скрытым челкой в отличии от кровящего. бесконечные «мне так жаль» огненно завивались в улитке его ушей, и ощущались как выпитая водка, греющая трахею. това кормил его с рук, това поил его с рук, това гладил его руками, това смотрел на него будто на прелестное создание, как на музыкальную шкатулку с пляшущей балериной, потому что таку стал его расписным сосудом, требующим разбития.   – это не страшно, – говорил това с такой улыбкой, будто бы дул на ссадину. – ты же заботишься обо мне сейчас, правда?  и таку кивал. кивал с быстротой машущего хвоста у радостной собаки, смотря на тову так, что в его глазах отражались лики святых. това помнил, что таку был помешан на его матери. может быть, това впитал это с ее молоком и кровью – воздействовать на людей. может быть у таку просто была проблема и он нуждался в женщине, заменяющей его мать, поэтому и относился к майе коленепреклонно.  в любом случае, това мог давать ему лишь себя – лезвием в ладонь. чем больше была вина, тем слаще была расплата, когда он приземлялся таку на колени, стыдя за реакцию организма, но развивая ее до пика. твоя мама бы не обрадовалась, если бы узнала во что ты вырос. това прикусывал ему мочку, в ухо говоря «все хорошо», но «я доверял тебе», но «я не прощу тебя» – чем лучше было таку, тем хуже вещи он слышал и от этого диссонанса все тело сводило судорогой, и он так боялся кончить под страшные слова, а тове было весело – просто весело, как всегда, когда он играл со своими шрамами.  не сказать что целью товы было замучать таку до смерти и безумия. он особо не понимал что делает, просто нравилось наблюдать за метаморфозой таку, как с каждым днем он все более жалкий и растоптанный, боится его и боится себя, любит его и ненавидит себя, загоняет себя в волчий угол, медвежий капкан, ищет спасение в одобряющих прикосновениях, которые това применяет лишь для того, чтоб запинать таку еще сильнее. «ох, тебе это нравится?». това говорил ему какое он животное, не понимающее – что хорошо, а что плохо. и если таку не понимает, не признает себя плохим окончательно, то това ему поможет – това покажет его настоящее содержимое.  да, несомненно, прощать его мать – /это плохо, таку/. быть извращенцем, который хочет ебать и ебет человека, выросшего у него на глазах – это плохо, таку. смешивать отцовские чувства и пихание члена в объект этих отцовских чувств – очень плохо таку, и ты должен понимать, что у плохих действий часто плохие последствия, особенно если ты мягкосердечный и перепуганный, если тебя некому оправдать и некому защитить.  тове оставалось лишь подливать масло в огонь, жать то на газ, то на тормоз, играть в качели, хвалить и плакать, делать таку больно и говорить, что таку делает ему больно, и самым любимым приемом товы было делать вид что все хорошо, и в конце их ебли, когда таку готов был кончить, выскуливать, глядя в потолок, царапая таку спину, «пожалуйста, хватит меня насиловать». это было лучшее в мире зрелище, когда таку пытался сдержать себя, остановить себя в момент когда это практически невозможно, как он покрывался холодным, словно посмертным, потом, открывал рот как тупая рыба, выброшенная на берег, говорит «това» и говорил «прости», и това выжимал слезы, чувствуя себя произведением актерского искусства, будто где-то в глубине его души пробивались ростки из зерен, посаженых его матерью, возрождалась она сама, и тогда това понимал, почему власть над кем угодно такая восхитительная, пьянящая. конечно нельзя издеваться над больными людьми, но у таку был выбор не быть больным. в том, что он скатывался все глубже, не было особой вины товы.  в конце концов они начали закачиваться таблетками, и таку стал плавленным, болезненно-возбужденным, внушаемым как никогда, не в состоянии закрыть рот так, чтоб не стекали слюни.  практически идеальный, совсем такой как нужно, чтоб слушать с пустыми глазами, похожими на стеклянные, кукольные протезы, как това рассказывает о несуществующих событиях, о том, что таку его использовал под снотворным, что таку как все вокруг лишь хотел над ним надругаться, подобрался ближе для своего удобства, чтобы использовать тову в любой момент – и это не удивляло. как будто он проклят, и никогда в своей жизни не будет лучше мешка компоста и перегноя. хоть десять лет назад, хоть двадцать лет назад – он изначально гнил по чужой вине.   – спасибо, что стер эти воспоминания, – сказал това под непередаваемым таблеточным ощущением, будто его сердце бьется в обратном ритме. – но наверное это не помогло.  что бы было, если бы он помнил это всегда? он бы умер раньше? он бы выбрал что-то другое? он бы не сидел на превращенном в орудие пыток таку лбом ко лбу, вдыхая его дыхание, обтираясь об его автоматическую эрекцию, болезненно возбуждаясь от мысли что таку такой как все, что у товы не может быть социальных связей как у людей? он даже не знал, что хуже. возможно, конечной целью манипуляции было групповое помешательство, общее сумасшествие и двойной суицид сознаний, чтобы они ничего не помнили, чтобы они ничего не знали, чтобы они выживали на удовольствии, пока им хватит сил, на таблетках, сексе и алкоголе, как това жил до этого десять лет или больше, но еще жестче, чтобы подействовало быстрее, чтоб разьебало в крах, без права на возвращение. таку не возражал по поводу того, что его хотели утянуть за собой в могилу. возможно это было его собственным желанием. его очередным выбором, в котором больше никого нельзя обвинить – и тове грела сердце одна деталь. что в конце концов, это хотели сделать вместе с ним, а не с кем бы то отраженным в тове.