Когда меня ты позовёшь.

      3 октября 1998 года. Санкт-Петербург.       Начинается томное вступление давней песни, и я вхожу в образ, с придыханием глядя в зал. Нет, даже не в зал. Я смотрю через него, стараясь представить безликий образ кого-то, кто был мне так дорог. Конечно, на ум приходит автор этой песни - Кузя, но в моей душе ничего не сжимается, и я прикусываю губу, что, кстати, должно быть сексуально.       В моей голове сразу всплывает родной образ моего мужа. Он затмил всех, не давая никому попытаться сделать хоть шаг к моему сердцу, потому что моё сердце давно уже стучит в такт рядом с его. В твоих глазах печать греха, О как она нас разделяет, И скорби ты не разделяешь, Любовь, как старая труха.       На самом деле, не то, чтобы у нас было всё плохо. Мы не видимся, от того и всё стабильно приемлимо в нашей жизни. У него гастроли, у меня гастроли, и нам некогда ссориться. Видимся мы лишь, чтобы выполнить супружеский долг, а потом безразлично уходим друг от друга, переговаривая по телефону уже с другими людьми. Поэтому, эта песня, как никогда, кстати. Ведь, не всё вечно в этой жизни… Я по осенним мягким тропкам Уйду неведомо куда, Пусть растекается вода Весенним паводком неловким.       Осень в этом году вышла достаточно одинокой, что хорошо играет на моём артистизме. Потому, что тут нет игры. Я проживаю одиночество не на сцене, а в жизни, от того люди с восхищением и идут на мои концерты толпой, заворожённо глядя на меня. Конечно, вернувшись на сцену, для меня это прекрасно, ведь аншлаг — залог успеха, если не полноценный успех.       Самое страшное, что, если бы всё получилось в 1996 или в том же 1997 — я бы пела потрясающие весёлые песенки, даже взялась за пробные песенки-дуры, дурманя всех своим счастьем в это непростое время. Но, песенка о беззаботной и потрясающей жизни спета за 2-3 года, оставшись отпечатком былой хорошей жизни, о которой мы мечтали с ним. А теперь… О чём он сейчас мечтает? Когда меня ты позовешь, боюсь, тебя я не услышу. Так громко дождь стучит по крыше, Все тот же запевала-дождь. Запевала-дождь, Запевала-дождь, Твой дождь.       Неосознанно, но, глядя на ливень, который мучает Питер беспрерывно, я провожу параллель со своим состоянием души и жизнью. Нет, я не жалуюсь. Я хорошо живу. Просто… Просто мне так… Мне так холодно и одиноко, как и людям под этим дождём. Иногда я хочу слиться с этим ливнем, дабы, наконец, избавится от потребности возвращаться в реальную и жестокую жизнь. Мне не хочется просыпаться рано утром, пить кофе не потому, что надо, а лишь для того, чтобы проснуться и почувствовать хоть немного себя живой. Мне не хочется думать о том, что он может быть с другой, обманывая меня всё это время. Мне не хочется отвечать на очередные вопросы о беременности, которые заставляют меня сдерживать порыв слёз, чувствуя внутри горечь и тяжесть. Мне... Мне много не хочется...       Наверное, если бы не пение, я бы погибла. Господи, спасибо, что имею возможность петь этим людям. В твоих глазах опять упрек, Как ты меня не понимаешь И скорби ты не разделяешь, Ты, как и прежде, одинок.       Ха, упрёк… Сколько этих упрёков было? Наверное, за сентябрь я выслушала столько!.. Иногда я даже удивляюсь, сколько может быть злобы в, казалось бы, светлом человеке. Его претензии настолько заезженные, что мне становится смешно. Упрекать меня в том, что я в компании других? А где же, интересно, ты, мой милый муж? Со мной? Или в компании своей свиты? Хорошая попытка обвинить меня в неверности, я оценила. Если бы немного посидеть с этими мыслями, должны выйти неплохие строчки. По крайне мере, хоть в чём-то это будет полезно. И по прошествии сезона Не сохраню своей мечты, Такой пустой и монотонной, Чтоб поскорей очнулся ты.       