Зона Алигьери

      Башка трещит то ли от недосыпа, то ли от того, что этот Цзянь И, невзирая на общую атмосферу, безбожно, уже несколько километров пиздит, не затыкаясь. Видимо, так отвлекается от дороги — загружает мозг, чтобы телу легче было воспринимать нагрузку.              Рыжий вскидывает глаза и утыкается ими в прямо в широкую спину чернявого рядом с «Ч». Они идут в конце строя, не слишком близко и не слишком далеко друг от друга. По этому выверенному расстоянию, по фиксированной дистанции, вопреки родству, кажется, что их разделяет что-то невидимое. Очень давно и, возможно, уже необратимо.       На моменте, когда Цзянь рассуждает о том, почему яки и буйволы после глобального взрыва не скрестились в одного ебучего сатору-переростка, Рыжий не выдерживает:       — Они вообще знают, куда идут?       Цзянь затыкается, вскидывает бровь, искренне улыбнувшись.       — Конечно! У них есть карта!       — У вас, я смотрю, тоже, — говорит так тихо, чтобы услышали только эти двое, и кивает едва заметно на тетрадку, торчащую из сумки Чженси. Тот чуть озирается по сторонам. Прикрывает ее получше.       — Это не карта. Просто наброски, — отбивает Чжань.       Он нечитаемо смотрит на белобрысого и тот вмиг мрачнеет. Дальше они идут молча. Рыжий их гляделки на хую вертел. Понятно, что Цзянь не хочет поднимать скользкую тему, или не может, потому что этот запретил. Для Рыжего это значит ровным счетом ничего, кроме 10 минут относительного спокойствия и тишины.       Уже два или три дня непрерывного пути, а они не пересекли и половины пятого кольца. Мысли об этом вертятся в голове отрешенно, на фоне. Все чаще — о мальце. О том, почему этот ебаный ханди, будучи в непосредственной близости от Рыжего столько времени, так и не прикончил его к хуям собачьим. Зачем он выбрал тело ребенка — понятно. На него в случае чего никто не подумал бы, хотя кто-то все же умудрился внести в его досье те 12 убийств. Значит, кто-то об этом знал, кто-то видел и пообещал молчание, возможно, в обмен на собственную сохраненную жизнь.        Первый бригадир был прав — они лишь имитация людей. И имитация херовая, со стеклянными глазами, искусственными слезами, но почему-то такой отчаянно похожей оболочкой.       — Приборы показывают смерч чуть южнее курса. Переждем, — бросает в толпу высокий солдат со шрамом.       Все вскидывают головы, глядя на Буерака — мужчину средних лет, одного из тех, кто был на D-29 даже до «Ч». Говорили, что он застал даже те времена, когда Чэн был бригадиром и еще не занял верховный пост. Он знает о Зоне все — от десятого до четвертого кольца, последнего обитаемого места на этой проклятой земле. Он не учил местных солдат на рассказах о Данте Алигьери и сказках прошлой культуры, как делал Джокер. Зато придумал делить базу на «нижних» и «верхних», и сделал D-29 пристанищем моральных уродов.       Его взгляд мажет по Рыжему со сквозящим пренебрежением. Тот мрачно перехватывает рюкзак, косясь в сторону Цзяня, который шепчет, едва размыкая рот:       — Джи Те. «Буерак». Он с севера седьмого кольца.       — За каким хуем его тогда занесло на пятое? — буркает Рыжий ему в тон.       — Никто не знает. Говорят, отправили по обмену.       — Здесь недалеко заброшенные дома. Чтобы не наткнуться на кумо, сегодня ночуем здесь, — басит Буерак.       Кумо — кошмары арахнофобов всех времен. Мутировавшие пауки за десятки лет разрослись до получеловеческих размеров и из-за непосредственно близкого к радиации обитания приобрели способность плеваться кислотой, чтобы быстрее утихомирить жертву. Большие габариты теперь обязывали их искать дичь покрупнее, а не довольствоваться мухами, поэтому рядом с заброшками у четвертого спать было нельзя. Иногда по ночам они выползали в пределы пятого и оставались в подвалах зданий до наступления темноты.       «Ч» тяжким взглядом пригвождает солдат к земле, проходится по каждому. Общее настроение — смесь паранойи и истощения, — перетекает в нервозность по мере того, как над ними сгущаются тучи.       — Четверо на зачистку с крыши. Синица, Юй Динь, Алебастр, Рыжий.       Рыжий вскидывает глаза, слыша себя в списке. Оглядывает местность — Чэн кивком указывает на ветхое здание в 7 этажей через 200 метров от них, идеальная точка обзора. Чем ближе к концу пятого кольца, тем меньше высоток, а ближе к четвертому район и вовсе стремится к деревенскому.       