Операция на горле

***

Сынмин приходит в себя уже поздно ночью. В палате горит лишь тусклый ночник, да свет уличных фонарей проникает сквозь незашторенное окно. Он полулежит-полусидит на специальной подушке и чувствует, что помимо общего болезненного состояния у него почему-то до онемения затекла левая нога. Он скашивает взгляд вниз и обнаруживает спящего на своем бедре парня с лохматыми черными волосами. Его голова очень тяжелая, а поза даже на вид кажется такой неудобной, что у Сынмина начинает ныть все тело. Сынмин неловко тянется, чтобы достать рукой до чужих кудряшек и запустить в них пальцы. Вот что имеют в виду, когда говорят, что друг познается в беде. У Сынмина есть друзья, некоторые даже со школьной скамьи, есть куча знакомых и других людей денно и нощно мелькающих в его жизни, но, когда случилась беда и ему потребовалась операция, — именно Со Чанбин приехал к нему в больницу ночью, наверняка отработав адское расписание, и теперь, вместо того, чтобы сладко спать в своей кровати, корчится на неудобном больничном стуле и использует ногу Сынмина вместо подушки. На животе было бы в разы мягче, но Чанбин знает, что так Сынмину будет больно и тяжело дышать, и поэтому делает все, что может для чужого комфорта. Ему необязательно быть здесь, и, на самом деле, никому не обязательно. Пока Сынмина обследовали, делали операцию, и пока в будущем у него будет восстановительный период, вся группа как работала, так и должна будет работать дальше без него. Никому не разрешали сюда ездить, всех загоняли до смерти, чтобы не отвлекались от производства контента. Но сейчас Чанбин здесь, и Сынмин с трудом может сдержать трепет во всем теле. Он нашел время и нашел возможность. Уговорил менеджера. Или наплевал на менеджера. Он сидит в палате Сынмина и спит в его ногах, и Сынмин так сильно ему благодарен, что, наконец дотянувшись до чужой головы, вплетает пальцы в волосы и легко сжимает, тяжело выдыхая. Он не может говорить. Не может петь. И не факт, что сможет. Прогноз врачей относительно восстановления голосовых связок был весьма положительным — голос он точно не потеряет, но сможет ли его голос быть таким, каким он был раньше? Сможет ли он звучать так, как звучал на десятках концертов? Сможет ли записывать песни, используя свой голос как инструмент с тончайшей настройкой звука и сотнями вариаций и перепадов тона? Никто не знает, и никто ничего не обещал. Ему нужна была эта операция, и он ее, конечно, сделал, но теперь его будущее так туманно, что он даже не знает, будет ли у него возможность видеться с Чанбином. Через месяц, через три месяца, через полгода. Если он не сможет петь, сможет ли он быть частью группы? Эта мысль в очередной раз проносится в голове, простреливая болью в темечке, но Сынмин отвлекается на шевелящегося парня. Чанбин поворачивает к нему лицо, и Сынмин понимает — он не спит. Глаза Чанбина красные и воспаленные, лицо опухло, и весь он имеет такой несчастный вид, что Сынмин на миг забывает, почему они вообще здесь оказались. Чанбин плакал из-за него. Лежал у него в ногах в больничной палате в час ночи и плакал, потому что с Сынмином случилась беда. Сынмин с трудом глотает ртом воздух, порываясь что-то сказать. — Не говори! — тут же вскидывается Чанбин, быстро вытирая глаза рукой. Сынмин и не может. Не сможет, даже если попытается. Чанбин все еще судорожно вздыхает, будто с трудом сдерживает новые слезы, трет глаза и прикусывает губы. — Черт, мне было так страшно. Минхо нашел статистику о том, сколько человек в год не выходят из наркоза при плановых операциях, и я просто… Ты лежал тут бледный, весь перевязанный, в капельницах. Такой маленький. Чанбин трясет головой и трет глаза активнее. Сынмин с мягкостью в сердце думает, что Чанбин забавный, когда плачет. Он весь становится похож на расстроенную булочку с надутыми губами и красными глазами. Сынмин не может не думать о том, что, несмотря на обстоятельства, он просто хочет его обнять. — И твой голос, — не успокаивается Чанбин, его собственный голос дрожит и хрипит и, если бы не контекст, это звучало бы волнующе, — я поверить не могу, что больше не услышу, как ты поешь. Я буквально ходил и ныл об этом не переставая, потому что это огромная потеря, для тебя, для меня, для фанатов. Но потом я подумал — да хрен с ним с голосом, а что если ты… Чанбин всхлипывает так отчаянно, что Сынмина прошивает дрожь. Он трясущейся рукой тянется к Чанбину, пытается зацепить, притянуть к себе, и Чанбин не сразу понимает, что он хочет, пугается, подпрыгивает на месте, пытается успокоить. Когда