Морфий

Морфий

Парню нужен кто-то, чтобы быть рядом с ним. Парень сходит с ума, если у него никого нет.

Джон Стейнбек

Этим всё должно было кончится. Он слишком долго играл с огнём, словно в запасе есть пару жизней. Внук британской королевы в Афганистане – это действительно плохая идея. Талибы грозятся прислать его домой по кускам или отправить на память уши. У Вилла подгибаются ноги, когда сухой голос с той стороны говорит, что Гарри тяжело ранен. Весь ужас заключается в том, что мальчиков с детства учат держать дистанцию. Никаких поцелуев, объятий, крепких рукопожатий и теплоты. Гарри играет в регби так, что ломает палец? Курит в туалете марихуану? Нюхает кокаин? Вилл говорит: “Держись от меня подальше”. Его пускают в палату на третий день. Хотя доктора не дают никаких гарантий. Его самолёт сбивают, он падает с высоты, парашют раскрывается только на половину. Его сутки ищут в пустыне по маячку. Хирург говорит, что он выживает чудом. Пресса пишет о всех скандалах с его участием. Он опять попадает на первую полосу. – Привет, – Гарри пытается улыбнуться. Он с детства делает так, чтобы не выглядеть слабаком. – Ты в порядке? – охрипшим голосом спрашивает Вилл. – Да. Конечно, да. Он всего лишь падает с горящего самолёта. Нету причины для беспокойства. Он даже не человек. Он набор запасных деталей для брата и принца Чарльза. На случай, если им срочно потребуется донор костного мозга или что-то типа того. – Доктор сказал, что всё будет хорошо, – Вильям садится на стул около кровати. – Завещание я составил. – Оно не понадобится, – резко говорит Вилл. – Тебя бы здесь не было, если бы я отделался парой ссадин. Со мной должно случиться что-нибудь страшное, чтобы ты обратил внимание. Гарри с трудом открывает рот. Он не в порядке, Господи, он давно уже не в порядке. Он сбегает в Афганистан, потому что не выдерживает давления. Он недостаточно умный для Итона, а вот для армии в самый раз. Вилл говорит ему: “Береги себя”, но слов часто бывает мало. Гарри не бережёт. Его жизнь не дороже жизни других солдат. Для Британии будет лучше, если внук королевы испустит дух на войне, а не в луже собственной рвоты. – Я не знаю о чём мы думали, когда разрешили тебе поехать. Ты к каждой игре в пейнтбол относишься так, как будто от её результата зависит будущее. После той истории с катером, когда Гарри левым коленом падает на гвоздь, торчащий из пола, они больше не принимают участия в играх Британской лодочной службы. Гарри не говорит ему, что повредил ногу. Он просто ныряет в воду, будто ничего не случилось. На берегу из артерии хлещет кровь. Секунды кажутся вечностью. Вилл перетягивает рану белой футболкой. Он такой же старомодный, как и отец, когда речь касается чувств. Он просто замирает от страха. Этот страх напоминает Гарри любовь. Такую же сильную и горячую, как после драк с четырьмя детьми Хью и Эмили в загородном доме. Это может быть битва при Ватерлоо или Верден... Гарри всегда бросается спасать Вилла, когда он зовёт на помощь. Гарри пинает врагов ногами, бьёт кулаками, душит, чтобы наследник мог выиграть время. Вильям не говорит: “Спасибо”, когда они ковыляют обратно в дом, но Гарри верит, что брат однажды тоже спасёт его, как в романе Джона Стейнбека. – Когда я смогу вернуться? – Гарри старается не закрывать глаза, чтобы казаться более полноценным. – Никогда. Ты никогда туда не вернёшься. – Это морфин? – Гарри сдвигает правую руку в сторону. – Не знаю. Я позову кого-то, если нужно что-то сильнее, – Вилл оборачивается в сторону дверей. – Не бросай меня, – просит Гарри. Авиакатастрофы должно хватить, чтобы отбросить тупые правила. Слабость можно списать на боль или на морфин, или на то и другое сразу. По щекам Гарольда текут