Рыжий снова чувствует на себе взгляд. Знакомый, тяжелый, будто физически давящий на затылок. Не оборачивается намеренно — знает, чей.       — Я тоже иду, — будто в довершение подает голос чернявый.       — Не идешь, — бросает «Ч», даже не глядя на Тяня, но тот вдруг выступает вперед.       — Не боишься, что он может доставить проблем?       Рыжий сжимает челюсть чисто по инерции. Хочется дернуть этого высокомерного уебка за шкирку и прорычать, каких это проблем он нахрен может доставить, но Цю слишком холодно мажет по Рыжему взглядом и тот тушуется. Цзянь с Чжанем снова стремно переглядываются.       О чем — о чем, а об «ублюдке» Цзянь не знает, видимо, ничего. Либо это Рыжий видит не то, что нужно, но пока вырисовывается, что мразь он полная.       Чэн дергает бровью, безэмоционально оглядывает братца. Интересно, — мелькает в голове, — как много людей знают об их родстве. Должно быть, все, раз перед ним тут по струнке ходят, да и фамилией, наверное, светит направо и налево.       — Хорошо. Иди, но чтоб с крыши ни шагу. Узнаю, что свинтил, башку снесу, — холодно резюмирует Чэн.       Рыжий не видит лицо Тяня, потому что он стоит спиной, но воздух ощутимо густеет. Он оборачивается, взглядом мрачно цепляет полный набор «счастливчиков», которые проведут полночи, выцеливая нечисть в конце пятого кольца. Назначенные на зачистку, не сговариваясь, плетутся за ним. Рыжий замыкает этот ебаный паровозик.       Лагерь с солдатами остается позади. По темным улицам редко мелькают забкие пятна разрывающих аномалий. Если напороться на такую, расщепит на части. По счастью, они светятся и их можно увидеть даже в кромешной тьме. Хоть сейчас и не конец третьей четверти, разбирать дорогу все равно становится сложнее.       Забираются на плоскую крышу полуразрушенной пятиэтажки. Отсюда виден мёртвый город, где едва заметно копошатся тени выползающих из-под земли пауков. В темноте они образуют черную «живую» кашу. Без тепловых линз в винтовке отсюда их и не заметить.       Все расходятся по позициям и ложатся на холодный бетон через несколько метров друг от друга. Тишину нарушает лишь едва слышный щелчок затворов и свист ветра в разбитых стеклах соседнего дома. Первые полчаса проходят в молчании. Каждый выстрел — приглушённый хлопок — отвечает коротким воплем из темноты. Рыжий бьёт без промаха. Он ненавидит эту работу, но всегда делает её чисто.       Молчание первым нарушает Алебастр.       — Развелось тварей, будто чем их чаще бьешь, тем больше.       — Ага, — буркает Рыжий неохотно, старательно не вступая в диалог. Выцеливает еще пару: пауки-переростки, сцепившись в клубок друг с другом, плюхаются вповалку, раскинув длинные тонкие лапы.       — Зона исхищряется, как может, — кидает Синица. — Чем дольше остаетесь в здравом уме, тем выше риск в конце концов свихнуться.       — В этом нет смысла, — хмыкает третий, вроде Юй Динь. — То есть ты съедешь кукухой так или иначе.       — Так в этом и смысл, — клыкасто ухмыляется Синица, с озорством выпуская дробь. — Чтоб мы все здесь ебнулись к концу жизни.       — Если у кого психика послабее, ждать конца жизни не обязательно, — ухмыляется Алебастр и косится на Рыжего. Тот изо всех сил делает вид, что не понимает откровенного намека в свою сторону.       — Синица, Алебастр — на левую сторону. Два мутанта с торца.       Солдаты неохотно соскребаются с бетона, переглядываются, злостно зыркают на Тяня, но идут. Переговариваются о чем-то в полголоса. Юй Динь перехватывает винтовку и, завидев в темноте трех кумо, наперегонки несущихся к стене их укрытия, дергает вправо.       — Я сниму! — кидает Тяню. Тот кивает, выстреливает еще пару кумо на крыше соседнего дома и неожиданно ложится на бетон в метре от Рыжего.       Его напряженное дыхание ощущается, как свист над ухом. Остальные разгреблись по углам, они по центру. Рыжий намеренно не смотрит в его лощеную рожу.       — Думаешь, если в упор ко мне приклеишься, я не вытворю никакой фигни? Умудрюсь как-нибудь, так что зря на бетоне хуй морозишь.       — Не думал, что тебя беспокоит его состояние. Я польщен, — ровно выдает этот Тянь с незнакомыми интонациями в голосе, и вместо того, чтобы огрызнуться, Рыжий тормозит.       