Сынмин, чувствуя ломоту в каждой мышце, все-таки тянет его к себе в объятия, Чанбин затихает и смотрит прямо в глаза. Он близко, но эта близость кажется обычной, не смущающей и не нарушающей границы. У Сынмина вообще нет границ с того момента, как он стал частью этой группы. Сложно держать границы, когда Чан забывает, что они не его щенки, Минхо забывает, что они все не его коты, а Феликс с Джисоном такие тактильные, что при эмоциональной перегрузке буквально как удавы оплетают других участников и держат в своих объятиях, пока их самих не отпустит. Сынмин привык быть потроганным, пощупанным, отшлепанным, а иногда и рандомно чмокнутым в попавшуюся под руку Джисону часть тела. Он привык. Но с Чанбином все по-другому. Сынмин тянет его к себе, прижимается губами к губам и слегка прихватывает своими нижнюю Чанбина. Отпускает. Прижимается лбом ко лбу. Губы Сынмина сухие, обветренные, обезвоженные, и, наверное, это не очень приятно — касаться его так. Но Чанбин смотрит на него еще болезненнее, чем раньше. — Сынмин… Наверное, он удивлен. А может и нет. Сынмин честно не знает, какие мысли вертятся в голове у Чанбина прямо сейчас, но он не отшатывается, не отстраняется, просто так же сидит рядом и печально, отчаянно смотрит. Все вокруг, да и сам Сынмин, думали только о том, что он может потерять голос. И только Чанбин подумал о том, что он может потерять Сынмина. Всего, целиком. Эта мысль, дошедшая почему-то с опозданием, так удивляет Сынмина, так терзает его сердце внезапным приступом острой привязанности к Чанбину. Он всегда к нему был привязан, но сейчас, боже, Чанбин боялся, что что-то случится с Сынмином, а не с его трудовой функцией. Сынмин хочет сказать что-то важное, что-то, что смогло бы выразить всю палитру его эмоций, но Чанбин качает головой. — Не говори, не надо. Он тянет Сынмина к себе и вжимает в свою шею. Сынмин вздрагивает на секунду, переживая о швах и том, можно ли ему вставать с подушки и сидеть в таком положении, но он забывает обо всем, когда Чанбин сдавленно говорит: — Я так рад, что ты в порядке. Сынмин не в порядке. Ему вспороли горло, поковырялись там железками, что-то вырезали. Возможно, его искалечили на всю оставшуюся жизнь. А возможно, спасли. И быть может, эта операция забудется через пару месяцев, потому что на самом деле все хорошо. Сынмин не знает, но сейчас он точно не в порядке. И порядка становится еще меньше, когда он, уже привыкший к запаху Чанбина, трущийся носом о его шею, беспардонно становится оторван от нее. Чанбин коротко смотрит на него и прижимается губами так же, как и Сынмин несколько минут назад. Так же прихватывает нижнюю. Сынмин опять начинает переживать, что его сейчас не очень приятно касаться, что он был под наркозом несколько часов, а потом хрен знает сколько валялся в отключке, что у него пересохло горло и он даже не знает, сколько прошло времени с того момента, как он почистил зубы. Его беспокоит тысяча вещей, а потом до него вдруг доходит. Он таращится на Чанбина с приоткрытым ртом так, будто впервые видит. Подождите-ка, что Чанбин только что сделал? Он, словно большой пес, сорвавшийся с цепи, кидается на Чанбина, тычется в него носом, губами, везде, куда достает, хаотично ведет руками по телу, по рукам, хватает, тянет, отпускает — и так по кругу. Он хрипит, потому что ему чертовски нужно уметь говорить прямо сейчас, но не получается, и от этого его лихорадит еще больше. Чанбин ловит его, стискивает, сжимает и пытается усмирить. Сынмин дергается под его руками, а потом затихает. Он вдруг очень четко осознает себя, полусидящим-полулежащим в больничной койке, вжатым в Чанбина, тёплого, большого и часто дышащего, видимо от испуга, от адреналина, от порывистых необдуманных действий самого Сынмина. У Сынмина так колотится сердце, что ему кажется, что Чанбин сквозь несколько слоев ткани должен это чувствовать. И слышать. Слышать, как сердце Сынмина ухает в тишине, разгоняя кровь, заставляя артерию на шее пульсировать так сильно, что в горле становится больно. Но постепенно тишина перестает быть оглушающей, Сынмин начинает слышать мерное дыхание Чанбина, звуки из коридора, шуршание одежды, когда он ерзает на месте. Звуки возвращаются в палату, и Сынмина отпускает. Чанбин обнимает его. Он рядом, он приехал, он никуда не уйдет. Сынмину хочется сказать, что все с ним нормально, но вместо этого он находит пальцы Чанбина и крепко сжимает их своей рукой. Пока что это его единственный способ поговорить, но Чанбин выдыхает и кивает, прижимая его к себе еще крепче. И, возможно, Сынмин правда приходит в порядок.