Мой голос чистый и дрожащий, от того я вижу восхищённые взгляды. Я обнажаю свою душу, друзья. Только здесь я могу быть предельно честна. А был ли ты честен перед мною в церкви?.. Когда меня ты позовешь, боюсь, тебя я не услышу. Так громко дождь стучит по крыше, Все тот же запевала-дождь. Запевала-дождь.       Когда звучат струны гитарного соло, я превращаюсь в одну из струн этого сексуального инструмента, выгибаясь, словно под пальцами умелого гитариста. Я — роковая женщина в этот момент, и чувствую себя не то чтобы вульгарно. Скорее, искушённо. От этого ещё больше аплодисментов, и я прям чувствую, как начинаю получать моральную разрядку.       Приоткрывая глаза, аплодисменты становятся ещё громче, и взгляды людей теперь не на мне, а где-то в стороне. Что происходит?       Я не успеваю даже повернуть в образе голову, как вижу кусочек букета, потом его, который, под такт музыки, ласково обнимает меня. И я плюхаюсь к нему в объятия. Да. Я в его объятиях. Да! Я отпускаю всё, что было внутри. Этот момент единения, который настал у меня сейчас, заставляет меня погрузится в реальную реальность, а не в придуманную, додуманную и представленную.       Я прижимаюсь к его груди, не сумев сдержать улыбки. Сколько надо для этого счастья-то?.. Разве я так много прошу, Господи?.. Когда меня ты позовешь, боюсь, тебя я не услышу. Так громко дождь стучит по крыше, Все тот же запевала-дождь. Запевала-дождь.       Он тянется за поцелуем, словно не может больше терпеть. Его возбудила эта ситуация не меньше, чем меня. Но, я прикасаюсь к его губам указательным пальцем, и проговариваю в микрофон, глядя ему в глаза: Твой дождь.       Я прикасаюсь губами к его губам, и нас охватывает то чувство, которое было между нами всегда — страсть. Я бы не сказала, что тут нет нежности — скорее, нежности тут не место. Просто не нужно.       Под потрясающее гитарное окончание, поцелуй перерастает уже не просто в чмок, а в ненасытность, попытку выпить друг друга до дна. Я не помню, когда такое было в последний раз, но, я чувствую его губы на своих, чувствую, как он меня прижимает, и как хочет спрятать в темноте от о всех, дабы никто не посмел даже взглядом меня окинуть.       Я почти забываю, где мы находимся, но Филипп неохотно отстраняется, улыбаясь мне во все свои 32 зуба. И меня это начинает злить не на шутку — что он себе позволяет! Что это было?!       Я фальшиво улыбаюсь, будучи готова убить его прямо здесь. Он видит моё состояние, и торопливо уходит, оставляя ещё один поцелуй в щеку и букет в моих руках. Поворачиваюсь к зрителю, и те неистово аплодируют.       У меня нет больше времени думать над этой шалостью, и я продолжаю дальше концерт, хоть и с ощущением спокойствия, что он рядом.       Я надвигаюсь на гримёрку, словно буря, ураган или всё вместе. Меня бесит мысль, что он выставляет даже такой интимный момент на публику, и радует, что он соизволил приехать. Я готова его разорвать от счастья и ненависти!       — Не впускать никого, — угрожающе говорю Коле, который охраняет моё уединение.       Иду ещё немного по коридору и уже стою у двери, которую сразу же и открываю.       — Ты бы ещё раздел перед всеми и отымел! — почти кричу я, взрываясь от возмущения.       — Что-то я не заметил, чтобы ты была против, — непринуждённо отвечает он.       Филипп сидит за гримёрным столом, опять роясь в каких-то бумагах. Он такой безмятежный и спокойный, что меня это тоже начинает бесить.       — Мне показалось, что тебе даже понравилось. Не так ли, Алла Борисовна? — он, наконец, встаёт из-за стола, ухмыляясь.       — Когда кажется, креститься надо, — я стою у запертой двери, скрести руки на груди.       — Иди ко мне, — Филипп протягивает руки, чтобы обнять, но я не иду ему навстречу.       — И не подумаю. А теперь дай отдохнуть, — я иду мимо него, но Киркоров прижимает меня к себе, не давая возможности вырваться.       — Иногда ты ведёшь себя как стерва. А я знаю, что ты не такая. В чём я провинился уже?       Стук его груди для меня, словно колыбельная, и я спокойно закрываю глаза, прижимаясь к нему.       — М? — вновь дал о себе напомнить мой муж, скорее всего, желая услышать ответы на свои вопросы.       Мне не хочется говорить о своих сомнениях и переживаниях, по поводу верности своего супруга, поэтому я лишь вздыхаю и произношу:       — Я просто устала. А ты не предупредил, что приедешь, поэтому я зла.       Это тупая отмазка, соглашусь. Не то, чтобы мне хватает предъявить ему те статьи, которые я регулярно читаю, и те телефонные звонки, которые я получаю каждую неделю от незнакомых женщин. Я не знаю, кто они эти женщины, и не просила узнать, хотя имею таковую возможность. Я просто не хочу знать, что скрывается за его гастролями. Я ревную, и ревность используется в нашей жизни, как приправа к блюду «секс». По крайней мере, я забыла уже, когда последний раз мы говорили об этом, как о проблеме, а не как о желании перепихнуться. Меня сжирает изнутри чувство ревности, но я ничего не могу поделать, так как доверие в наших отношениях давно перестало нормально существовать.       Несмотря на эти все проблемы, мы достаточно хорошо чувствуем друг друга. И я понимаю, что Филипп видит в моём ответе блеф, на который он усмехается:       — Поговорим, может быть?       Не знаю, откуда у него способность чувствовать мои потребности на данный момент, но, я отрицательно машу головой. Я доверяю ему, правда. Просто… Зачем ему это? Мы великолепно займёмся сексом и на этом всё. Дальше — формальности.       — Поехали в номер, — устало говорю я.       — Как скажешь, — он целует меня в макушку и отпускает.       Мне пусто и холодно, я будто возвращаюсь в своё прежнее состояние. Но, у меня хватает гордости, чтобы не сказать ему, что я хочу прижаться вновь к его горячему телу. Я не хочу показаться слабой. Разве ему нужна и так старая, да ещё и слабая жена?       Как только я подхожу к дивану, на котором лежит моя сумка, я слышу стук в дверь.       — Алла Борисовна, там семья Артемьевых, — отзывается Коля из-за двери.       Филипп с сочувствием бросает на меня взгляд, и я лишь закатываю глаза, представляя, сколько ещё тут надо просидеть.       — Я переоденусь и скажу, когда можно будет. Хорошо? — говорю я в ответ охраннику.       — Да, конечно.       — Ты попала надолго, милая, — смеётся Киркоров.       — Очень сочувственно с твоей стороны, — лишь фыркаю я, зная, что он, на самом деле, действительно сожалеет мне.       — Ты неисправимая женщина, Алла, — отвечает он, и хлопает меня по бёдрам, что меня заставляет улыбнуться.       Я сижу и курю, когда на меня направленны несколько любопытных и восхищающих взглядов. Я любезна и открыта, в меру, конечно же. Филипп рядом со мной, поглаживает мою руку. Честно, меня это расслабляет. Я не одна.       Вызванное моё состояние души тем, что я остаюсь одна, совсем не заключается в том, что Филиппа постоянно нет. Нет, это абсолютно не так. Я разбита и сломленная тем фактом, что ему интересней всего не со мной. Частые гастроли, вызванные желанием что-то показать и доказать всем — это я понимаю и принимаю. Будучи в его возрасте, я оставляла свою дочь одной, и даже плач моего ребёнка в трубку не заставлял меня задуматься вернуться домой. Но… Нет. Здесь нет оправданий ни мне, ни ему. Я точно так же топтала чувства своей дочери, как и он мои.       