Уже понятно, что этот мудак базар не фильтрует, но в Зоне подобные шутки карались настолько жестоко, что при всей его выверенной пиздатости и блатном родстве он мог быть мертв уже раз триста. Просто за свой говеный язык. Рыжий едва ли открывает рот, чтобы пройтись по нему со всем известным жаргоном, но не успевает — Тянь, будто чувствует, хмыкает и, в момент становясь серьезным, мрачно говорит, выстреливая затаившегося под погасшей вывеской кумо:       — Я не считаю, что ты представляешь угрозу.       Рыжий мрачно отворачивается, наконец, утыкаясь в свою винтовку. В объективе видно, как из разбитого стекла двухэажного магазинчика на длинных лапах выползает тонкая, но живучая тварь. Выстреливает с чуть большим нажимом, чем планировал, и поэтому первый раз только ранит, а убивает уже со второго.       — Мне похуй.       — Патроны не бесконечные.       — На это тоже.       Синица с Алебастром громко ржут над чем-то и Тянь, зверски округлив глаза, приподнимается на локтях, оглядываясь назад. Алебастр напряженно косится на него и несильно бьет Синицу по спине, чтоб тот поутих.       Понимают без слов, надо же. Интересно, дело в родстве с «Ч», или в том, что от такой его рожи даже у Рыжего холодок по позвоночнику. Только он в этом хуй когда сознается — бегать перед чернявым на задних лапах в планы точно не входит.       — За чрезмерную растрату ресурсов солдаты жестоко караются, — чеканит едва слышно этот Тянь, вновь опускаясь на бетон.       — За этим ты ко мне и приебался? Патроны мои считать?       — Нет, — вдруг говорит этот мудак и поворачивается, долго глядя на Рыжего таким до идиотизма сложным взглядом, что тот снова едва не промахивается, но попадает идеально в цель. Кумо вдалеке падает замертво, вскинув все восемь отвратительно длинных лап.       — Хули пялишься? В ружье свое, блядь, смотри.       — Это винтовка.       — Какая мне наху…       — Знаешь, как часто на заданиях происходят несчастные случаи? — резко перебивает Тянь. Рыжий изгибает бровь и огрызается:       — Статистику не вел.       Проклятые паучары позабивались обратно в укрытия. Винтовки-то у них с глушителем, выстрелы не слышны. Так что, видать, это потому что солдаты допизделись и спугнули голосами оставшихся — скорее всего их еще столько же или больше.       — Часто, — давит Тянь, косясь на Юй Диня. Тот заканчивает отстреливать на своей стороне и бежит к двум другим на помощь.       — С крыш падали? Загрызали мутанты? Это должно вызывать удивление? — рыкает Рыжий, делая вид, что прицеливается, лишь бы не смотреть в чужие глаза, которые уже минуту пилят его профиль.       — Такое тоже происходит довольно часто, так что случайную смерть становится почти невозможно отличить от убийства, — спокойно говорит Тянь, и Рыжий уже не может не повернуться. Скалится:       — Ты заебал, псина. За кого ты меня…       — Я не о тебе, — отрезает Тянь, снова аккуратно косясь Рыжему за плечо, и тот какой-то левой пяткой понимает, что нельзя оборачиваться.       Отгоняет всколыхнувшееся чувство стремной вины где-то внутри, теперь, когда картина предстает в другом свете. По мере осознания, зачем этот мудак пошел за ним на самом деле.       — Я сам могу о себе позаботиться. Не думай, блядь, что мы теперь с тобой типа друганы и ты обязан прикрывать мою шкуру.       — Я уж точно не набиваюсь в друзья, четырнадцатый, и прикрывать тебя не обязан. Но, если тебя пришьют на первом же задании, придется искать тебе замену, а таких, как ты…найти сложно.       — Таких, как я? — мрачно уточняет Рыжий, старательно игнорируя «четырнадцатого» и отчего-то неприятный осадок после его слов.       — Которых никто не ищет. Потерянных.       — С хуев ты взял, что меня никто не ищет? — спрашивает Рыжий больше из праздного интереса, потому что это правда.       — Я на это надеюсь, — хмыкает Тянь после странной паузы, и внутри что-то необъяснимо щекочет.       Рыжий не успевает спросить, что значит это гребаное «надеюсь», как за спиной звучит голос:       — Вроде, все.       Хэ вскидывает глаза на солдата. Синица перехватывает винтовку, Алебастр делает два последних выстрела, кидая Юй Диню пару патронов, которые тот прячет в карман.       — Вроде или все?       — Все, — отрезает Юй Динь, коротко мазнув взглядом по Рыжему.

. . .