***

Сынмин распевается посреди гримерки, повышая тональность с каждой секундой. — Боже, какой ты громкий, — морщится Чонин, деланно отсаживаясь на пять сантиметров. — Не ругайся на него, — тут же защищает Сынмина Джисон, — знаешь, как я рад снова слышать эти его аааАААааа? Я чуть с ума не сошел, когда сказали, что ему операция нужна. Сынмин хмыкает и продолжает распеваться. Ему все еще нельзя петь в полную силу и все еще нельзя петь несколько часов подряд, как у них бывает на концертах, но потихонечку он приходит в норму. Он слегка скашивает глаза вбок. Там стоит, опершись на стол, Чанбин и не сводит с него глаз. — Да, но нам опять запишут толкер, где за вашими воплями опять ничего не будет слышно, — Чонин не сдается, а Хан становится в позу и начинает на повышенных децибелах отстаивать свое и чужое право распеваться так, как им комфортно. Сынмин садится рядом с размахивающим руками как мельница Джисоном и вновь смотрит на Чанбина, а тот закусывает губу, чтобы не рассмеяться. Губы у него мягкие. Сынмин знает. И язык мягкий и влажный, и он никогда не медлит, не просится, не проводит им по губам — сразу толкается внутрь, заполняя собой. Он заполняет собой всего Сынмина. От этой мысли, от воспоминаний внутренности обжигает горячая волна, и Сынмин неосознанно сжимает пальцы на бедре Джисона так сильно, что тот вскрикивает: — Ай, ты чего? Ногу мне оторвешь. А потом обнимает Сынмина всеми конечностями и укладывает голову на плечо. Чонин смотрит на них неодобрительно и уходит. Чанбин тоже смотрит неодобрительно. Сынмин знает, что он его ревнует. К живущим с ним Минхо, Феликсу и Чонину, к громкому и любвеобильному Джисону, к не упускающему возможность потискать Сынмина Чану. Даже к Хенджину, горячую увлеченность которым сам же изображает на камеру денно и нощно. Чанбин никогда не был жадным, но потом что-то случилось. Сынмин часто думает о тех днях, когда ему все еще нельзя было много говорить, издавать громкие звуки, смеяться, стонать. Он помнит, как Чанбин смотрел на него, когда Сынмин извивался под ним, мычал и закрывал рот руками, чтобы просто не орать в голос. Может, тогда все изменилось? Может, тогда Чанбин почувствовал, что не хочет делиться Сынмином ни с кем? Чанбин все еще сверлит взглядом их с Джисоном переплетенные руки и ноги, когда Сынмин, ухмыляясь, обращается к последнему: — Джисон-и, вот скажи, а кто твой любимый хен, м? — Ооо, — Джисон радостно хихикает, щелкает пальцами и машет парню, который снимает для них толкер, чтобы тот обратил внимание и подошел к ним поближе. Сынмин намек понимает — сейчас Джисон устроит шоу. — У меня не так много хенов, Сынмин-а. Но вот если взять Чана, то поскольку я был его первым потерянным ребенком, он мне получается не хен, а отец? Сынмин слышит вой Чана из соседней комнаты — тот явно услышал разглагольствования Джисона. — Потом идет Минхо. — Но он кот, — подсказывает Сынмин. — Да, точно, он кот. — Но он кото-хен. — Но больше кот, чем хен. Сынмин ржет вместе с Джисоном, видя, как стафф закатывает глаза. — И получается, Сынмин-а, что из всех хенов, мой любимый и единственный хен — это Хван Хенджин? Сынмин покатывается со смеху, даже Чанбин смешливо фыркает. Хенджин таращится на них из своего угла, сняв один наушник и не понимая, чего они так шумят. — А как же Чанбин? — орет им Чан. — А Чанбина я выбрать не могу. — Это еще почему? — Сынмин улыбается. — Потому что он твой любимый хен. Сынмин знал, что Джисон скажет что-то такое, что-то флиртующее, вгоняющее в краску и очень согревающее душу. Знал и специально его подначил. Чанбин наконец слезает со стола и идет на выход, бормоча: — Ну ты и трепло, Хан-и. — А чего такого? — орет ему вдогонку Джисон, — у нас слишком мало хенов, надо их распределять равномерно. — Мой любимый хен — Феликс, — встревает в разговор Чонин, — потому что вы все, кроме него, чокнутые. — Ну Ликс тоже хорош, он просто жалеет твою детскую хлебную психику. — Нет, он правда милый, а ты пошлый и громкий, а ты, — Чонин тыкает пальцем в Сынмина, и тот знает, что будет дальше, потому что буквально вчера Чонин вернулся с занятия по вокалу на тридцать минут раньше положенного, — ты извращуга, вот ты кто. И хен твой любимый такой же. Джисон смеется, дав пять Сынмину, и они оба продолжают валяться на диване и трещать ни о чем. Сынмину приходит смс от Чанбина: «Мне не нравятся конечности Джисона на тебе»

«А мне нравятся»

«И мне не нравится, что твои ноги закинуты на него»

«Почему?»

«Потому что мне нравится, когда твои ноги закинуты мне на плечи, вот почему» Сынмин издает смущенный смешок и, краснея, откидывает телефон в сторону. — Извращуга! — говорит одними губами Чонин, морщится и отсаживается еще дальше. Ну и где он в целом не прав, с удовлетворением думает про себя Сынмин.

***