Просто, он обещал. Он обещал быть всегда рядом. Мы венчались с клятвой, что «в горе и радости». Гастроли — это, всего лишь, условность. Дело кроется в травмах, больном периоде нашего брака и взаимоотношениях.       Травмы — это наше всё. Не сочту, сколько раз мы ссорились за последний год, но каждая ссора заканчивалась травмой не в физическом плане — хотя, иногда бывало, — а в моральном. Его порой детское поведение выбивает меня из колеи. Настолько детское, что я порой задаюсь вопросом: «А зачем ребёнку ребёнок?». Не спорю, иногда я сама бываю эгоисткой, от меня этого не отнять. Иногда я сама себе противна до такой степени, что мне не хочется его мучить. Моя мудрость, возможно, и полезна ему, но он слишком молод. И дело не в возрасте, к сожалению.       Больной период нашего брака надломил нашу связь. Мы стали вроде и ближе — мы хорошо друг друга чувствуем, понимаем с полуслова, — а вроде и стали такими чужими… И я не понимаю, как это произошло. Наверное, я надломилась тогда, когда он сразу уехал, после… После выкидыша… Мне было больно настолько, что я была готова сравняться с землёй. Я была уязвимой, хотя, с моей репутацией это никак не вяжется. Но, тогда он испугался. Он струсил, хоть и делал попытки быть рядом, присылая мне шикарные букеты моих любимых полевых цветов.       Я не виню его, нет. Ни в коем случае. Была бы я на его месте, то даже не осмелилась попробовать со мной замужество. Я слишком стара для него. И, опять же, дело не в возрасте.       Чувствую лёгкое сжатие руки, и непроизвольно улыбаюсь. Филипп чувствует, что я где-то далеко в мыслях, и решил отвлечь, дабы я тут не надумала дум опять.       Когда «супер-пупер важные люди» уходят, мы остаёмся одни. Я продолжаю курить, а он заботливо складывает мои вещи в сумочку.       — Попросил Толю подъехать к чёрному входу, но он тоже весь переполнен, как и главный. Поэтому, — он вздыхает. — Придётся через главный.       — Да ладно, ничего страшного, — машу я рукой. — Я просто хочу в номер.       Подхожу к нему, утыкаясь ему в грудь.       — Я с тобой хочу в номер, — я чувствую этот невероятный аромат его одеколона, и уже теку, как очередная его фанатка. — Ты насколько приехал?       — А я с тобой надолго, — он тихо смеётся, обнимая меня в ответ. — Поедем вместе в США. Там и разойдёмся.       — Прям уж навсегда? — кокетливо поднимаю рыжую бровь.       — Не дождёшься, — лыбится он.       Потом я заваливаю его вопросами, как он доехал, дабы убедится, что всё в норме. Всё же, эти самолёты меня бесят, и я всегда переживаю, чтобы не было между нами.       Хоть и мы обсуждали по дороге в номер, что сначала я отдохну, но, как только мы переступаем порог шикарного номера, как я тут же набрасываюсь на него.       — Маска «холодной леди» снята? — спрашивает он, отвечая на поцелуй.       — Если ты сейчас не заткнёшься, я тебя свяжу, обещаю.       — Разнообразие никогда не помешает, — улыбается Филипп.       — Напомни это мне, когда я поставлю тебя раком.       Больше он ничего не говорит. Ха, а это работает. Надо запомнить.       Я прижала его к стене, заставив наклонится к себе, руками снимая его кофту. Его грудь. Я оторвалась от желанных губ, скользнув по подбородку, шее, ключицы, дойдя до места, которое заставляет затаить дыхание. Эти волосы будоражат моё и так возбуждённое сознание, и я вновь притянула Филиппа к себе за шею, целуя пухлые губы. Неважно, какие проблемы вне этой страсти. Мне хочется вникнуть в него, слиться воедино и забыться. Всё ещё держа меня за талию, он поднял меня с земли, не отрываясь от моих губ, и я обвила ногами его талию. Мои руки сомкнулись на его широких плечах, пока он нёс меня к кровати. Он хочет того же, что и я. Хотя, это неудивительно.       