      Они пробираются обратно к заброшке, где обосновался лагерь, почти на ощупь. В очках ночного зрения идти по городу трудно, а фонари в этом районе включать опасно — помимо кумо, которые странным образом обосновались в подвалах, здесь водятся и прочие твари. У некоторых из них поразительное зрение и такой же слух.       Зона отторгает их. Всеми способами из возможных, словно она и правда живая.       Рыжий — агностик по своей природе, но знакомство с одним ебнутым культистом посеяло зерно сомнения, так ли все случайно в этом мире. Слишком он агрессивен всего лишь для тех, кто пытается выжить. Ведь естество местной флоры и фауны противоречит самой идее о продолжении рода любого из видов. Словно каждое живое в этом месте пытается самоуничтожиться за счет другого.       Переулок, по которому они идут, узкий настолько, что приходится идти друг за другом. Темно, как в заднице. Приходится полагаться на слух, поэтому когда мимо них резко проносится светлая вспышка, похожая на шаровую молнию, они едва успевают отшатнуться только из-за характерного шипящего звука. Юй Динь налетает спиной на стену, неосторожно задевая баки. Те с грохотом валятся друг на друга. Разрывающая аномалия уносится вглубь улицы и разбивается об кирпичную стену. Рыжий даже не успевает осознать, что они были в сантиметре от смерти, потому что оглушающая тишина пугает сильнее перспективы распещриться на части.       Тишина. И эхо, с которым звук падающих баков разнесся по всей округе.       Они все замирают, даже не дышат. Нельзя шуметь. Нельзя, блять, даже шелохнуться, или им всем хана. Хотя, если просто стоять — исход тот же.       Пиздец, пиздец, пиздец — в башке верещит все яростнее, дыхание становится сложнее контролировать, но, блять, надо, потому что оно тоже издает звук. Они нихуя не видят, но слышат слишком хорошо.       Глухой топот нарастает под землей, где-то сзади и в то же время совсем рядом, тянется из глубин бездонных подвалов. Везде — восьми, шестнадцати, двадцати четырех, тридцати двух, сорока лап, число которых взлетает в геометрической прогрессии так же быстро, как бледнеет лицо Алебастра. Юй Динь сглатывает и протирает мгновенно взмокший лоб, блестящий в темноте от пота. Рвано выдыхает. Переглядывается с Тянем, в отчаянии вскидывет брови, мечется взглядом по темной улице. Тот лишь успевает беззвучно одними губами сказать ему «успокойся».       И только тогда Рыжий впервые за эту минуту смотрит на его лицо. Оно ровное, как застывшая маска. И бледное настолько, что видно даже в темноте.       Рыжий сглатывает долбящее в горле сердце, аккуратно — до дрожи в напряженных мышцах, — перехватывает винтовку. Смотрит на него так, будто он должен знать, что делать. И когда Тянь мельком смотрит в ответ, — и вдруг задерживается на нем своими хищными зрачками, — доходит, что он не знает. Думает, соображает, выебистая псина, как выбираться из дерьма, которое обрушится на них через несколько секунд, и не подает виду, что ужас прокрадывается под кожу всем, и он не исключение.       Не показывает, что боится, как обычный человек. Держит ублюдскую холодную маску, даже если, возможно, жалеет, что пошел за Рыжим. Из-за Рыжего. Чтобы его не порешили на первом же задании, потому что «таких, как он, найти сложно». Рыжий теперь ему нихуя не верит. Пусть пиздит кому-то еще, но на это он больше не купится. Надо быть ебнутым на всю голову, чтобы из-за такого вызваться на зачистку добровольно.       И в следующую секунду, когда Тянь отворачивается и быстро переговаривается жестами на пальцах с Синицей, Рыжий понимает — он такой и есть. На всю, блядь, голову отмороженный.       Бесконечное молчание прекращается, когда Алебастр, не совладав с паникой, орет, что есть мочи:       — Хули мы сто…! — не успевает закончить, как над его ухом с оглушающим звуком разбивается окно и острая метровая паучья лапа безошибочно протыкает его насквозь.       Россыпь кумо валится сквозь осколки и табун пауков разбивает их четверку. Тянь дергает Рыжего вправо, в противоположную от лагеря сторону. Назад нельзя, чтобы волна не последовала за ними и не нашла убежище, от которого была задача этих паучар отгонять. Рыжий надеется, что Синица и Юй Динь не окажутся долбоебами и тоже не побегут к остальным, а найдут укрытие в другом месте. Такая волна порешит всех, если найдет их. Если они вылезли из подземелий, заваленных метро, или из катакомб, где у них, возможно, гнездо, то скорее всего, они не жрали очень давно.       В темноте на их пути валятся коробки, трещит древесина, гремят баки, которые они сносят, на адреналине забывая о шуме, который выдает с головой. Солнце уже село, кумо полуслепые на все 8 глаз, и только оглушительный гул, который они сами и создают, наводит их на след. Отстреляться — невозможно физически. С крыши этих тварей выцепить быстро и реально, но на земле шансы стремятся к нулю.       Остается бежать. Позволять хватать себя за руку мертвой хваткой. Пытаться не думать, что по звукам за ними гонится больше сотни.       — Пригнись! — орет Тянь из темноты, дергая руку сильнее. Где-то справа стрекочут паучьи челюсти, а на руке неприятно тянет что-то липкое.       Рыжий задыхается от бега, от тошнотворных мыслей о том, что именно прилипло к коже, и как близко была зловонная клешнеобразная пасть, пытается перестать считать, сколько лап щелканьем ударяются об землю, представлять, как эта тварь возникает впереди и перегораживает путь.       В лицо летят какие-то ветки, внезапно бумажки, что-то рассекает скулу мелкой царапиной, а затем они почему-то бегут вниз и сразу — наверх, по ступеням, через узкий лестничный пролет. Кажется, что ему нет конца, но через два, три, десять этажей они вбегают в какую-то большую комнату. Тянь с оглушительным скрипом толкает железную дверь и поворачивает круговой рычаг. Слышатся звуки многочисленных засовов, ударов железных механизмов. В ворота с той стороны с оглушающим ударом едва ли не до вмятины впечатывается многотонная туша. А потом тишина.       Они оказываются в кромешной темноте. Пульс в висках, в горле, в дрожащих от бега ногах. Вдруг справа что-то верещит на ультразвуке и Рыжий, не видя, а чисто на рефлексах всаживает лезвие в склизкую кожу. Тянь на пару секунд врубает фонарик, освещая сползающую по стене ящерку с ножом в брюхе, коротко мажет светом по остальному помещению и потолку — чисто. Гасит свет и оба, не сговариваясь, падают на пол от усталости.       Тишина наступает второй раз, только теперь окончательная и прерываемая свистящими выдохами.       Они лежат минут десять молча, без сил даже на то, чтоб повернуть голову. Рыжий пересиливает себя и поворачивается к стене, на которой красуется крохотное окошко под потолком. Единственный мало-мальский источник света. Глаза привыкают к темноте и различают какие-то картины, полки со статуэтками, замеченные еще под фонарем, и пустые пьедесталы в центре.       — Где мы? — хрипит Рыжий, откашливаясь и принимая сидячее положение.       — Считай…ммх…что в банке, — отвечает Тянь глухо, судя по звукам, переворачиваясь на бок или пытаясь встать.       Он снова зажигает фонарик, сразу светя Рыжему на руку, и вдруг хватает ее, дергая к себе, сдирая что-то с обжигающей болью. Рыжий не успевает даже ощетиниться, только мельком косится на красную кровящую кожу без верхнего слоя, смутно догадываясь, что с ним чернявый стянул токсичную паутину. Фонарь тут же гаснет.       — Какого хера?! — рычит Рыжий, вырывая конечность из цепких пальцев, и жмет к себе.       — Надо обработать, — невозмутимо отвечают из темноты.       — Себя, блять, обрабатывай! А ко мне свои грабли не суй.       — Ты не наложишь бинт одной рукой, да и смотреть на это лишний раз я не советую.       В его тоне лед, и пальцы у него ледяные.       — Мне на твои советы похуям. Думаешь, я не знаю, что ли, как ожог выглядит?       — Не знаешь, как выглядит ожог после кумо, — равнодушно парирует Тянь, — Насколько мне известно, на шестом их не водится, а дальше него ты не был. Зрелище не из приятных.       — Я видел, что кожа блядь, содрана.       — Это пока. Слюна кумо очень быстро разъедает плоть, особенно при контакте с воздухом.       Рыжий стискивает зубы, взвешивая. У него на прикосновения аллергия. Любой физический контакт в Зоне претит сам по себе, кроме разве что случаев, когда условия не оставляют выбора. Он, как никто, по рассказам бригадира знает, чем грозит слюна паучар даже в маленькой концентрации. Кожа, будто в подтверждение, начинает щипать с двойной силой.       Блядство. Блядство, блядство.       Рыжий отворачивается и, скрепя челюсть, выжимает:       — Делай.       Звук молнии на рюкзаке, шуршание медикаментов. А потом вдруг тишина и слова, от которых и без того переебанная нервная система Рыжего вопит на ультразвуке:       — Я передумал быть альтруистом, — хмыкает этот уебок, — попроси. Вежливость — это не сложно.       Секунда. Вторая.       Попроси.              Рыжего не разрывает от ахера только потому, что вся боль концентрируется в руке от запястья до локтя, в частности там, где оголенная часть без рукава пропиталась слизью. Это не укус, яд не попал в кровь, но субстанция приваривается к коже с каждым мигом все сильнее, приближая ужасающие последствия. А Рыжий просто стеклянно пялится в темноту на едва различимый силуэт.       — Иди нахуй, — выплевывает со всем омерзением, на которое способен, и выхватывает из чужих клешней аптечку.       Кажется, что выхватывает, а на самом деле — нет. Мудак держит намертво и даже не разжимает пальцы.       — Скажи «пожалуйста», четырнадцатый, — морозит Тянь своим голосом, и в нем начинают проступать едва уловимые нотки раздражения.              Словно его бесит, что Рыжий не просит. А он и не попросит — не у этого высокомерного ублюдка с до блевотины красивым ебалом. Что-то не дает, такое упертое и живое. Наверное, то же, что заставило его сломать последнему бригадиру нос и загреметь в ебучий D-29.       