слёзы. Такие же прозрачные и соленые, как у всех. – Тебе больно? – осторожно спрашивает Вильям. – Всё хорошо. Тревожная кнопка с той стороны. – Что у тебя с глазами? Гарри с трудом открывает веки, словно кто-то приклеивает ресницы. Так плохо ему ещё не было никогда. – Моё лицо не такое красивое, как твоё, – улыбается Вилл, намекая на то, что он может закрыть глаза. – Ты говорил мне, что я урод. – Ты не урод, – отрицает Вильм. Каких оскорблений они только не говорят, как сильно не бьют. Доводят друг друга до истощения, катаются по полу, как питбули. А после тяжело дышат, уставившись в потолок. – Я хочу вернуться. – Пресса уже написала, что это я отправил тебя туда. – Можешь взять меня за руку? Вилл не понимает намёков. Он с детства хочет, чтоб Гарольд пришёл к нему. Демонстративно, открыто, согнул колено и попросил. Кто-то шутит, что Вильям не сдвинется с места даже если на них нападёт медведь, а Гарри не станет ничего говорить. Они буквально созданы друг для друга. – Конечно, – голос дрожит. Вилл осторожно сжимает тёплую руку своими пальцами. Это морфин. Очень много морфина. У Гарри глаза, как у раненого оленя, – мутные и блестящие. Если бы Вильям мог, он бы всё исправил. Объяснил, что не нужно соваться в Афганистан. “С ним ничего не случится”, – говорит себе Вильям, когда самолёт исчезает в небе. Слишком самонадеянно, слишком холодно, они прощаются, как приятели, словно он улетает на выходные в Кёльн. Ещё в Итоне Гарри обещает забыть его, как пройденный модуль по английской литературе. Они братья в подвале под Хайгроувом, в клубе Н. Что может быть безопасней бомбоубежища в сельской местности? Они братья, когда один из них напивается так, что другому нужно его тащить. – Ты хотел учить людей кататься на лыжах, – напоминает Вилл. Он не уверен, что Гарри говорит ему правду, когда он спрашивает про боль. Его лицо становится напряжённым, а губы сжатыми. – Об этом не может быть речи, дорогой мальчик, – словами отца отвечает Гарри. – Ни для кого не секрет, что ты не тот, кто станет учёным, – он измучено улыбается, словно это его смешит. Каждый выпускник Итона мечтает услышать что-то такое. – Я думаю, что ты станешь хорошим инструктором, – растерянно отвечает Вилл. – Таким же хорошим, как ты и папа. “Армия – это как раз то, что нужно, дорогой мальчик”, – навязчивый голос пульсирует в голове. Его находят среди обломков, потому что с наследником может что-то случится. Дикий ребёнок (так его прозвали таблоиды) всё ещё нужен своей семье, как запасной костюм, который наденут, если первый придет в негодность. Боль нигде не начинается и нигде не заканчивается. Он просто из нее соткан. Гарри сжимает руку. Хочет отвлечься, боится не выдержать. Хорошо, что в Британии есть морфин, а то бы пришлось позориться ещё больше. – Гарольд, – Вильям зовёт его, словно они теряются в кроличьей норе, из которой не выбраться в одиночку. Вилл резко встаёт, чтобы нажать кнопку. Сирена доносится из-за стен. – Я вижу, что тебе больно, – это похоже на оправдание. Он столько раз отталкивает его, что молчание кажется логичной закономерностью. – Всё хорошо. Я же не кричу. – Сделайте что-нибудь, – просит Вильям, когда в палату врывается медсестра. После укола ему становится легче. Он разжимает зубы, начинает дышать ровнее. Боль отступает, Вильям чувствует это, потому что рука слабеет. Кипящее соперничество, напряжённая конкуренция, наркотики класса А. Он даже не спрашивает об этом, словно ждёт сообщений о том, что врачи не смогли его откачать. – Засыпай, всё в порядке, Гарольд. Это он должен был лежать на обломках горящего самолёта. Старшие братья не должны хоронить своих младших братьев. Хоть бы морфин не усугубил его тягу к наркотическим веществам.