Филипп стянул с меня платье, кинув её к моему леопардовому пальто, и расстегнул кружевной лифчик. Его губы нашли мои вставшие соски, и я выгнулась, стараясь прижать как можно ближе к себе. Поднявшись на колени, меж моими раздвинутыми ногами, он уставился на моё тело, на котором присутствовали чёрные трусики и чулки. Я видела, как он, сглотнув, начал расстёгивать ремень. Его руки слегка дрожали, а у меня пересохло в горле.       — Подожди… — мои пальчики остановили его действия. — Я сама хочу.       Я расстегнула пуговицу на его чёрных брюках и медленно потянула вниз молнию. Он вздохнул, и я сделала то же самое, глядя на него. Я провела кончиками пальцев по поясу его трусов, контраст между текстурой ткани и текстурой его разгорячённой кожи опьянял. Я была готова простить ему всё, что он сделает. Я готова была на всё.       Когда дело касалось постели, все прежние обиды оставались сущими пустяками. Была лишь единственная цель — доставить друг другу удовольствие, станцевать этот дремучий танец любви и поддаться искушению. Мысль о том, что прячется за этими боксерами, дурманила и завлекала недетский интерес, хотя я знаю его тело вдоль и поперёк. Но, мне всегда его мало. Всегда…       Филипп был возбуждён, и один его вид заставлял расставить ноги. Эти цыпочки, которые постоянно бегают вокруг него, бедные и несчастные. Они даже не представляют, на что он способен. Или знают…       Я стянула с него боксеры и начала гладить его член, на что он выпрямился, вздохнув, откинув голову назад. Чувствуя, как он затвердел и стал ещё больше под моим прикосновением, что-то сломалось во мне. Мне хотелось этого настолько, что, кажется, я была готова раствориться на этой постели.       Мне уже кажется, что не было этого месяца разлуки. Месяца отношений по телефону. Месяца одиночества. Что это случилось не со мной. И что он всегда рядом, всегда со мной. Знал бы он, как я умирала без него, плача от чувства одиночества, в кругу веселья. Знал бы он, что слёзы на сцене — это не образ…       — Я хочу тебя, — хрипло шепчу я, жадно глядя на член, переводя взгляд на его глаза. — Сделай так, чтоб я визжала от удовольствия, Киркоров. Оттрахай меня так, чтобы эта кровать скрипела, словно она вот-вот сломается.       Он удивлённо смотрит на меня, а я стараюсь этими словами вызвать у него интерес. Я люблю нежность, но не сейчас. Нежности — это хорошо, но мне нужна эта дикая связь. Иногда я думаю, что это не он секс-машина, а я.       — Так сразу? — Филипп немного обескуражен.       — Я за этот месяц наших телефонных отношений нахлебалась этой прелюдии вдоволь, — говорю я, а он ухмыляется.       Когда под нами начинает скрипеть кровать, а изголовье целуется со стеной, я не сдерживаю стоны удовольствия, и мой голос наверняка слышит каждый по соседству. Киркоров прибегает к методам, которые меня до жути заводят — он слегка придушывает меня, при этом качая своими бёдрами так быстро, что у меня сносит крышу. Я словно под кайфом. Как бы это банально и мыльно не звучало, но он мой наркотик. А я, словно наркоманка, не могу без него. Чёртов ад…       Мы быстро меняем позу, и я уже стою на четвереньках на краю кровати, пока он направляет свой член в меня. Шлепок по моей заднице настолько возбуждающий, что я готова кончить уже.       — Не смей, — говорит мой муж, и я просто схожу с ума от этого хриплого голоса, с нотками доминирования.       Я подчиняюсь. Не потому, что я предприняла для этого что-то. А потому, что он остановился.       — Я не могу так, — рычит он, и тут же вновь переворачивает меня.       Филипп становится на колени меж моими раздвинутыми ногами, сгибает колени, ласково поглаживая мои ляжки.       