Проходит еще несколько секунд и Рыжий шикает от боли, не в силах сдержаться. Рука просто пылает, и теперь он действительно боится на нее смотреть, но молчит, сдерживая учащенное от жжения и адреналина дыхание. Пусть подавится, это вшивое «пожалуйста» Рыжий не скажет, кажется, даже если придется руки лишиться:       — Просто попроси, и я все сделаю. Попроси меня, — давит Тянь, когда Рыжий перестает дышать, чтоб не завыть и не спалить кумо их временное убежище, — Всего одно слово. Только одно.       Рыжий сгибается чуть ли не в позу эмбриона. По виску бежит дрожащая капля пота, и когда выдох уже превращается в свист, фонарь резко освещает кипящую руку. Рыжий случайно цепляет взглядом проваренную плоть — реально чуть не теряет сознание, но укол паники меркнет вместе с чужой цепкой хваткой. Тянь достает какую-то субстанцию, тянет к себе руку Рыжего, втирает холодными пальцами. Быстро, профессионально, будто миллион раз это делал.       — Бля! Сука…аххх…а… — шикает Рыжий, уже не в силах подавить голос. Жмурится до звезд перед глазами, глушит рвущийся галимый мат, хотя и осознает, что это просто выше его сил.       Будто сдирают кожу заживо, снимают, варят, хотя слой присохшей слизи этот чернявый содрал минут 5 назад.       — В чем проблема? — уже неприкрыто раздраженно шепчет Тянь, без выебистых усмешек, — У тебя от вежливости язык сломается?       Буквально на долю секунды в этом тоне мелькает что-то человечное. Рыжий молчит. Не реагирует на шквал ебанины из ответов, готовых выйти наружу. Просто прикрывает глаза, когда чувствует бинт на подостывшей коже, и позволяет чужим пальцам слегка приглаживать ее поверх повязки до ощущения теплоты. Спустя пару минут жжение постепенно проходит. Рыжий сдавленно выдыхает и чернявый встречается с ним взглядом.        Его глаза цвета серого неба, протоптанного и избитого временем асфальта. Всего серого и мертвого, что есть в Зоне, и всего, чего в ней нет. И чересчур аккуратные черты, будто выведенные художником. Такая рожа явно не для Зоны — природа, сучка, словно вкинула иронию в повседневное существование, в этот мир, в котором ублюдки носят лица богов. В мир, которому насрать на внешний вид его обитателей, потому что они обречены умереть молодыми — стариков в Алигьери так же мало, как синтезированных лекарств.       — Спасибо, — выжимает Рыжий, наконец, разрывая зрительный контакт.       Тянь хмыкает:       — А это слово ты знаешь.       — Еще знаю, как нахуй слать, — рычит Рыжий и вырывает руку из чужих пальцев, прижимая к груди, будто кто рвется отобрать ее.              Его бинт наложен идеально от локтя до самой кисти. На ладони другой руки красуется бинт на порезе, наложенный менее аккуратно, и уже пропитанный свежей грязью. Его Рыжий меняет сам, демонстративно отодвигая чужие пальцы. Нервно, раздраженно, дергано, будто еще немного — и ошпарится от прикосновения кожи к коже. Тянь надменно хмыкает, разваливаясь на полу. Смотрит из-под ресниц, как гордая блядина.       — Где мы? Относительно лагеря, — спрашивает Рыжий, покончив с бинтом.       — В паре кварталов к северу.       Так четко отвечает, будто в темноте на дороге можно было хоть что-то разобрать. Они неслись почти на ощупь, словно этот путь выверен и запомнен его телом до автоматизма.       Словно он был здесь раньше.       — Откуда ты знал, куда бежать?       — Был здесь несколько раз в походах на четвертое.       — Сбегал от братца? — спрашивает Рыжий с язвительными нотками в интонации. Так просто получается, потому что дорога, адреналин и ранение делают из его языка помело.       Ему похер. Почти.       — Просто сбегал.       — Не боишься, что я вас сдам? Вас всех, — спрашивает Рыжий неожиданно даже для себя. Хуй знает, зачем. Вопрос, недавно заданный белобрысому, приходит на ум как раз кстати.       Тянь ухмыляется так, что по позвоночнику бегут непрошенные мурашки.       — А ты сдашь?       Ледяной взгляд, и лицо ледяное. И полуулыбка морозная, словно приклеившаяся к коже. Рыжий пытается смотреть в глаза, но почему-то отводит их раньше, чем решает поберечь батарейки и вырубить порядком задолбавший источник света.       — Я не стукач. — роняет в темноту, приваливается к стене и вытягивает ноги.       — Я знаю.       Рыжий огрызается:       — Дохуя ты знаешь, я смотрю.       — Больше, чем многие, — серьезно говорит Тянь, — И это тяжело.       Рыжий не спрашивает, что он имеет в виду. Ему плевать — мозг еще не успевает отойти, перезагружается. На шестом кольце все иначе, хотя он и знал, что на пятом пиздец, но не думал, что к нему будет так охуенно сложно привыкнуть. Не думал, что увидит, как 12-летнему пацану отрывают башку.       — Рука болит? — подает снова голос Тянь, когда Рыжий уже надеется, что больше его не услышит.       — Час всего, блять, прошел. Сам догадайся.       — Я не об этом.       Не сразу доходит — речь не о паучьей слизи, а о порезе, который этот гандон сам же оставил.       — Хули щас-то уже? Терпимо, гноя нет, хотя нож ты врядли обрабатывал.       — Надо было действовать быстро.              — Иначе что? — резковато рыкает Рыжий, — Реально думал, что я ханди? То я у тебя мясник, то каннибал. Не дохуя ролей?       — Пацан был из вашей партии. Они ходят ста…       — Я знаю, что они ходят стаями. А еще знаю, как отличить их от людей, и отличил бы сразу, будь это кто-то с четвертого, в их естественной, блядь, среде обитания. Я знаю, кто они. И знаю, где их точно нет — на шестом, откуда я приехал. Так что я не ебу, почему пацан оказался одним из них, но не хочу об этом думать, потому что тогда…       Рыжий не договаривает, останавливая себя на мысли: потому что тогда все, что они знали о Зоне до этого дня, можно будет поставить под сомнение. В мире, который не изменяет своим законам, еще могло бы сохраняться подобие стабильности, но иной расклад способен просто свести с ума.       Они сидят в тишине с минуту. Рыжий не видит чужого лица, но отчего-то знает, что чернявый ублюдок пялится в упор, не моргая. Чувствует едва ли не кожей.       — Откуда ты все это знаешь? — спрашивает тот, будто в подтверждение.       — Не твое дело, — отрезает Рыжий, не желая затрагивать больную тему с бригадиром.       Они замолкают и больше не говорят. Рыжего срубает в сон быстрее, чем он слышит с улицы дикий жалобный вопль фокса, очевидно, попавшего в огромную склизкую паутину.

…

      Рассвет лижет лицо аккурат по глазам, и Рыжий морщится, зажмуриваясь. Щурится на крохотное окно, под светом которого как раз оказался, и перекатывается на бок, прикрываясь от лучей до смешного неожиданного солнца. Это редкость во всей Зоне в принципе, не то, что на пятом, среди высоток и серых густых концентрированных облаков.       Он оглядывается, садясь и на автомате подтягивая больную руку. Мимолетно косится на нее.Теперь, когда свет из мелкого окошка под потолком окидывает местность, представляется возможность рассмотреть эту сейфоподобную камеру, где они коротали ночь. Вокруг на полу под полками и тумбами разбросаны картины, какие-то статуэтки, цепи, медальоны — то, что считалось в прошлом мире драгоценностью, а в нынешнем не стоило ничего.              Прямоугольные бумажки грязным ковром валяются ближе к стене — валюта прошлого мира, еще до того момента, как любые финансовые отношения поработил чистейший бартер. В современном мире не было совсем никаких денег, тем опаснее в нем было не уметь договариваться.       Рыжий не умел. Возможно, именно поэтому он всегда оказывался по уши в дерьме, даже не стараясь.       Что-то справа щелкает и он отвлекается от разглядывания бесполезных украшений, дергая голову на звук. И только глядя на распахнутую дверь, понимает — рядом нет его. И вещей его тоже нет. Рыжий вытаскивает нож чисто по привычке — в Зоне его стоило держать ближе, чем портки, потому что патроны на вес золота, а иногда шанс не сдохнуть — это дело пяти ебаных секунд. Он осторожно выходит из железного хранилища, приоткрывает дверь и попадает в комнату, которую по меркам прошлого мира можно было назвать «гостиной». Тянь, услышав шаги, коротко оглядывается, отрываясь от своего занятия:       — Решил зарезать? Вот так с утреца? Подождал бы хоть, когда будем снова на базе, а то один ты вряд ли вернешься.       Рыжий прячет нож за пояс. Вглядывается в бумажки, которые Тянь перебирает с таким усердием, будто от них зависит чья-то жизнь.              — Смотрю, ты назад не торопишься. Решил подождать за книгами очередных мутантов?       Тянь хмыкает, сует в рюкзак пачку какой-то макулатуры и, морозно скользнув взглядом по Рыжему, направляется мимо него, в сторону выхода. Равняется с ним, слегка нависнув на долю секунды.       — Если бы ты спал чуть меньше, мы были бы уже на пути в лагерь, – Рыжий открывает рот, чтобы огрызнуться, но, не успевает, — Надо было забрать кое-что. Другого шанса может не представиться.       В этой комнате окна в пол, белая мебель, идеально белый паркет и серые стены. Все потрепанное временем, но будто упорядоченное. Даже слишком для того, кто бывает здесь изредка. Наталкивает на интересные умозаклчения — либо это чужое логово, и сюда вот-вот кто-то нагрянет, либо этот Тянь совершал «несанкционированный выход» не первый раз. То-то братец его так переживает, есть, за что.       Рыжий не ебет, зачем это делает. Оглядывает гостиную, ебаного Хэ Тяня с набитым рюкзаком, полным не только бумажек, но видимо прочего хлама отсюда. Складывает пазл и спрашивает реще, чем хотелось:       — Планируешь стать отщепенцем? Обустраиваешь себе гнездышко, чтобы в случае чего свалить от братца и тебя не нашли? Только, тебя найдут. Они всегда находят.       Он сглатывает, зачем-то снова вспоминая тот день, когда солдаты без церемоний порешили сына первого бригадира, когда набрели на его лагерь отщепенцев. Тогда Рыжий окончательно понял, почему его «второе» имя Джокер. За умение до последнего улыбаться этому миру в лицо, а потом просто пустить себе пулю в лоб.       Тянь почему-то долго смотрит Рыжему в глаза. Рыжий не трактует этот взгляд никак, потому что ему почти нет названия. Но сдвинутые в немом молчании брови говорят, что Рыжий близок к истине.

      — Почему ты так решил?       — Попал в точку? — хмыкает Рыжий. — Это просто омерзительно.       — Почему? — повторяет Тянь, пропуская оценку ситуации мимо ушей. И будто бы давит интонацией.       Давит сверху на Рыжего, самим голосом, воздухом, который выдыхает. Взглядом.       — Потому что слишком здесь все аккуратно для места, в которое наведываются лишь изредка, от случая к случаю. И, говоря, что пошел на крышу из-за меня, ты явно пиздишь. Тебе нужно было что-то в этой квартире. Ты что-то искал, и, судя по всему, нашел.       — Я не знал что Юй Динь снесет бак и нам придется прятаться от кумо.       — Ты бы итак съебал. Нашел бы способ. Потому что учитывая, куда ваш ебаный D-29 держит путь, другого шанса забрать то, что ты сунул себе в рюкзак, действительно может не представиться.       Тянь вздергивает бровь и вдруг минует расстояние до Рыжего настолько быстро, что тот не успевает вжаться в стену. Неожиданно нависает и, не вынимая рук из карманов, говорит над самым лицом:       — Такой ты проницательный. И что я искал по-твоему, как думаешь?       Рыжий молча стискивает зубы, толкает Тяня в грудь, но вместо этого напарывается на едва ли не стальные мышцы. Его колотит от близкой дистанции, от спертого воздуха. От непривычки. От того, что этому мудаку нарушать чужое личное пространство так же легко, как дышать.       — То, за что тебе башку оторвут. Не ебу, что именно, и не хочу. Не впутывай меня в это и отойди нахер, или трахею вырву.       Тянь не отходит. Лишь ближе напирает, и Рыжий в психах толкает его со всей дури, скаля зубы:       — Ты не понял, псина?!       — Так ты хочешь знать, что я искал? — невозмутимо спрашивает Тянь, склоня голову.       Сканирует. Рыжий сжимает челюсти и отворачивается.       — Хочу вернуться в ебаный лагерь и убедиться, что есть, к кому возвращаться. Не переживаешь за дружков своих?       — Удивлен, что за них переживаешь ты, — хмыкает эта рожа.       Рыжий не отвечает, только дергает рюкзак потуже, чтоб нахер не свалился в токсичном городе и не пришлось его окислителями вычищать.       — Не переживаю. Просто заебался смотреть на трупы.       — Много повидал?       Рыжий сглатывает, сжимает челюсть. Хочется огрызнуться, но у этого Тяня в глазах вдруг снова мелькает что-то, поэтому говорит честно:       — Много.       — А хочешь больше не видеть? — серьезно спрашивает Тянь, и будто борется с каким-то решением. Вглядывается в Рыжего, все тем же взглядом, как на дерьмо.       И в то же время — совершенно иначе.       — Че ты несешь?       — Если бы была возможность больше никогда не видеть трупы, что бы ты отдал за это?       — Я бы отдал все. Только, знаешь, в чем проблема? Единственный способ их никогда не видеть — себе нахуй глаза вырвать.       Тянь хищно облизывает Рыжего взглядом, пилит в переносицу, увязнув в мыслях, но после этих слов что-то в его взгляде разбивается. Затягивается, как мутная пелена и запирается обратно на 100 замков. И внутренняя борьба прекращается.       Он говорит:       — Зачем так радикально? Их можно просто закрыть.              Рыжему на миг кажется, что в его голосе сквозят нотки разочарования, но в следующую секунду Тянь уже равнодушно дергает лямку рюкзака, в последний раз оглядывает бело-серую комнату. Как ни в чем не бывало подходит к тумбе, что-то чиркает на дереве карандашом, ставит на эту надпись какую-то маленькую статуэтку. Рыжий наблюдает за этим, приоткрыв рот.       Не спрашивает, какого хуя это было. Просто молча следует за ним, и когда они, наконец, выбираются из многоэтажки, яркое солнце, такое редкое в этих землях, снова скрывается за тревожными серыми облаками.