Мне так приятно, что я еле сдерживаю слёзы. Эта забота, проявление чувств, которые он не может контролировать, меня возвышает и делает сильнее. Не передать это словами — это слияние душ, которое обогащает меня и исцеляет. Возможно, это, может быть, самовнушение. Но, мне так хочется верить, что эти чувства настоящие, а не просто расписанные давним давно в его памяти действия.       Пока его язык возносит меня до небес, я закатываю глаза от удовольствия. Наверное, после всех наших событий, секс — это единственное, что осталось между нами. Мы можем быть в нём открытые, не пытаться «быть выше другого», а просто быть настоящими, поддаваясь чувству любви. Не знаю, продержит ли Филипп ещё столько времени на наших эмоциональных качелях, в виде брака, но, мне бы хотелось, чтобы это продлилось, как можно подольше.       Я ухожу в забвения, когда волна оргазма накрывает меня с головой. Мои мысли испаряются, тело — дрожит. Я превращаюсь в податливую кошку, которая ластиться под каждое движения хозяина. Была ли я такая с предыдущими? Мне хотелось такой быть с ними. Но, к сожалению, для них это был, так сказать, «рабочий секс». Не то, чтобы меня это не устраивало — мне было хорошо, и я не задумывалась о другом или в попытке сравнить. Но, наверное, с Филиппом я ощутила, что, в первую очередь, я — женщина, а не «легенда российской эстрады».       Хотя, в начале наших отношений такой я и являлась. Он не знал меня так, как сейчас, и был влюблён в образ на сцене, а не в человека за этой гримасой. И это нормально, потому что я тоже не относилась к нему должным образом — я насмехалась над его статусом, над попытками привлечь моё внимание своими тошными песнями о бесконечной любви. Над ним. Просто над ним. Хоть и мне очень хотелось такого ухаживания, о котором я мечтала ещё с малых лет. Он был эдаким принцем на белом коне, что, конечно, совершенно не подходило мне — я ценила дерзость и нахальство, неприкрытое безразличие, что меня до ужаса привлекало, и ещё много отрицательных черт в выборе «сожителя». Филипп был первым, кто относился ко мне именно так: нежно, ласково, влюблённо. Он не боялся своей любви изначально, и нёс её на протяжении многих лет, не утратив чувства, а ещё больше прибавив.       Поэтому я его не виню за то, что сейчас происходит. Сказке всегда приходит конец. И самое страшное, что он это понимает ровно также, как и я. Но, пока мы можем прощать друг друга в пылких объятиях, главная катастрофа может уйти на задний план. А дальше — как карта ляжет.       — Я люблю тебя, — шепчет он, будто видит мои сомнения, и целует меня в шею, медленно поднимаясь к губам.       — Я сильнее, — так же шёпотом отвечаю я, обнимая его за плечи.       В эти слова я вкладываю больше, нежели чувство. И, к моему счастью, он это понимает, прижимая меня к себе настолько сильно, что я не имею возможности вырваться. Это и к лучшему, на самом деле.       Потом мы долгое время просто целуемся, не обращая внимание ни на что. Я представляю, как рады наши соседи по номерам, что мы, наконец, на некоторое время заглохли.       Я ласкаю его лицо, чувствуя, как его ночная щетина царапает мои ладони. Меня это забавляет, и я улыбаюсь.       — Я поднял тебе настроение? — спрашивает он, взглянув в мои глаза.       Его голос бархатный, страстный и статный, ласкает мои уши. Я готова расплавиться прямо сейчас.       — Это ещё кто кому, что поднял, — невзначай провожу ноготком по эрегированному члену.       Потом мы поменялись местами, и уже я была главной в этой гонке. Глядя на него свысока, я видела, как он восхищается моей фигурой. Конечно, блять. Сидеть на одной водичке с сигареткой — то ещё занятие. Но, ради этого взгляда, я готова и дальше мучить себя изнуряющими диетами, что, кстати, не нравится Филиппу. Он никогда не был против моей полноты, и смотрел на меня так же влюблённо, как и сейчас. Я стараюсь быть ровней своему мужу, показать, что я бабушка лишь по статусу.       Я чувственно двигаю бёдрами, не ускоряясь. Этот медленный танец сводит его с ума, и он ложится на подушки, держа меня за бёдра. Ложусь на него, всё ещё медленно вращая попой, и провожу языком вдоль его шеи, к подбородку. Я чувствую, как его член дёргается, сигнализируя о том, что он уже совсем близко к извержению, о чём Филипп меня и предупреждает:       — Аллочка, — он хмурится, пытаясь продержаться дольше, но, я возвращаюсь в сидячее положение и наращиваю постепенно темп.       Проходит пара секунд, и он сдавленно стонет, а по моему телу разливается тепло. Я уже вновь перехожу на медленные движения, выдавливая из него «все соки». Он всё ещё оставался во мне, когда я легла ему на грудь, продолжая быть на нём. Пока Филипп восстанавливал своё дыхание, приходя в сознание, я просто наслаждалась моментом близости. Мне было хорошо, и стук его сердца лишь дополнял мой комфорт. Иногда так хочется просто так полежать с ним, зная, что он никуда не спешит, и целый день проведёт со мной. Но, это работа, и я вынуждена это понимать. К сожалению…       Наше дыхание устаканилось, и он обнял меня, зарываясь пальцами в мои волосы. Мой муж знает, как я не люблю, когда меня трогают за волосы, но, ему это позволено. Всё же, как никак, венчанные люди!       — Живой, герой? — я поцеловала его в грудь, прямо над сердцем, и Филипп хихикнул.       — Да после такого, я готов марафон целый устроить!       — Ну-ну, — смеюсь я.       Филипп позже встаёт, чтоб принести салфетки, и вытирает остатки спермы с внутренней стороны моего бедра.       — Принеси сигареты мои, — прошу я. — Они в сумке.       Потом мы курим, лёжа на кровати. Точнее, он лежит на кровати, а я — на его груди. Не знаю, с чего у меня такая мания лежать именно на его груди, но так я чувствую себя более спокойно.       Дым сигарет поднимается к потолку, и я пытаюсь разглядеть в нём что-то. Мне хочется видеть в нём ответы на все мои ранее поставленные вопросы, но дым просто расходится по комнате, становясь невидимым, рассеивая мои надежды. Филипп молчит, явно думая о своём. Готова поспорить, что он тоже думает о нас. Иначе, мы бы не молчали, как партизаны.       Но тут, неожиданно для меня, он осмеливается спросить:        — Поговорим?       Для меня это очень внезапно, и я даже забываю, на время, как дышать. Но, быстро беру себя в руки.       — О чём? — будто не понимая, спрашиваю я.       — Я же вижу, что, что-то не так. Поговорим об этом? — он спокоен, медленно поглаживает мои волосы, стараясь меня расслабить.       — У меня всё хорошо, — жму я плечами, и втягиваюсь сигаретой. — А у тебя?       — Не понимаю, почему ты бежишь от этого Алла, — вздыхает Филипп. — Я стараюсь достучаться до тебя. Ты ведь знаешь, что я хочу тебе лишь счастья. Чтобы не случилось.       Я знаю это. Хоть и, конечно, мы часто ссоримся, проклиная друг друга на долгие годы, но, это всего лишь слова. Никаких реальных пожеланий нет в этом, как и с его стороны, так и с моей. Но, я не готова. И не знаю, буду ли я вообще, когда-то быть готовой полностью открыться ему. Ему не нужны эти проблемы.       — Давай спать, — я встаю с его груди, прикрывая свою наготу простыней, и тушу сигарету. — Я устала.       Я слышу, как он обречённо вздыхает, и подчиняется моей просьбе. Мне искренне жаль его чувства, и, возможно, я была бы готова открыться. Но, уже слишком поздно, чтобы там не говорили.       Да, я вновь струсила. Я вновь молчу. Я вновь закрываюсь в себе, не впуская никого. Я… Мне жаль. Но, мне ничего не поделать с этим. В твоих глазах печать греха, О как она нас разделяет, И скорби ты не разделяешь, Любовь, как старая труха…